Текст книги "Победоносцев. Русский Торквемада"

Автор книги: Александр Полунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 26 страниц)

Обер-прокурор и общественное мнение

Воспринимая себя «всероссийским наставником», носителем истинных знаний о принципах устройства власти и общества, Победоносцев видел свою миссию в том, чтобы прочно утвердить эти знания в умах людей. Он стремился выстроить с обществом особо доверительные отношения, свободные как от бюрократического официоза, так и от неблагообразия тех форм публичных дискуссий, которые получили широкое распространение к концу XIX века. Традиционная форма обращения к обществу через печать для этой цели не вполне годилась, поскольку, по мнению Победоносцева, вела к огрублению, опошлению даже правильных по сути идей. Именно такая участь, считал он, постигла его однокашника И. С. Аксакова, основавшего в 1880 году газету «Русь». «Ах, и Иван Сергеевич должен был бы понять, – сокрушенно писал обер-прокурор Е. Ф. Тютчевой, – что поприще, на к[ото]ром он подвизается, есть рынок с гамом и шумом: как бы чисты ни были его побуждения и намерения, всякое слово его проносится по рынку… получает оттенок пошлости»^{333}. Необходимы были иные, более прямые и непосредственные средства воздействия на общественное мнение, которые позволили бы избежать «рынка» и «грязи» газетно-журнальной полемики. Одним из таких средств стали для царского советника публичные речи, как правило, морально-назидательного характера, с которыми он выступал в связи с крупными событиями в жизни государства и Церкви.

Само по себе произнесение торжественных речей, по духу сильно напоминавших проповеди, идеально соответствовало возвышенным представлениям сановника о своем предназначении как духовного наставника, воспитателя общества. Потребность в подобных выступлениях, по мысли обер-прокурора, становилась в 1880-е годы особенно насущной, ибо они происходили на фоне пассивной или уклончивой позиции многих церковных иерархов, коим, казалось бы, по сану пристало поучать общество. Архиереи предпочитали хранить молчание, выражая таким образом скрытый протест против подчинения Церкви государству, а некоторые просто боялись навлечь на себя взыскание, если их речь кому-то из власть имущих покажется неуместной. Победоносцеву же эта позиция казалась недопустимой, и он пытался восполнить возникавший духовный вакуум произнесением собственных речей. «Замечаю, – писал он Е. Ф. Тютчевой, – что некоторые духовные особы как будто морщатся от речей моих и ворчат – на сторону… Но кто же мешает им говорить?.. А я считаю себя вправе говорить в подобных случаях, хотя и без рукоположения»^{334}.

В самом начале своего обер-прокурорства Победоносцев задумал произнести речь, которая имела бы символическое значение, прозвучала бы до известной степени как программа его деятельности на посту главы духовного ведомства. Именно таков был смысл его выступления перед выпускницами Ярославского училища для девиц духовного звания, посвященного памяти императрицы Марии Александровны и состоявшегося 9 июня 1880 года, на следующий день после знаменитой Пушкинской речи Достоевского. Свою речь обер-прокурор не без умысла противопоставил слишком шумным и суетным, с его точки зрения, столичным торжествам, собравшим крупнейших представителей российской интеллигенции. «Я… хотел, – писал Победоносцев Достоевскому, – сказать слово… не на журнальных столбцах, которые опротивели мне своей ложью, а на чистом месте простым душам, способным любить и верить»^{335}.

Мероприятия, посвященные открытию памятника Пушкину, обер-прокурор раздраженно описывал в послании епископу Амвросию (Ключареву) как «какой-то вселенский собор литераторов», «новый Вавилон», который «совсем не приличествует Москве православной»^{336}. Наиболее чуткие современники немедленно уловили смысл, заложенный в выступлении Победоносцева, до известной степени скрыто полемизировавшего с идеями Достоевского. К. Н. Леонтьев в статье «О всемирной любви» превознес выступление обер-прокурора, воспевавшее смирение, самоотречение и простоту как главные христианские добродетели, и критически отозвался о речи Достоевского, слишком тесно, по его мнению, увязывавшего христианство с принципами светского гуманизма.

Не ограничиваясь публичными речами, глава духовного ведомства избрал для воздействия на общественное мнение и такой способ, как издание малым тиражом «для немногих» записок и брошюр, посвященных волновавшим его вопросам. Подобная форма, по мысли обер-прокурора, позволяла ему донести свою точку зрения до более широкого круга единомышленников, чем тот, что собирался на его выступления, и в то же время избежать огрубления, профанации, неизбежно связанной с обнародованием своих идей путем публикации в многотиражных изданиях. «Время такое, – писал Победоносцев по поводу одного из своих изданий, – что в публику пускать разумное слово небезопасно: все газеты встретят его пошлыми ругательствами. Пусть идет книжка к тем, кто понял, – может, так, распространяясь от одних [к] другим, она произведет больше действия»^{337}. В таком виде обер-прокурором были изданы в 1881 году записка профессора Московской духовной академии Николая Ивановича Субботина о старообрядцах, в 1887-м – брошюра сотрудника духовного ведомства Евфимия Михайловича Крыжановского о так называемых предбрачных подписках, касавшаяся взаимоотношений православия и лютеранства в Прибалтике, в 1901 году – сочинение С. А. Рачинского «Absit omen[19]19
  Пусть не будет дурным предзнаменованием (лат.).


[Закрыть]», посвященное вопросам народного образования, и др.

Публичные речи перед избранной аудиторией, издание записок «для немногих», надеялся обер-прокурор, помогут ему наладить эффективный механизм воздействия на общественное мнение. Однако, видимо, всего этого ему не хватало и он вынужден был искать всё новые способы донесения до общества своих воззрений. Победоносцев стремился встречаться с широким кругом людей, бывать там, где собирались «властители дум», чтобы оказать на них влияние. Обер-прокурор был завсегдатаем популярного в столице книжного магазина Маврикия Осиповича Вольфа, игравшего роль своеобразного политического салона: несмотря на занятость, «засиживался по целым часам», высказывая в беседах с посетителями свои излюбленные мысли, «как будто желая, чтобы они получили широкое распространение»^{338}. Средством донесения его взглядов до зарубежной общественности обер-прокурору, видимо, служили многочисленные неофициальные встречи с послами европейских государств, которых он очень любил включать в круг своих собеседников, а иногда – как в случае с послом Франции в России Морисом Бомпаром – фактически сам напрашивался на общение с ними. Однако какие бы индивидуализированные и доверительные способы взаимодействия с обществом ни пытался найти (и даже изобрести) Победоносцев, было ясно, что в этой сфере он не мог обойтись без опоры на периодическую печать, при всей своей неприязни к ней.

Разумеется, выстраивая отношения с периодическими изданиями, глава духовного ведомства в первую очередь ориентировался на те, которые имели консервативный характер или хотя бы консервативный оттенок: газеты «Московские ведомости» и «Новое время», журналы «Русский вестник», «Гражданин», «Русский архив», а позднее, в 1890-е годы, – «Русское обозрение». Все эти издания обер-прокурор стремился использовать, если иные способы обнародования своих взглядов и воздействия на общественное мнение по каким-то причинам казались ему неподходящими. Так, когда Победоносцеву потребовалось «непрямым» способом заявить, на каких принципах, с его точки зрения, должно базироваться церковное управление, он организовал публикацию в бартеневском «Русском архиве» давнюю (относящуюся к 1850-м годам) записку известного церковно-общественного деятеля Андрея Николаевича Муравьева. Журнал Бартенева, формально посвященный лишь вопросам истории, мог, по мысли обер-прокурора, рассматриваться как подходящая «нейтральная почва» для обсуждения церковных вопросов^{339}. В дальнейшем – видимо, с той же целью – Победоносцев организовал в «Русском архиве» публикацию ряда статей сотрудника духовного ведомства Игнатия Климентьевича Зинченко по злободневным вопросам (о женском образовании, начальной школе и др.).

Вынужденно обращаясь к органам периодической печати, российский консерватор в соответствии со своими воззрениями стремился влиять на их деятельность, максимально отдалив их от всего, что было связано с полемикой, «бранью и криком», усиливая в них элемент поучительный, назидательный. «Вот что следовало бы перепечатывать нашим духовным журналам, а они сочиняют передовые статьи, наполняя их дребеденью»^{340}, – писал Победоносцев епископу Амвросию (Ключареву) по поводу присланной последним биографии сельского священника, одного из тех, кто являл в глазах обер-прокурора идеал «скромного работника», трудящегося «в узком кругу». То, что приличествовало духовным журналам, вполне могло (и должно было, считал Константин Петрович) стать основой для публикации в журналах светских. Милый сердцу консервативного сановника назидательный облик предстояло, в частности, обрести журналам, находившимся в особо сильной зависимости от него: «Гражданину» в 1880-е годы и «Русскому обозрению» в 1890-е. Оба издания должны были, по предложению обер-прокурора, регулярно перепечатывать статьи из церковных журналов и газет, подробно сообщать о важных событиях в церковной жизни, публиковать проповеди духовных лиц, жизнеописания священников, учителей и миссионеров – особенно тех, кто трудился в глубинке, «в безвестности».

Считая себя вправе определять, в рамках воздействия на духовную жизнь общества, характер консервативных периодических изданий, Победоносцев властно вмешивался в их деятельность, стремясь в некоторых случаях влиять на детали редакционной политики. Консервативным журналистам, в частности, ни в коем случае не следовало проявлять сочувствие принципу веротерпимости, выказывать симпатии представителям инаковерия, прежде всего старообрядцам. Деятельность духовного ведомства требовалось освещать именно в указанном обер-прокурором духе. По команде Победоносцева консервативные издания должны были начинать кампании в поддержку мероприятий Синода: учреждения церковно-приходских школ, борьбы с неправославными исповеданиями в рамках миссионерской деятельности и др. В издания консервативного толка направлялись для публикации сочинения самого Победоносцева и разнообразные материалы, освещавшие различные стороны деятельности церковных институтов. Особое значение для обер-прокурора имели взаимоотношения с двумя ведущими органами консервативного направления – «Московскими ведомостями» и «Гражданином».

Контакты Победоносцева с М. Н. Катковым, редактором «Московских ведомостей» и «Русского вестника», начавшиеся еще во второй половине 1850-х годов, стали особенно тесными к концу царствования Александра II. В период общественно-политического кризиса рубежа 1870—1880-х годов Константин Петрович тесно сотрудничал с Катковым на поприще борьбы против либеральных бюрократов и, как отмечалось выше, делился сведениями о происходящем в правительственном «закулисье». Подобным же образом и в то время, и позднее поступали многие сановники, стремившиеся с помощью прессы подорвать позиции своих конкурентов. Это привело к тому, что в 1880-е годы редактор «Московских ведомостей», наиболее искусно маневрировавший в мире околоправительственных интриг после низвержения Лорис-Меликова и других либеральных бюрократов и обретший репутацию «оракула», получил немалый вес в правящих сферах: иной раз в соответствии с его рекомендациями смещались и назначались высокопоставленные чиновники, принимались различные правительственные меры и даже определялся курс властей на тех или иных направлениях государственной политики.

Разумеется, подобная ситуация в корне противоречила воззрениям Победоносцева и на роль прессы в обществе, и на сущность самодержавной власти и, казалось бы, должна была вызвать его протест. Однако он мирился с ней, рассчитывая использовать московского публициста в качестве оружия против всё еще остававшихся в правительстве либералов. Кроме того, консервативный сановник не мог не сознавать идеологической, пропагандистской роли катковских изданий. «Катков, – писал он Александру III, – очень дорог своей газетой именно теперь, в эпоху смуты… когда его не будет, решительно некем будет заменить его в нашей распущенной и бедной серьезными талантами печати»^{341}. Обер-прокурор всячески оберегал московского публициста от неприятностей, которые тот навлекал на себя всё более напористым, подчас бесцеремонным вмешательством в высшую политику. Так, именно Победоносцев спас «Московские ведомости» от вынесения в 1887 году правительственного предостережения (фактически – официального выговора), после того как Катков, не довольствуясь своим влиянием на внутриполитическую деятельность власти, попытался воздействовать и на внешнеполитическую. Предостережение, наставлял обер-прокурор царя, «будет истолковано в смысле поворота нашей политики… Это будет крайним смущением для массы читателей русских… будет утратой для правительства силы весьма значительной, силы нравственной»^{342}.

Защищая Каткова от недовольства царя и сановников, Победоносцев в то же время пытался в меру сил сдерживать напор консервативного журналиста, не допустить складывания ситуации, когда решение важнейших политических вопросов слишком явно переместилось бы в редакцию «Московских новостей». «Потерпите еще несколько времени и воздержитесь от решительных заявлений», – писал обер-прокурор Каткову в мае 1882 года касательно готовившейся отставки Игнатьева. Ранее, в марте, он рекомендовал московскому публицисту «отнестись как можно скромнее» к назначению на должность министра народного просвещения Делянова – катковского выдвиженца, на государственном поприще во всём следовавшего указаниям своего патрона. «Мне как-то болезненно думать, что этот, в сущности, ничтожный случай может быть поводом к столкновению с властью»^{343}, – писал Победоносцев Каткову в 1884 году, убеждая не раздувать разногласия с Министерством внутренних дел по одному из спорных вопросов. Большого влияния на консервативного публициста эти увещевания не оказали. Не меньше Победоносцева убежденный в собственной правоте, он продолжал напористо расширять сферу своего влияния в правительственных кругах и с нараставшим раздражением воспринимал предостережения соратника по консервативному лагерю. В дальнейшем это будет способствовать углублению непреодолимых разногласий в консервативном лагере.

По схожему с катковским сценарию разворачивалось взаимодействие Константина Петровича с другим видным публицистом-консерватором – В. П. Мещерским, хотя отношения с ним и имели заметную специфику. Мещерский, по возрасту близкий к Александру III, был другом его юности и входил в то время в его ближайшее окружение. Победоносцев как воспитатель Александра Александровича, разумеется, хорошо знал князя и до известной степени симпатизировал ему, помогал в издании учрежденного в 1872 году журнала «Гражданин», публиковал там собственные статьи. Вместе с тем экстравагантное, на грани эпатажа поведение Мещерского, его бестактность, граничившая с безнравственностью, вызывали неудовольствие консервативного сановника, и он не раз предостерегал цесаревича от слишком тесных контактов с князем. Лишь чрезвычайные обстоятельства общественно-политического кризиса рубежа 1870—1880-х годов, требовавшие, по мнению Победоносцева, консолидации вокруг престола всех консервативных сил, побудили обер-прокурора взять «проказника» под свое покровительство. Константин Петрович помог князю восстановить разорванные отношения с Александром III (в начале 1880-х годов тот общался со старым другом исключительно через обер-прокурора) и улучшить репутацию «Гражданина» в литературном мире. Разумеется, взамен глава духовного ведомства стремился как можно шире использовать страницы «Гражданина» в своих интересах.

Мещерский прекрасно понимал, кому обязан улучшением своего положения и в литературном мире, и в придворных сферах, и относился к Победоносцеву подобострастно. «Обнимаю Вас, Бог с Вами, милый, дорогой и родной, – писал он обер-прокурору в 1881 году. – Вы всегда были моим другом, наставником… Будьте мне отцом в этом деле (взаимоотношениях с Александром III. —А. П.)»^{344}. Победоносцев, считавший, что «проказник» полностью от него зависит, вел себя с ним бесцеремонно, жестко одергивая при любых попытках выйти из-под контроля. «Попридержите теперь перо»; «Что вы пишете, есть вздор»; «Что, Вы объявляете, что ли, Высочайшие] пов[еления]?»; «Хотел прочесть Вам целую лекцию о том, как надо возражать автору письма в защиту судебного] ведомства]^{345}» – эти и другие фразы свидетельствуют о довольно невысокой оценке им Мещерского. Очевидно, обер-прокурор считал свою власть над консервативным публицистом безграничной. В этом вопросе, как и во многих других, ему впоследствии доведется пережить разочарование, однако в начале и середине 1880-х годов его позиции в отношении воздействия на консервативную прессу казались чрезвычайно прочными.

Подводя итог обзору деятельности Победоносцева в идеологической сфере, нужно подчеркнуть, что распространенная среди историков и современников точка зрения, будто он был слабым политиком, полностью лишенным позитивного начала, представляется не вполне обоснованной. Стремление оказать воздействие на общественное сознание, духовно-идеологическую жизнь общества, выступить своеобразным «наставником» составляло суть программы консервативного сановника, которую он совершенно сознательно противопоставлял административно-законодательной деятельности, преобразованию учреждений. Эта программа, в целом очень архаичная, была в то же время далеко не однозначным явлением. Возможно, придавая столь большое значение вопросам воздействия на общественное сознание, обер-прокурор в какой-то степени предвосхитил повышенную идеологизацию всех сторон общественной жизни, характерную для наступавшего XX века. Не случайно Р. Бирнс заметил, что характерное для обер-прокурора стремление сделать свою точку зрения максимально широко известной, донести ее до разных слоев общества – это манера поведения, типичная для политика XX столетия^{346}. Так или иначе, повышенный интерес обер-прокурора именно к вопросам идеологии, его стремление занять по отношению к обществу позицию «воспитателя» действительно делали его в глазах современников весьма колоритной фигурой, достаточно резко выделявшейся на фоне большинства сановников. Одним из последствий предпринятой Победоносцевым попытки играть роль «всероссийского наставника» стало его неизбежное столкновение с теми выдающимися современниками, которые также претендовали на эту роль. Наиболее известными из них были Лев Николаевич Толстой и Владимир Сергеевич Соловьев.

«Битва пророков»

«Решаюсь еще раз (хотя бы только для очищения своей совести, но и не без некоторой надежды на лучший успех) обратиться к Вам как к человеку рассудительному и не злонамеренному… Видит Бог, теперь я отрешаюсь от всякой личной вражды, отношусь к Вам как к брату во Христе»^{347} – с такими словами в 1892 году обратился к Победоносцеву знаменитый философ В. С. Соловьев, давно разошедшийся с ним во мнениях по основным мировоззренческим вопросам и посвятивший в 1880-е годы едва ли не основную часть своих работ резкому обличению политики, проводимой духовным ведомством во главе с обер-прокурором. Письмо Соловьева, конечно, не приведшее ни к каким результатам, стало одним из ярких проявлений сложившейся к этому времени своеобразной традиции личных обращений к обер-прокурору, в рамках которой оппоненты пытались переубедить консервативного сановника, раскрыть ему глаза на изъяны проводимой им политики, убедить его от этой политики отказаться.

За 11 лет до обращения Соловьева, в марте 1881 года, письмо Победоносцеву направил Л. Н. Толстой, тогда еще не ставший его непримиримым врагом, но, безусловно, уже чувствовавший разделявшую их дистанцию. Письмо касалось вопроса, волновавшего в то время многих в России: возможного помилования организаторов убийства Александра II (с подобным призывом в те дни выступал и Соловьев). «Я знаю Вас за христианина, – писал Толстой, – и, не поминая всего того, что я знаю о Вас, мне этого достаточно, чтобы смело обратиться к Вам с важной и трудной просьбой»^{348}.

Излишне говорить, что обращение великого писателя, как и написанное годы спустя письмо Соловьева, последствий не имело, а надежда на диалог с сановником, которой тешил себя Толстой, вскоре сменилась ожесточенным противостоянием. И всё же сам факт обращений великого писателя и философа к «русскому Торквемаде» нельзя сбрасывать со счетов. Он свидетельствует, что наиболее вдумчивые современники, даже относившиеся резко критически к воззрениям обер-прокурора, по словам современных ученых Р. А. Гальцевой и И. Б. Роднянской, не просто видели в нем «душителя свободы, внутренне монолитного и закоснелого», а признавали «трагическую, всё же, личность»^{349}. При всей жесткости применявшихся консервативным сановником репрессивных мер историю его взаимоотношений с великим писателем и философом нельзя воспринимать исключительно как процесс полицейских гонений. Скорее, это была своеобразная «битва пророков» – противоборство различных идейно-религиозных концепций, каждая из которых имела свою логику и претендовала на целостное видение и указание путей решения стоявших перед страной проблем.

Концепции Толстого и Соловьева уходили корнями в переломный, во многом катастрофический для России период конца 1870-х – начала 1880-х годов с его многочисленными потрясениями на внутри– и внешнеполитической арене. Следовавшие друг за другом масштабные катаклизмы, после Великих реформ наложившиеся на трансформацию глубинных основ российского жизнеустройства, побуждали современников ставить и пытаться решать вопросы глобального характера, касавшиеся судеб России и всего мира. Владимира Соловьева эти размышления подтолкнули к мысли о вселенском предназначении России и Русской православной церкви, реализовать которое, однако, удастся лишь при условии введения в стране максимальной свободы совести. Церковь, по мысли Соловьева, должна была, сбросив оковы государственной опеки, вступить в свободный диалог с неправославными конфессиями (прежде всего с католицизмом), начать активно взаимодействовать со светской культурой, что позволило бы преобразовать жизнь общества на подлинно религиозных началах.

Иным был ход духовной эволюции Льва Толстого, в исканиях которого главными движущими мотивами были крайне резкая критика лицемерия, неискренности всей современной цивилизации, стремление переустроить жизнь общества на началах, которые казались ему простыми, понятными и «разумными», отбросить всё, что эту «разумность» затемняло. В числе институтов, с точки зрения писателя, мешавших обществу устроиться на «разумных» началах, очень скоро оказалась и традиционная Церковь с ее иерархией, обрядностью, верой в чудесное и непознаваемое. Неудивительно, что трактаты и брошюры по религиозным вопросам, которые Толстой стал публиковать с начала 1880-х годов, очень быстро вошли в противоречие с официальным церковным учением, что не могло не вызвать крайне негативной реакции Победоносцева. Таким образом, религиозные учения великого писателя и выдающегося философа были совершенно неприемлемы для консервативного сановника. Вместе с тем отношение обер-прокурора к двум «пророкам» менялось в разные периоды его деятельности.

Выступления и статьи Владимира Соловьева бывший наставник царя воспринимал на первых порах благожелательно, поскольку философ на заре своей деятельности (вторая половина 1870-х годов) был достаточно близок к консервативным и славянофильским кругам, примыкал к движению в поддержку балканских славян, сотрудничал с журналом «Гражданин». Стремление молодого магистра философии поставить в центр своих рассуждений вопросы религиозного свойства в целом совпадало с намерениями Победоносцева, готовившегося занять пост главы духовного ведомства, возвысить роль религии и Церкви в жизни общества. Побывав в 1878 году вместе с Достоевским на соловьевских «Чтениях о богочеловечестве», Победоносцев оценил их весьма высоко, усмотрев в них «возбуждение интереса к идеальным предметам и понятиям». Отметив в письме Е. Ф. Тютчевой, что «Соловьев, неоспоримо – молодой человек с талантом и знаниями», будущий обер-прокурор подчеркнул важнейшую, с его точки зрения, особенность лекций философа: «До сих пор ни разу не вырвалось у него ни одно из тех бестактных выражений, которые слышатся у нас всякий раз, когда бывает попытка секуляризовать в аудитории для публики священные предметы».

Безусловно, концепция Соловьева, до известной степени нацеленная именно на «секуляризацию священных предметов», рано или поздно должна была столкнуться с взглядами Победоносцева. И такое столкновение произошло уже в ходе «Чтений о богочеловечестве»: после того как философ назвал учение о вечных муках грешников в аду «гнусным догматом», консервативный сановник расценил подобный выпад как «болезненное бесстыдство самолюбия», увидел в нем проявление самочинных умствований, нежелание подчиняться традиционным воззрениям, далеко не во всём постижимым человеческим умом^{350}. В дальнейшем обер-прокурор не раз заявлял, что на ложный путь Соловьева увлекли чрезмерное самомнение, гордыня и индивидуализм, недостаток смирения. «Вот до какого безумия, – писал Победоносцев Александру III в 1888 году по поводу книги философа «Русская идея», – мог дойти русский умный и ученый человек… Гордость, усиленная еще глупым поклонением со стороны некоторых дам, натолкнула его на этот ложный путь»^{351}.

Если в деятельности Соловьева консервативный сановник поначалу усматривал здоровые начала, которые впоследствии были испорчены самолюбием, то к духовным исканиям Толстого сразу же отнесся резко отрицательно. С его точки зрения, никакой серьезной основы под этими исканиями не просматривалось. «Художник в душе с сильным воображением, – писал Победоносцев епископу Амвросию, – он в течение всей своей жизни перебрасывался от одного дела к другому, от одной странной мысли к другой, еще более странной, и всему, за что брался, отдавался со страстным увлечением»^{352}. Очередным (и, по мнению обер-прокурора, не менее легковесным, чем все остальные) увлечением Толстого стало стремление переосмыслить религиозное учение, причем опять же, как и в случае с Соловьевым, решающую роль сыграло самолюбие: писатель «вообразил, что первый из смертных уразумел Евангелие, и начал толковать его с цинизмом, отвергая всю историческую часть и отрицая Церковь»^{353}. И писатель, и философ в силу гордыни и самомнения оказались, по мнению Победоносцева, повинны в тяжелейшем грехе – стремлении противопоставить себя массе «простых людей», смиренно следующих традиционному учению Церкви и составляющих в силу этого наиболее здоровую часть социума, залог общественной стабильности. В подобной ситуации борьба против самозваных пророков приобретала характер не примитивных полицейских гонений, а битвы за будущее России, каким оно виделось главе церковного ведомства.

Применительно к Владимиру Соловьеву ситуация для Победоносцева осложнялась тем, что философ, изначально входивший в круг консервативной, религиозно настроенной интеллигенции, стремился по-своему истолковать ряд близких обер-прокурору идей, которым тот желал придать собственную трактовку. Так, в 1881–1883 годах Соловьев выступил с тремя речами в память Достоевского, интерпретируя взгляды великого писателя в духе своих воззрений на религиозную свободу и вселенское предназначение Русской православной церкви. Надо отметить, что для подобных интерпретаций у философа были определенные основания. По мнению современных исследователей, некоторые его умозаключения, в частности относительно догмата о муках грешников, повлияли на воззрения Достоевского, отразившиеся в «Дневнике писателя» и «Братьях Карамазовых». Показательна и полемика – отчасти открытая, отчасти опосредованная – между консерваторами по поводу Пушкинской речи Достоевского. Победоносцев, по сути, примкнувший к весьма критической оценке идей Достоевского, высказанной К. Н. Леонтьевым, без комментариев переслал писателю статью Леонтьева, таким образом, солидаризовавшись до известной степени с ее основными положениями. Соловьев же защищал идеи Пушкинской речи на страницах аксаковской «Руси»^{354}.

Подобное положение дел представлялось Победоносцеву чрезвычайно опасным, поскольку он прекрасно сознавал значение духовного наследия писателя и для культурной, и для идейно-политической жизни страны и сам претендовал на роль монопольного истолкователя его идей – в духе представлений о спасительности «простоты», необходимости смирения и покорности, а вовсе не призывов к переосмыслению традиционных духовных начал. По поводу второй речи Соловьева о Достоевском Победоносцев с возмущением писал Е. Ф. Тютчевой: «Ведь они подлинно думают и проповедуют, что Достоевский создал какую-то новую религию любви и явился новый пророк в русском мире и даже в русской Церкви!»^{355} – указывая местоимением «они» на крайне опасный круг единомышленников, складывающийся вокруг Соловьева. Стремясь, чтобы этот круг не достиг сколько-нибудь широких размеров, глава духовного ведомства стал налагать самые жесткие ограничения на все публичные выступления философа, в частности, в 1883 году пытался воспрепятствовать произнесению им третьей речи в память Достоевского.

Что касается Толстого, то в его творчестве, помимо неприемлемых для обер-прокурора религиозных идей, особенно опасным казалось обращение к теме «простого народа», изображение его духовного мира и повседневной жизни совсем не в тех тонах, как они виделись Победоносцеву. Это грозило подорвать основы всей идейно-политической концепции консервативного сановника, который обосновывал существование в России самодержавия и традиционной церковности тем, что эти институты полностью соответствовали духовным потребностям «простых людей», а сами эти люди составляли наиболее здоровую часть русского общества. Широкое распространение сочинений Толстого при равнодушии или даже попустительстве правительства было опасно, полагал обер-прокурор, и тем, что могло привести к отчуждению народа от власти. «Лучшие, здоровые, честные представители народа, – писал Победоносцев Александру III по поводу толстовской «Власти тьмы», – будут оскорблены в лучших своих ощущениях»^{356}. В связи с этим глава духовного ведомства, как отмечалось выше, принял особенно строгие меры к тому, чтобы пьеса не дошла до зрителей и читателей.