Текст книги "Победоносцев. Русский Торквемада"

Автор книги: Александр Полунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 26 страниц)

Глава четвертая
ВСЕРОССИЙСКИЙ НАСТАВНИК

«Люди, а не учреждения»

Характерной чертой правительственного курса, проводимого в России после прихода Победоносцева к власти, была, по оценке многих современников, его отчетливая идеологическая окраска, связанная со стремлением верхов наполнить его определенным символическим содержанием. Значительно более заметной, чем ранее, стали роль церковных институтов в общественной жизни, настойчивая апелляция к религиозным ценностям и традициям исторического прошлого. По словам современника описываемых событий историка Бориса Борисовича Глинского, противники Победоносцева в эти годы с неудовольствием заявляли, что «в воздухе запахло ладаном и постным маслом и московско-византийские идеалы начали вытеснять идеалы западноевропейские»^{308}. Вернуть общество к «московско-византийским идеалам» должны были развернувшиеся при Победоносцеве наращивание численности приходского духовенства, строительство новых храмов и основание монастырей, поощрение создания братств – союзов клириков и мирян с просветительскими, благотворительными и миссионерскими целями. Священникам вменялось в обязанность чаще произносить проповеди, проводить с мирянами внебогослужебные беседы. Синодальные типографии, деятельность которых была существенно реорганизована обер-прокурором, издавали миллионы экземпляров книг, брошюр и «листов» назидательного содержания, предназначенных главным образом для народа^{309}.

Повседневная жизнь больших городов, подвергшаяся далеко зашедшей секуляризации, вновь должна была подчиниться строгим церковным правилам. Касаясь этой стороны деятельности Победоносцева, один из современников заметил, что тому «хотелось бы видеть Россию громадной обителью, где жизнь прилежно и строго налажена суровой властью благопристойных старцев»^{310}. С 1885 года вводились дополнительные торжественные вечерни по праздникам и воскресеньям, хозяева промышленных предприятий под страхом наказания не могли требовать от православных работы в эти дни. По настоянию обер-прокурора были запрещены музыка, венки и знаки на похоронах как «обычай, чуждый уставам Православной церкви… соблазнительный для религиозного чувства и народной нравственности»^{311}. Вблизи храмов воспрещалось открывать питейные заведения и даже строить здания мирского назначения. Победоносцев настаивал на отмене общественных увеселений и театральных пьес – формально не запрещенных, но нарушавших, как ему казалось, правила благочестия; требовал (правда, не всегда успешно) переноса государственных мероприятий в случае их совпадения с датами, отмечаемыми Русской православной церковью.

Особую страницу деятельности Победоносцева составила его борьба за запрет театральных представлений в Великий пост, разрешение на которые было дано в русле общего курса секуляризации 1870-х годов. Убежденный, что устои государственного порядка уходят корнями в таинственную сферу народного самосознания, а последняя напрямую связана с церковными принципами, консервативный сановник полагал, что даже незначительное отступление от церковных правил может привести к роковым последствиям, в том числе и в политической сфере, усматривая, в частности, связь между трагедией 1 марта 1881 года с бездумной отменой традиционных церковных запретов. «Всему православному миру, – писал обер-прокурор Александру III через три недели после гибели его отца, – показалось очень горько и даже страшно распоряжение об открытии театров в Великий пост… Добрые люди качали головами и говорили про себя: быть бедам»^{312}. Само по себе требование об открытии театров, по мнению Победоносцева, исходило от развратной, праздной и пресыщенной столичной публики, которая в его глазах выступала антиподом «простого народа», воспринималась как один из главных источников вредоносных тенденций в общественной жизни и подлежала всемерному обузданию. Закрыть театры, полагал обер-прокурор, необходимо, невзирая на убытки: «Что значит денежная сумма в сравнении с народным соблазном!» Обратившись непосредственно к царю, глава духовного ведомства добился восстановления запрета на театральные представления в Великий пост и бдительно пресекал все попытки обойти его, в том числе исходившие от личного друга Александра III, влиятельного министра императорского двора и уделов И. И. Воронцова-Дашкова.

Колоссальная энергия Победоносцева, его непоколебимая уверенность в своей правоте послужили основой для ряда других мер, с помощью которых он стремился повлиять на массовое сознание, духовную и культурную жизнь страны. К числу таких мер относилось проведение массовых церковно-общественных празднеств, наподобие уже упоминавшихся торжеств в честь святого равноапостольного Мефодия и девятисотлетия крещения Руси, строительство храмов, архитектурным обликом воспроизводивших русскую церковную старину, и многое другое. Осуществление всех этих мер побуждало сторонников Победоносцева говорить о возвышении в его обер-прокурорство общественной роли Церкви, воплощении в жизнь идеалов, близких к воззрениям Достоевского и славянофила Алексея Степановича Хомякова. Противники же российского консерватора обвиняли его в намерении «вернуть современную жизнь в узкое и уже заросшее русло учреждений и образа мыслей Московии XVII столетия»^{313}. Однако как бы ни оценивалась деятельность Победоносцева на посту главы духовного ведомства, неоспоримо, что она оставила весьма глубокий след в истории России. При этом его начинания, касавшиеся духовной и культурной жизни страны, отнюдь не ограничивались церковной сферой.

Деятельность Константина Петровича на этом поприще поражала размахом и одновременно скрупулезностью, стремлением вникать в мельчайшие детали всего, что попадалось ему на глаза. Этим обер-прокурор приводил в недоумение коллег по правительству, в том числе людей весьма консервативных, вовсе не склонных пускать развитие духовной жизни общества на самотек. «Я всегда изумлялся, – вспоминал Е. М. Феоктистов, который на посту главы цензурного ведомства сотрудничал с обер-прокурором в сфере контроля над прессой, – как у него хватало времени читать не только наиболее распространенные, но и самые ничтожные газеты… подмечать такие мелочи, которые не заслуживали бы ни малейшего внимания»^{314}. В адрес министров и руководителей цензуры непрерывно летели письма обер-прокурора с требованиями закрыть газеты и журналы, которые он счел вредными, затруднить открытие новых, наложить на печатные органы те или иные взыскания, воспретить обсуждение в прессе некоторых вопросов. В 1882 году при его активном содействии была учреждена Верховная комиссия по печати (в нее, кроме министров внутренних дел, юстиции и народного просвещения, вошел сам глава духовного ведомства), получившая право административным путем закрывать любое неугодное властям издание. Опираясь в том числе и на этот институт, неутомимый обер-прокурор в первой половине 1880-х годов сильно «проредил» и без того не слишком густую поросль российских периодических изданий.

Достаточно жесткие меры по отношению к периодической печати всё же казались Победоносцеву недостаточными, и даже весьма суровый режим в этой сфере, утвердившийся в 1881 году после отставки Лорис-Меликова, он воспринимал как недопустимое попустительство чрезмерно разнузданному, как он полагал, миру прессы. В конце года обер-прокурор назидательно писал Игнатьеву, всё-таки решившемуся удовлетворить одно из ходатайств об открытии новой газеты: «Вспоминаю притчу о кудеснике, который заклятьем вызвал множество бесов из бездны, но потом, позабыв формулу заклятья, был сам растерзан разъяренными бесами»^{315}. Даже весьма умеренные либеральные органы – газета «Русский курьер», журнал «Вестник Европы» – были в глазах Победоносцева носителями крайне опасной подрывной идеологии: первый – «с наглостью выставляет свое безверие и ругается надо всем священным», второй – сеет «великую смуту в умах»^{316}. В результате усилий Победоносцева в 1883 году перестали выходить ведущие либеральные газеты «Голос», «Московский телеграф», «Страна», а деятельность «Русского курьера» была серьезно затруднена. В следующем году правительство закрыло административным путем один из наиболее влиятельных оппозиционных журналов «Отечественные записки», причем постановление о его ликвидации обер-прокурор редактировал лично.

Периодическая печать, книги и иные издания не переставали привлекать внимание бдительного сановника. Он прекрасно понимал, что оказать воздействие на общественное мнение в нежелательном для правительства духе можно путем особой подборки материалов, которые по отдельности не вызвали нареканий цензуры. В связи с этим вставал вопрос о надзоре за публикацией рекомендаций для пополнения библиотек, а также списков изданий для народного чтения. Сами библиотеки и читальные залы (прежде всего те, которые были предназначены для «простого народа») также должны были находиться под всеобъемлющим контролем, поэтому в 1890 году по настоянию Победоносцева была принята правительственная инструкция для учреждения бесплатных народных читален, значительно ужесточившая надзор властей над этими заведениями.

Во многих случаях обер-прокурора совершенно не устраивало то, как осуществлялись функции надзора и над периодической печатью, и над книгоизданием, и над библиотеками. Деятельность официальных властей в этой сфере казалась ему бездушной, механической, проникнутой духом формализма. Так, по мнению главы духовного ведомства, члены ученого комитета при Министерстве народного просвещения, от которых зависел допуск изданий в народные библиотеки, вместо того чтобы самолично просматривать списки публикуемой литературы и отбирать из них то, что подходило бы народу, слепо доверяли рецензиям, написанным чиновниками того же министерства. Примером для обленившейся и закосневшей в формализме бюрократии обер-прокурор неизменно выставлял себя: «Неужели это так трудно, особливо для специалистов – не говоря о людях общего образования; ведь вот и я слежу по возможности за списком книг в «Правительственном] вестнике» и в библиографии «Русского вестника»^{317}.

Победоносцев, помимо попыток собственноручно составлять списки рекомендуемой для библиотек литературы и отслеживать в периодической печати всё, что могло идти вразрез с видами правительства, пытался личным почином восполнить изъяны недостаточно, по его мнению, активной, целеустремленной и одушевленной деятельности властей на идеологическом поприще. Об этом, в частности, свидетельствовали многочисленные брошюры и статьи, в которых консервативный сановник высказывался по вопросам народного образования и воспитания, отстаивал перед лицом западного общественного мнения меры, принимаемые духовным ведомством, и деятельность тех сановников, чью позицию и воззрения одобрял.

У многих современников, в том числе у соратников Победоносцева по консервативному лагерю, такой образ действий вызывал глубокое недоумение. Обер-прокурор представал в их глазах «вечным профессором», который просто не сознавал, что на вершинах государственной власти нужно вести себя иным образом, нежели в учебной аудитории или редакции журнала, и занимался вопросами, которые ни по существу, ни по масштабу не должны были входить в его компетенцию. Согласны с этой точкой зрения и некоторые историки. Виды интеллектуальной деятельности и интересы Победоносцева показывают, подчеркивал Р. Бирнс, что по характеру и темпераменту ему предназначалось быть ученым^{318}. Вместе с тем очевидно, что сам обер-прокурор придавал своим начинаниям в сфере духовной жизни общества, культуры, массового сознания именно государственное значение, да и последствия этих действий были столь весомы, что невозможно считать их результатом некого «недоразумения», ошибки недалекого деятеля, не ведавшего, что творит.

Чем же определялся подобный образ действий Победоносцева? Какое содержание он вкладывал в них? Как они соотносились с общей системой взглядов консервативного сановника?

Для ответа на эти вопросы нужно мысленно вернуться в переломные дни весны 1881 года, когда после гибели Александра II определялся курс нового царствования, решался вопрос о выборе пути развития страны на десятилетия. Победоносцев должен был в эти дни изложить все аргументы в защиту своей позиции, сделать ее максимально убедительной в глазах окружающих, и прежде всего – нового царя. Ареной противоборства стало, помимо прочего, правительственное совещание 21 апреля, на котором обер-прокурор выступил с речью, чрезвычайно удивившей присутствовавших. «Все беды нашего времени, – заявил обер-прокурор, – происходят от страсти к легкой наживе, от недостатка нравственности и веры в высших слоях общества, от распущенности молодежи, от пьянства в простом народе»^{319}.

Содержание речи, с которой выступил сановник, претендовавший на роль главного советника молодого царя, повергло присутствовавших если не в изумление, то уж точно в глубокое недоумение. В их представлении оно разительно не отвечало задачам, стоявшим перед страной в ситуации, когда на повестке дня стоял вопрос о коренных преобразованиях государственного устройства, радикальном изменении правительственного курса. Некоторым показалось, что, выступив с подобными заявлениями, Победоносцев признал свое поражение. «Речь Константина Петровича, – заявил либеральный министр финансов А. А. Абаза, – скорее произведение моралиста, чем программа государственного деятеля»^{320}. Между тем для самого обер-прокурора его декларации были исполнены глубокого смысла. Достаточно вспомнить «позитивную» часть манифеста от 29 апреля, который был составлен Победоносцевым как программа нового царствования: манифест призывал подданных «к утверждению веры и нравственности, к доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищений»^{321}.

Думается, что речь 21 апреля и формулировки манифеста как раз и отразили основные аспекты той программы, которой Победоносцев собирался следовать. Суть этой программы выражалась формулой «люди, а не учреждения». Российский консерватор, судя по всему, действительно считал, что состояние общества напрямую зависит от моральных качеств составляющих его людей, которые влияют на социальную реальность помимо разного рода административных, политических и иных институтов. Соответственно, изменить ситуацию в обществе предполагалось путем непосредственного воздействия на умы и души людей, минуя громоздкую омертвевшую оболочку «учреждений». Подоплекой такого подхода, безусловно, было сильнейшее, на грани безнадежности, разочарование Победоносцева в благотворности каких-либо «внешних», административно-законодательных переустройств, во многом связанное с неудачным, с его точки зрения, опытом реформ 1860—1870-х годов.

Особенности подхода консервативного сановника к общественно-политическим вопросам, видимо, были также связаны с идеями и впечатлениями, которые он вынес из родительского дома: влиянием присущего его отцу духа просветительства, привычек и навыков, связанных с его многолетней профессорской деятельностью. Искренняя вера в то, что общество должно являть собой объект научения, воспитания и перевоспитания, что ситуацию в стране можно изменить с помощью внушения правильных идей и «очищения» нравов, – всё это несло на себе явную печать наивного просветительства XVIII века, той идеологии, которой отец будущего обер-прокурора придерживался в течение всей жизни. К этому следует добавить, что сам Константин Петрович по складу личности, видимо, был предрасположен именно к преподавательской, наставнической деятельности и даже по внешнему виду напоминал современникам «педагога с уверенными, но простыми манерами», говорившего «с растяжкой, с привычкой втолковывать, что надлежит ведать и что значится в учебниках»^{322}. Педагогические наклонности, коренившиеся глубоко в подсознании Победоносцева, побуждали его постоянно выступать с назиданиями и поучениями по самым разным поводам, воспринимать страну как огромную классную комнату, а общество – как незрелых, несамостоятельных учеников, нуждающихся в опеке и руководстве.

При этом консервативный сановник крайне болезненно относился к деятельности любых структур, стремившихся играть роль центров альтернативного идейного влияния на общество, стать средоточием независимой от властей гражданской активности. К числу таких структур он, безусловно, относил добровольные организации научного и культурно-просветительского характера – Общество любителей российской словесности, Юридическое и (с 1885 года) Психологическое общества при Московском университете. Особую неприязнь Победоносцев испытывал к Юридическому обществу, в котором, по его мнению, верховодили сплошь «заядлые позитивисты». Прикрываясь академическими лозунгами, добровольные организации, считал обер-прокурор, легально получали в свои руки мощное идеологическое оружие – право чтения публичных лекций, становившееся в их руках средством подрывной пропаганды. «С какой целью они (лекции. – А. П.) публично читаются и действуют на легкомысленную публику? – вопрошал Победоносцев министра народного просвещения Делянова, в ведении которого находились добровольные организации. – Конечно, не с доброй целью. Я слежу за этими явлениями и замечаю в последнее время, как они умножаются и систематизируются»^{323}. Особую тревогу у него вызывали лекции, в которых речь шла о творчестве Льва Николаевича Толстого, о развитии в России религиозного инакомыслия и т. п. Обер-прокурор энергично (хотя и безуспешно) пытался предотвратить открытие Психологического общества, настаивал на строгом контроле добровольными организациями.

В зоне особого внимания Победоносцева находились просветительские мероприятия общественных структур, нацеленные на «простой народ»: публикация каталогов для народного чтения, учреждение бесплатных библиотек и читален, массовое издание дешевой литературы, развитие системы начального образования. Чрезвычайно тревожной тенденцией обер-прокурор считал широкое распространение «народных чтений» для массовой, как правило, неграмотной аудитории. Мощным потенциалом воздействия на общество обладало и искусство, переживавшее в пореформенную эпоху широкомасштабную демократизацию. Воздействие на сферу искусства, художественной культуры стало еще одним, притом весьма специфическим, направлением деятельности Победоносцева, оставившим весьма заметный след в истории России второй половины XIX – начала XX столетия, и закрепило за ним предельно мрачную репутацию «гонителя» и «душителя» всех свободных стремлений.

Действительно, репрессивные меры занимали в арсенале обер-прокурора заметное место. Однако только гонениями дело всё же не ограничивалось. Имея достаточно широкие знакомства в художественной и литературной среде, в целом представляя себе специфику творчества, Победоносцев стремился воздействовать на эту среду изнутри, противопоставляя неприемлемым для него тенденциям те явления, которые он считал доброкачественными, соответствовавшими истинному духу русской культуры, ее многовековым историческим традициям. Так, ополчившись против «вольной» трактовки канонических церковных сюжетов, представленных, в частности, в живописи Николая Николаевича Ге («Что есть истина?», «Голгофа»), он поощрял те творческие поиски, которые, по его мнению, в новом облике возрождали традиции церковной старины, стремились осмыслить культурную самобытность России.

Воплощением последней тенденции стала, в представлении Победоносцева, религиозная живопись Виктора Михайловича Васнецова, в частности его росписи Владимирского собора в Киеве, над которыми он вместе с Михаилом Васильевичем Нестеровым и другими художниками начал работать с 1885 года. Впервые с росписями Васнецова обер-прокурор ознакомился спустя три года, во время торжеств в честь юбилея крещения Руси, и они произвели на него огромное впечатление. «Что я видел, то поистине выше всего, виденного мною до сих пор где бы то ни было, – сообщил он Александру III – Думаю, что эти работы составляют эпоху в искусстве и что Васнецов – гениальнейший из русских художников в этом роде»^{324}. В письме царю обер-прокурор предрекал, что храм с росписями знаменитого живописца станет главным художественным памятником его царствования, а спустя восемь лет, уже после смерти самодержца, в письмах доверенным корреспондентам в возвышенных тонах описывал церемонию освящения собора – «красоту, едва ли имеющую себе подобную», которую «невозможно было видеть без слез»^{325}.

Александр III и Победоносцев стремились всячески поощрять характерные для 1880—1890-х годов тенденции к развитию неорусского стиля в изобразительном искусстве и архитектуре, преследуя тем самым политико-идеологические цели. Император, по словам обер-прокурора, требовал, «чтобы фасады и планы проектируемых к постройке церквей были представлены на Его воззрение, и охотно одобрял те проекты, которые воспроизводили русскую церковную старину»^{326}. В официальном «Обзоре деятельности ведомства православного исповедания за время царствования Александра III» Победоносцев особо отметил все храмы в неорусском или близком к нему неовизантийском стиле, которые были освящены или к строительству которых приступили в 1880-е – начале 1890-х годов, среди них храм Спаса на Крови в Петербурге в память гибели императора Александра II и Спасов скит у станции Борки под Харьковом в честь спасения царской семьи во время железнодорожной катастрофы в 1888 году^{327}.

Оживлению интереса к русской церковной старине должна была способствовать и развернувшаяся реставрация памятников церковной архитектуры: Успенских соборов во Владимире и Москве, митрополичьего двора в Ростове, Софийского собора в Новгороде, Георгиевского собора в Юрьеве-Польском. В письмах царю Победоносцев всячески стремился привлечь его внимание к памятным местам русской истории и православия: Воскресенскому Новоиерусалимскому монастырю, Владимиру, Пскову, Херсонесу. «Для Вас, – уговаривал обер-прокурор Александра III посетить Владимир, – я уверен в том, было бы делом самого живого интереса посмотреть на этот срединный пункт земли русской – на гнездо Москвы и русского государства – и видеть эти храмы, единственные по своему значению»^{328}.

В вопросах музыкального искусства, прежде всего касавшихся церковного пения, обер-прокурор также выступал за восстановление исторических традиций, «гармонизацию церковного обихода… в строгой церковной и народной гамме». Здесь он активно сотрудничал с композитором М. А. Балакиревым, занимавшим пост директора Придворной певческой капеллы. Сфера церковного искусства, в том числе вокала, вообще пользовалась повышенным вниманием главы духовного ведомства, поскольку, по его мнению, именно эстетические, рассчитанные на непосредственное восприятие аспекты богослужения оказывали наибольшее влияние на душу «простого народа». При Победоносцеве были реорганизованы Московский синодальный хор и Училище церковного пения. Санкт-Петербургское епархиальное братство Пресвятой Богородицы, заседавшее в доме обер-прокурора и фактически работавшее под его руководством, занималось в том числе восстановлением древнерусского строя церковного пения и изданием переложений древних церковных напевов.

Поощряя позитивные, с его точки зрения, тенденции в развитии русской культуры, Победоносцев в то же время крайне резко выступал против всего, что в эти тенденции не вписывалось.

Оценивая произведение литературы и искусства, обер-прокурор обращал внимание не только на содержавшуюся в нем трактовку вопросов политического значения, но и на общий дух произведения, на его возможное влияние на разные аудитории читателей, зрителей или слушателей. Для Победоносцева совершенно неприемлемым в искусстве было отсутствие идеала. В частности, по этой причине он в 1889 году критиковал постановку оперы Антона Григорьевича Рубинштейна «Купец Калашников» (следует отметить, что собственно к творчеству композитора Победоносцев относился весьма положительно и даже водил с ним близкое знакомство). «История представляет нам страшную драму в жизни Грозного, с великой борьбою, которую один суд Божий решит по правде… – писал обер-прокурор царю о спектакле. – А тут, в опере, ничего нет, кроме гнусностей, собранных в один момент, на одну сцену». Его протест был вызван даже не самим по себе показом злодейств Грозного, а тем, что им не было противопоставлено никакого светлого начала: «Царь – чудовище; все около него – развратные, пьяные разбойники; народ – несчастные холопы; и Церковь, и вера – одно кощунство над верой. Как будто нарочно искусство хотело втоптать в грязь все идеалы русской земли – царя, Церковь, народ!»^{329}

Еще больше нареканий вызвала у Победоносцева появившаяся двумя годами ранее пьеса Л. Н. Толстого «Власть тьмы». «Искусство писателя замечательное», – вынужден был признать консерватор; однако именно это обстоятельство, с его точки зрения, и делало воздействие пьесы на общество особенно разрушительным. Самую большую опасность обер-прокурор видел в том, что главным героем пьесы представал «простой народ» – та самая среда, которая служила отправной точкой для многих его собственных идеологических построений. При этом выводы, которые делал великий писатель, были полной противоположностью взглядам Победоносцева. Толстой считал, что ни приверженность церковному благочестию, ни исторические традиции духовности не уберегли «простой народ» от невежества, дикости, безнравственности в повседневной жизни. Фактически эти утверждения грозили обрушить всю тщательно выстроенную и настойчиво пропагандировавшуюся обер-прокурором (в том числе в письмах царю) систему представлений о народе, его роли нравственно здоровой среды, главной опоры всего традиционного порядка в России. Художественные построения Толстого, разумеется, были частью его духовно-религиозных исканий, неумолимо отдалявших писателя от официальной Церкви, и на это обстоятельство обер-прокурор тоже не преминул указать в письме царю. Изображение «простых людей» в пьесе, подчеркивал глава духовного ведомства, «согласуется со всей новейшей тенденцией Толстого – народ-де у нас весь во тьме со всей своей верой, и первый он, Толстой, приносит ему новое свое евангелие».

Особо опасался Победоносцев, что представленные в пьесе картины народного невежества и насилий благодаря мощному непосредственному воздействию на зрителей дадут неожиданный эффект: безграмотная толпа примет их едва ли не за образцы поведения. «Тут, – делился он своими страхами с царем, – люди, живущие инстинктом, без идеи, возле всюду сущего кабака, увидят воочию, как просто и с какой легкостью совершаются в этой среде преступления»^{330}. Особенно вероятным такой результат казался в условиях стремительно развивавшейся демократизации сценического искусства, появления новых театров в провинциальных городах, в том числе дешевых, доступных для народа и сознательно ориентировавшихся на массовую аудиторию. В силу этих обстоятельств обер-прокурор решительно выступил за запрет пьесы – не только ее постановки на сцене, но и издания.

Руководствуясь теми же соображениями, Победоносцев настоял в 1885 году и на снятии с выставки картины И. Е. Репина «Иван Грозный и сын его Иван», усмотрев в ней «художество без малейших идеалов, только с чувством голого реализма и с тенденцией критики и обличения»^{331}.

Зачастую протест Победоносцева вызывали произведения абсолютно невинные в идейно-политическом отношении, но нарушавшие, по его мнению, правила благочиния и благопристойности и тем самым представлявшие опасность для общества, которое, как отмечалось выше, воспринималось обер-прокурором как среда незрелая, несамостоятельная, неспособная отличить добро от зла. Так, совершенно невинная в политическом отношении постановка оперы Петра Ильича Чайковского «Пиковая дама» (1890) вызвала неудовольствие консервативного сановника тем, что в ней по ходу действия происходило целых три убийства; этот факт, с его точки зрения, мог негативно воздействовать на нравственность зрителей^{332}.

Было очевидно, что роль, которую Победоносцев стремился играть в идейно-политической и духовной жизни общества, выходила далеко за рамки и его служебных обязанностей на посту главы духовного ведомства, и вообще всех сфер деятельности, которые в конце XIX века мог избрать «обычный» высокопоставленный бюрократ. Миссия «всероссийского наставника», которую взял на себя обер-прокурор, ставила перед ним ряд непростых задач. В условиях неуклонного усложнения духовной жизни и социальной структуры он должен был попытаться найти какие-то особые средства воздействия на массовое сознание, донести свои мысли до каждого конкретного «слушателя» в той огромной учебной «аудитории», каковой ему представлялась Россия. В рамках этих установок общественное мнение и периодическая печать становились одной из главных сфер интересов обер-прокурора.