Текст книги "Победоносцев. Русский Торквемада"

Автор книги: Александр Полунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 26 страниц)

ПОБЕДОНОСЦЕВ:
_{РУССКИЙ ТОРКВЕМАДА}

ПРЕДИСЛОВИЕ

В 1884 году, готовя ответ на всеподданнейший адрес московского генерал-губернатора князя В. А. Долгорукова – известного ревнителя дворянских привилегий, – обер-прокурор Святейшего синода Константин Петрович Победоносцев писал своему бывшему ученику, императору Александру III: «Вот неудобство – оттенять то или другое сословие в смысле какого-то преимущественного права на преданность престолу и отечеству. В этом все равны… Дворянство действительно имеет особую постановку как сословие, издревле служилое… Но из этого никак не следует, что дворянство, сравнительно с другими сословиями, отличается особливым свойством преданности царю. Примеров противоположных немало в каждом сословии, и мы видим, сколько было дворян изменников в смутную пору в России»^{1}.

В приведенной фразе как нельзя более ярко выразилась суть воззрений знаменитого политика, полагавшего, что перед лицом высшей, ничем не ограниченной власти царя должны были склоняться абсолютно все, включая самых привилегированных лиц в государстве.

Многие из современников Победоносцева, даже из числа принадлежавших к бюрократическим верхам, во второй половине XIX века готовы были пойти на уступки «духу времени», влиться в общее для тогдашних европейских стран русло развития и ввести в политическую систему России элементы парламентаризма, допустить общество к решению отдельных государственных вопросов. Не таков был знаменитый обер-прокурор, контрастно выделявшийся на их фоне. Его отличала необычайно упорная, непреклонная защита неограниченного характера монархии, а любые покушения на неприкосновенность связанных с ней социальных и политических институтов отвергались им жестко и бескомпромиссно. «Хотя бы погибнуть в борьбе, лишь бы победить» – таков был его девиз. В переломный для страны исторический момент, после гибели в марте 1881 года императора Александра II от руки террориста, Победоносцев сыграл решающую роль в срыве планов введения в России умеренного представительства, что на четверть века отдалило начало российского парламентаризма. Будучи в последующие десятилетия одним из самых доверенных советников Александра III, а отчасти и Николая II, обер-прокурор неизменно настаивал на проведении максимально консервативного курса, требовал ужесточения цензуры и ограничения свободы совести, выступал против расширения прав органов местного самоуправления – земств и городских дум. В начале XX века, в период первой русской революции, многие полагали, что именно этот жесткий курс довел страну до революционных потрясений.

В напряженной обстановке идейного противоборства, характерного для первых лет прошлого столетия, у современников часто возникал соблазн изобразить консервативного сановника примитивным властолюбцем, который исключительно из своекорыстных соображений отвергал давно назревшие преобразования. Недостатка в предельно жестких оценках не было. «Признание злыми и преступными всех убеждений и всех поступков Победоносцева составляет самую сущность миросозерцания, вызвавшего к жизни эти очерки, – заявляли авторы одного из первых в России обзоров деятельности обер-прокурора, публицисты А. В. Амфитеатров и Е. В. Аничков. – Тут нечего вновь переоценивать, нечего вновь передумывать. Преступность Победоносцева представляется здесь аксиомой, основным принципом»^{2}. Однако при всей жесткости проводимого обер-прокурором курса назвать его примитивным человеком было всё-таки сложно. Он занимал заметное место в интеллектуальной и культурной жизни страны, еще в 1860-х годах получил известность как крупный ученый-правовед. Его «Курс гражданского права» выдержал несколько изданий, став настольной книгой для ряда поколений русских юристов. Неоднозначным было и отношение знаменитого сановника к газетно-журнальному слову. Резко, запальчиво отвергая какую-либо положительную роль периодической печати, он, как ни парадоксально, сам активно выступал как публицист, стремился идеологически обосновать свою позицию, убедить общество в своей правоте. С Победоносцевым были близко знакомы многие выдающиеся литераторы, философы, публицисты; Ф. М. Достоевский в последние годы жизни считал его другом и даже наставником.

Можно отметить и другие моменты, отразившие значительную и нелинейную роль Константина Петровича в самых разных сферах жизни России второй половины XIX – начала XX века: в науке, политике, религии, культуре, в области интеллектуальных дискуссий. Ярый ненавистник Запада, обер-прокурор был в то же время тесно связан с миром европейской культуры: встречался и переписывался с общественными деятелями Англии, Франции, Германии и других стран, публиковался за границей, наполнял свои издания переводами и переложениями текстов зарубежных авторов. В конце XIX столетия наиболее значительное издание Победоносцева «Московский сборник» привлекло всеобщее внимание как одна из немногих попыток властей разъяснить идейные основы самодержавия, подвести определенную идеологическую базу под политический строй России. В историю вошла и своеобразная «битва пророков» – противоборство обер-прокурора с великими современниками Владимиром Соловьевым и Львом Толстым, предлагавшими свои проекты преобразования России на духовно-религиозных началах.

Какую же роль сыграл Победоносцев в истории России? На какие идеи и принципы опиралась его деятельность? Чем объяснялась характерная для него бескомпромиссная защита самодержавия на пороге и в первые годы XX века?

Глава первая
НАЧАЛО ПУТИ

Родительский дом

У историка, изучающего биографию крупного государственного деятеля, нередко возникает соблазн попытаться уже на ранних этапах его жизненного пути выявить знаки особого предназначения, некие явные предпосылки той роли, которую ему будет суждено сыграть в дальнейшем. В биографии Победоносцева такие знаки разглядеть крайне сложно. Человек весьма скромного, по сути, плебейского происхождения, он не обладал каким-то заметным «стартовым капиталом», который мог бы содействовать его политическому возвышению. Да и сам он, похоже, к такому возвышению не особенно стремился (по крайней мере, в начале жизненного пути). Ученый анахорет, больше всего ценящий тихую, размеренную жизнь и уединение, равнодушный к соблазнам власти – именно таким он впоследствии, уже став одним из самых влиятельных политиков России, будет изображать себя в разговорах с окружающими, в многочисленных письмах друзьям, знакомым, сановникам и царям Александру III и Николаю II.

Разумеется, во всём этом была изрядная доля рисовки, а то и лукавства. Победоносцев вовсе не был лишен честолюбия, обладал ярко выраженными политическими взглядами и убеждениями, которые стремился внедрить в жизнь при опоре на рычаги государственной власти. Однако верно и то, что многое в духовном облике знаменитого сановника делало его похожим скорее на представителя мира науки, педагогики, нежели на государственного деятеля. Если бы не случай, замечал хорошо знавший обер-прокурора глава цензурного ведомства в 1880—1890-х годах Евгений Михайлович Феоктистов, из консервативного сановника вышел бы замечательный деятель на ученом и литературном поприще^{3}. Однако судьба распорядилась иначе: вознесла Победоносцева на вершину власти, сделав его одной из самых заметных и в то же время в высшей степени противоречивых фигур политической жизни России второй половины XIX – начала XX века. Каким же образом происходило это возвышение? И как повлияли (и повлияли ли) впечатления детства и юности на ту политику, которую консервативный сановник проводил, став могущественным советником царей?

Константин Петрович Победоносцев родился 21 мая 1827 года в семействе, связанном корнями с духовным сословием. Дед будущего обер-прокурора, Василий Степанович, служил в селе под Звенигородом, а затем перебрался в Москву и стал священником церкви Георгия Победоносца, что на Варварке (отсюда, видимо, и наследственная фамилия). К церковному поприщу готовился и отец, Петр Васильевич (1771–1843), окончивший Московскую духовную академию. Однако, уловив, как выросли в русском обществе на рубеже XVIII–XIX столетий престиж интеллектуального труда и запрос на информацию с Запада, он вышел из духовного сословия и занялся разными видами учебно-литературной деятельности: преподавал риторику, французский язык и русскую литературу, был переводчиком, цензором, библиотекарем и закончил карьеру профессором словесности Московского университета. За долгие годы трудов на ученом и литературном поприще Петр Васильевич подготовил и выпустил восемь антологий сочинений западных авторов, выступал как редактор и издатель семи (как правило, недолговечных) альманахов и журналов.

Главным мотивом многообразной и усердной деятельности профессора Победоносцева была пламенная вера в возможность усовершенствовать окружающий мир, всю систему общественных отношений посредством распространения учености, знаний, высокой морали и хорошего вкуса. Свою задачу Петр Васильевич видел в том, чтобы преподаванием, изданием назидательной литературы «умягчать нравы тех, кто под игом нечувствительности стенают», внушать российским подданным «любовь к миру и кротости», распространять в обществе «божественные науки, предметом своим невредимость нравов и души непорочность целью имеющие», «посредством правил и примеров действовать на преклонение воли к добру»^{4}. Этих мер, полагал он, будет вполне достаточно, чтобы со временем изжить самые явные изъяны российских общественных порядков. Более глубоко над причинами социальных неустройств Петр Васильевич не задумывался, основы существовавшего в России самодержавного строя ни в коей мере под сомнение не ставил; во всяком случае, в его сочинениях, письмах, дневниковых материалах нет и следа рассуждений на эту тему.

При всём патриотизме отца будущего обер-прокурора, всей своей деятельностью стремившегося доказать, что «и под хладным небом Севера родятся умы пылкие, озаренные лучами просвещения»^{5}, безусловным образцом для него оставалась культура Запада, рассматривавшаяся в духе просветительских установок Петра I и Екатерины II как высшее воплощение мудрости и изящного вкуса. Собственно, важнейшим направлением деятельности профессора Победоносцева было стремление приобщить не слишком образованную русскую публику к этой культуре – пусть и в сжатом, упрощенном виде. Листая издававшиеся Петром Васильевичем журналы, альманахи, антологии, сборники переводов, российский читатель знакомился с афоризмами и выдержками из сочинений авторов Античности (Платона, Фукидида, Гомера), европейского классицизма (Корнеля, Расина, Мольера) и Просвещения (Дидро, Д’Аламбера, Монтескье и др.), рассказами о назидательных случаях из жизни великих философов и монархов прошлого (Марка Аврелия, Людовика XIV, Фридриха II, Петра I). Разумеется, при этом речь не шла о глубоком постижении основ европейской культуры, всестороннем знакомстве с различными ее аспектами, осмыслении ее неоднозначности и противоречивости.

Задумывался ли вообще профессор Победоносцев над тем, из каких принципов исходили европейские авторы, отдельные афоризмы и выдержки из сочинений которых (часто отрывочные) он переводил? Понимал ли, что иные из этих принципов (в частности, идеи радикального Просвещения) могут весьма болезненно столкнуться с основами российского жизнеустройства? По мнению американского исследователя Роберта Бирнса, отец будущего обер-прокурора попросту не замечал подобных проблем^{6}. Вряд ли можно согласиться со столь категоричным выводом. Профессор Победоносцев четко выделял и недвусмысленно оговаривал то, что было для него неприемлемым в западной культуре. В его трудах сурово бичевались «зловещие кометы-энциклопедисты» (прежде всего Вольтер и Руссо), с гневом и отвращением описывались ужасы французской революции, причиной которых стала «мысль о безрассудном равенстве и мнимой свободе», внушенная европейскому обществу радикальными философами^{7}. И всё же в конечном счете даже эти явления не могли поколебать просветительского оптимизма Петра Васильевича. Французские безбожники-вольнодумцы и вдохновленная их идеями революция представлялись ему неким временным помрачением, отклонением от магистральной линии развития мировой культуры и политической жизни. Преодолев это помрачение, полагал профессор Победоносцев, мир, а вместе с ним и Россия победно шествуют теперь по пути истинного, умеренного просвещения, распространения в обществе благородных нравов и подлинной учености.

Стремление возвысить русскую культуру – литературу, театр, просвещение – до уровня передовых стран Запада опиралось у профессора Победоносцева на патриотизм; он неутомимо воспевал в своих статьях и лекциях творивших в России литераторов, прежде всего авторов XVIII века – А. Д. Кантемира, А. П. Сумарокова, М. М. Хераскова, М. В. Ломоносова. Петр Васильевич был одним из основателей и первым библиотекарем Общества любителей российской словесности при Московском университете. Преподавая риторику и русскую литературу, он, по словам его биографа Н. Мичатека, особое внимание обращал на «чистоту речи и на строгое соблюдение грамматических правил», стремился избегать иностранных оборотов речи^{8}. Взгляды и деятельность профессора Победоносцева, особенно на волне национального подъема после 1812 года, привлекли к нему внимание патриотически настроенных московских вельмож, охотно приглашавших его преподавать своим детям русский язык и словесность, а тот, в свою очередь, пользовался случаем, чтобы укрепить собственное положение в обществе^{9}. Видимо, именно благодаря многочисленным знакомствам в среде московского барства худородный профессор-попович смог пристроить своих многочисленных отпрысков в престижные учебные заведения: Екатерина окончила Екатерининское женское училище в Москве, Сергей – 1-й кадетский корпус, Александр – Московский университет, Константин – Училище правоведения в Петербурге[1]1
  Сведений об образовании других детей профессора Победоносцева найти не удалось. Всего Петр Васильевич был отцом одиннадцати детей, из которых до взрослых лет дожили восемь.


[Закрыть].

Окружающий мир представлялся профессору Победоносцеву справедливым и устойчивым, перспективы дальнейшего существования – ясными и определенными. «Мы, – провозглашал он, – родились в России, осыпанной щедротами небесной благости, возвеличенной и превознесенной мудрыми Монархами… Природа и искусство открывают для нас все источники жизненных потребностей и роскоши, промышленность и торговля наделяют нас избытками стран отдаленных… Законы, внушенные человеколюбием, начертанные опытностью, ограждают нас от бурь политических и нравственных. Все пути к наукам и знаниям отверсты; все способы пользоваться плодами трудов показаны»^{10}.

Как же происходило формирование взглядов и личности Константина Победоносцева? Каковы были идеи и предпочтения, которые он вынес из родительского дома?

В зрелые годы обер-прокурор мало рассказывал про обстановку, в которой прошло его детство, ограничиваясь общими формулировками («воспитан в семье благочестивой, преданной царю и отечеству, трудолюбивой»)^{11}. Вместе с тем из деталей, рассеянных по страницам сочинений мемуарного характера, можно составить представление о бытовом укладе семьи профессора Победоносцева. Обстановка в доме была небогатой, почти аскетической. «Здесь, – описывал обер-прокурор свою детскую комнату, – висела колыбель моя, здесь потом, между кроватями братьев и сестер, стояла моя детская кроватка… На том же месте… стоит теперь мое кресло перед письменным столом»^{12}. Вдохновенное, поэтизированное описание простоты патриархального быта, повседневной жизни старомосковских улочек и переулков, церковных служб в приходских храмах, противопоставление этого старозаветного уюта холоду и обезличенности большого капиталистического города (прежде всего, Петербурга) станет в зрелые годы постоянно звучащим мотивом в письмах и статьях российского консерватора.

Воспоминания К. П. Победоносцева о детстве были окрашены в особо теплые тона еще и потому, что среди многочисленных домочадцев, судя по всему, царили мир и гармония. Большой вклад в формирование душевной атмосферы в семействе, видимо, вносил его глава, оставшийся в памяти современников как «кроткий, благодушный человек», «добрейший старик». Скорее всего, именно он занимался начальным образованием младшего сына Константина – тому было всего восемь лет, когда 64-летний профессор вышел в отставку и полностью посвятил себя домашним делам. Но, безусловно, центром домашнего мира семьи была мать.

Елена Михайловна (1787–1867), вторая жена Петра Васильевича (его первая супруга рано умерла), происходила из рода костромских дворян Левашовых. В отличие от отца о матери Константин Петрович вспоминал часто и с большой теплотой. «У нас в доме всё ею держалось… – писал он своей доверенной собеседнице, дочери Федора Ивановича Тютчева Анне после кончины матери. – Она была у нас точно святыня в доме, точно живая благодать, Богом посланная в благословение. Всегда кроткая, тихая, ясная, всегда на молитве за нас за всех, она как свеча горела перед Господом Богом»^{13}. Впоследствии, живя в Петербурге, он регулярно приезжал в Москву на годовщины смерти матери.

Константин Петрович старался как можно дольше не рвать связь с родным очагом. Деревянный родительский дом в Хлебном переулке близ Арбата оставался в его собственности вплоть до 1906 года; только оказавшись после отставки в стесненных обстоятельствах, бывший обер-прокурор вынужден был продать его.

Вплоть до 1865 года, до окончательного переезда в Северную столицу, Константин жил в родительском доме. Лишь отъезд на учебу в Петербург (1841–1846) на время прервал связь будущего сановника с Москвой.

В целом московский период сыграл в жизни Победоносцева очень большую роль, причем тесная связь с Первопрестольной не осталась проходным фактом его биографии, а послужила основой для выстраивания целой идеологии, своеобразного «культа Москвы», который он активно использовал в своих политических программах.

«Культ Москвы» возник у Константина Петровича не на пустом месте – он был прекрасным знатоком бытового уклада и повседневной жизни Первопрестольной, а на склоне лет претендовал и на роль летописца ее истории. В начале 1900-х годов в письмах другу, редактору «Русского архива» Петру Ивановичу Бартеневу (1829–1912), он вспоминал картины Москвы грибоедовских времен и более позднего периода, обращался мыслями к деятелям того времени: митрополиту Филарету, профессорам Степану Петровичу Шевырёву и Михаилу Петровичу Погодину, генералу Алексею Петровичу Ермолову и др. Победоносцев был близко знаком и даже дружил со многими известными людьми, чьи биографии были тесно связаны с Москвой.

Славянофил Иван Сергеевич Аксаков был его товарищем по Училищу правоведения, западник Борис Николаевич Чичерин – коллегой по преподаванию в Московском университете. Его сослуживцами в Сенате были Василий Петрович Зубков – человек энциклопедических знаний, друг А. С. Пушкина и П. А. Вяземского, в молодости подвергшийся кратковременному аресту по делу декабристов, а также знаменитый философ, писатель и музыковед Владимир Федорович Одоевский, с которыми Победоносцев, судя по его воспоминаниям, тесно общался не только по службе, вел длительные беседы на темы истории и культуры^{14}.

«Московский человек», «человек московского корня» являл в глазах Константина Петровича особый тип личности. Ему были свойственны налет некоего идеализма, приверженность историческим традициям, естественному укладу жизни, патриархальная нравственная чистота, верность семейным преданиям. Все эти качества, консервативные по своей природе, служили заслоном на пути распространения духа приземленного делячества, по мнению Победоносцева, охватившего Россию после реформ 1860-х годов. Воплощением негативных тенденций в первую очередь служил, разумеется, официальный Петербург. Северная столица противопоставлялась Москве как город космополитический, разорвавший живую связь с основной массой народа, в то время как Москва, расположенная в историческом центре страны, воспринималась именно как воплощение этой связи. Ссылаясь на свое московское происхождение, на жизнь в среде патриархальных слоев населения Первопрестольной, Победоносцев впоследствии не раз заявлял, что именно ему известны подлинные чаяния и мысли народа, недоступные бюрократам из Петербурга. И, разумеется, Москва была важна для него как воплощение патриотизма, причем патриотизма спонтанного, идущего из народных глубин и далеко не всегда связанного с волей начальства.

Отправной точкой для формирования подобных представлений Победоносцева о Москве были, разумеется, события 1812 года. «Нашествие двунадесяти языков», происходившее задолго до появления на свет будущего обер-прокурора, явилось серьезным потрясением для его старших родственников. Петр Васильевич Победоносцев был вынужден с родными и близкими бежать из Москвы и нашел приют вдалеке от дома, в Костромской губернии, где семейство Победоносцевых приютил в своем имении добрый знакомый Петра Васильевича, помещик Павел Антонович Шипов[2]2
  В дальнейшем сам профессор Победоносцев и его дети, в том числе Константин, будут поддерживать связь с семейством Шиповых на протяжении многих десятилетий.


[Закрыть]. Тяжелыми испытаниями стали и отъезд из города, и длительное бытовое неустройство, и потрясшее профессора Победоносцева после возвращения зрелище разоренного города, разграбленных церквей^{15}. Память о событиях 1812 года вошла в число важнейших семейных преданий Победоносцевых и, безусловно, оказала глубокое влияние на будущего обер-прокурора, несмотря на то, что родился он спустя 15 лет после вторжения Наполеона в Россию. В письмах и статьях Константин Петрович с глубоким волнением описывал ежегодные религиозные торжества в Москве в честь изгнания французов – молебствие после рождественской обедни и крестный ход, а само изгнание считал важнейшей вехой политической истории России: «Кто из отцов и дедов наших, свидетелей незабвенного 1812 года, не проливал горячих слез при чтении этой великой, потрясающей русскую душу молитвы! В ней вопиет к нам вся история Русской земли, история бедствий и внезапных радостей, тяжких падений и восстаний от падения, безначалия и внезапного воскрешения власти»^{16}.

Важнейшей стороной старомосковского уклада в глазах К. П. Победоносцева была религиозность: строгое исполнение обрядов, житейское благочестие, приверженность которым будущий обер-прокурор также позаимствовал от предков. Он не раз называл привычку к молитве и церковной жизни важнейшими ценностями, которые передали ему родители, прежде всего мать. Как отмечалось выше, его письма и статьи наполнены описаниями красоты богослужения (в приходском храме Симеона Столпника на Поварской улице и в иных церквях), колокольного звона, религиозных процессий. При этом религиозность имела, по его мнению, особое значение, выходившее за рамки собственно духовных, вероисповедных аспектов. Она несла ярко выраженную социальную нагрузку – позволяла Константину Петровичу почувствовать себя единым целым с массой простого народа, хранившего традиционное благочестие, и тем самым укрепляла в нем чувство безопасности, покоя, защищенности, с которыми было связано пребывание в лоне патриархального уклада. «Православному человеку, – считал Победоносцев, опираясь на собственные ощущения во время богослужения, – отрадно исчезать со своим «я» в этой массе молящегося народа… Волна народной веры и молитвы поднимает высоко и молитву, и веру у каждого, кто, не мудрствуя лукаво, принесет с собою в церковь простоту верующего чувства»^{17}.

Безусловно, простота, вера, возможность почувствовать себя единым целым с народом относились к числу важнейших особенностей старомосковского уклада, придававших ему такую ценность в глазах консерватора. Однако жизнь Первопрестольной в период пребывания здесь Победоносцева (особенно в 1840-е годы) вовсе не сводилась к патриархальному покою и тишине. Именно тогда здесь формировались важнейшие направления российской общественной мысли – западники, славянофилы, революционные демократы; кипели споры, ставились и решались ключевые вопросы российской действительности. Эти дискуссии оказали значительное влияние практически на всех, кто прошел через них и играл впоследствии значительную роль в общественно-политической жизни России второй половины XIX века, включая упомянутых выше И. С. Аксакова и Б. Н. Чичерина. Каково же было восприятие К. П. Победоносцевым идейной жизни Москвы 1840-х годов? Каково было его отношение к вопросам, которые ставились в ходе упомянутых дискуссий?

Может показаться удивительным, но будущий обер-прокурор, вовсе не являвшийся интеллектуально ограниченным человеком, не только не принимал участия в кипевших в Москве дискуссиях, не только не примкнул ни к одному из формировавшихся здесь идейных лагерей, но даже заявлял об этом впоследствии не без самодовольства. «Представьте, – писал он в 1878 году еще одной своей доверенной собеседнице, фрейлине Екатерине Федоровне Тютчевой, – что столько лет я умел даже уберечься от московских кружков»^{18}. Подобная позиция была для российского консерватора совершенно не случайной. В глубине души он, видимо, считал споры, которые велись в это время относительно судеб России, особенностей ее национального характера, перспектив ее дальнейшего развития, чем-то наносным, лишенным реального смысла. Уже в начале 1870-х годов, описывая Е. Ф. Тютчевой дискуссию между ее отцом и И. С. Тургеневым «на старую тему о славянофильстве и западничестве», он не без сарказма замечал: «Говорили, конечно, обо всём и так, что некуда было вставить слово, а когда кончился продолжительный спор, можно было спросить: о чем они спорили?»^{19}

При этом еще раз подчеркнем, что Победоносцев лично хорошо знал практически всех основных участников московских дискуссий, а идеи некоторых из них (в частности, развернутую славянофилами борьбу против «надвигавшейся с Запада тучи космополитизма и либерализма») одобрял. Однако в целом выстраивавшиеся в ходе дискуссий (в том числе славянофилами) глобальные философские и историософские системы казались будущему обер-прокурору малопонятными и ненужными конструкциями. Причина была, видимо, в том, что в молодости Победоносцев, находившийся под влиянием отца с его прямолинейно-просветительскими воззрениями, попросту не был знаком с более сложными философскими учениями (в частности с немецкой классической философией) и не понимал, зачем углубляться в анализ социальных, политических и идеологических проблем, которые казались либо неважными, либо давно решенными. О своей неприязни к философии как таковой, к широким обобщениям, рассуждениям на отвлеченные темы Победоносцев не раз заявлял впоследствии. «Дивлюсь, – напишет он уже в 1892 году, накануне нового «философского пробуждения» в эпоху Серебряного века, – настроению, охватившему… нынешнее молодое поколение. Я в своем развитии и не знал ничего подобного этой борьбе, разыгрывающейся на проблемах философии древней и новой. Я счастлив тем, что вырос в семье простой, мирной, благочестивой и образованной. Нам казалось так просто, что сказано у Апостола Павла: «Не говори в сердце своем – кто взыдет на небо» и пр.»^{20}.

Ощущение прочности, непоколебимости патриархального уклада, всех царивших в России порядков, с точки зрения Победоносцева, делало ненужными не только размышления о глобальных мировоззренческих вопросах, но и подготовку каких-либо широких, всеобъемлющих реформ, рассуждения о перспективах которых фактически были важной подоплекой кипевших в Москве дискуссий. Вместе с тем потребность в частичных преобразованиях вовсе не отрицалась молодым правоведом, однако содержание этих мер понималось весьма специфически. Эта специфика, по сути, предопределила интриговавший многих исследователей перелом, произошедший в воззрениях Победоносцева во второй половине XIX века: переход от готовности участвовать в преобразованиях к крайнему консерватизму и отрицанию всех реформаторских мер. Чтобы понять, почему это произошло, нужно рассмотреть, как начиналась служебная деятельность Константина Победоносцева и в чем заключались особенности образования, которое он получил в Императорском училище правоведения.