Текст книги "Победоносцев. Русский Торквемада"

Автор книги: Александр Полунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 26 страниц)

Анахорет и мизантроп?

«Погода мокрая, серая, тоскливая. Каждый день слышно о новых потерях, о заболевающих. Отовсюду приходят известия о нужде и горе, о болезнях и лишениях»; «Боже! Как тяжела становится жизнь – со всех сторон – так всё неверно, так всё призрачно»; «И видеть никого не хочется, чтобы не слышать всей болтовни, которая надрывает душу. А толпа на улицах расстраивает мне нервы. Всё бы сидел в углу»^{36} – эти и подобные заявления, поражающие пессимизмом, становятся в 1860—1870-х годах постоянно звучащим мотивом в переписке Победоносцева, его беседах с близкими людьми. Образ мизантропа, с крайним недоверием, даже с неприязнью относящегося к миру людей, в сознании современников намертво приклеившийся к нему, во многом основывался на подобных настроениях, которые будущий обер-прокурор никогда не скрывал от собеседников. Порой отчаяние, испытываемое им от происходившего вокруг, достигало такой степени, за которой начиналось уже полное отрицание окружающего мира, и это также работало на закрепление за ним репутации крайне мрачного человека. «Как же тяжел этот мир! Как и куда от него укрыться, чтобы не видать его и не слыхать!.. Есть что-то фантастически дикое и страшное в этом трепетании жизни»^{37}, – писал Константин Петрович Е. Ф. Тютчевой в 1882 году, уже достигнув высот власти.

Чем же было вызвано столь негативное отношение к окружавшей действительности? Какие личностные, психологические факторы лежали в его основе?

Одним из обстоятельств, способствовавших формированию у Победоносцева подобных настроений, стала радикальная смена обстановки. Размеренная уединенная жизнь в родительском доме, выполнение служебных обязанностей, видимо, составляли основу того повседневного уклада, который в наибольшей степени соответствовал предпочтениям будущего обер-прокурора. «Я не могу пожаловаться на свою ежедневную жизнь, – писал он А. Ф. Тютчевой в 1864 году, – она вся наполнена трудом и исполнением того, что я почитаю долгом; я живу постоянно в рамках, и, если хотите, это всего лучше»^{38}.

В 1865 году, получив приглашение преподавать законоведение наследнику престола Александру Александровичу (будущему Александру III), правовед окончательно перебрался в Северную столицу и посвятил себя, наряду с наставничеством, бюрократической деятельности в центральном аппарате государственных ведомств: Министерстве юстиции, Сенате, разного рода правительственных комиссиях. Новое административное поприще, судя по всему, мало подходило ученому анахорету из арбатских переулков. Оно неимоверно раздражало его уже тем, что из-за новых обязанностей нарушался милый его сердцу размеренный ритм жизни, к которому он так привык в Москве. «Меня, любителя уединенного труда и размышлений, жизнь поворотила на большую дорогу, – жаловался будущий обер-прокурор Е. Ф. Тютчевой в письме из Петербурга[4]4
  Победоносцев снимал квартиру на Большой Конюшенной улице, а затем в Спасском переулке близ Сенной площади. В 1880 году после назначения на пост главы духовного ведомства он переехал в обер-прокурорский особняк на Литейном проспекте.


[Закрыть]. – Мой кабинет возле самой передней и звонка, так что всякий желающий может достать меня немедленно, и кто только не достает меня. И так книгу беспрестанно у меня вырывают. А их так много, и таких интересных»^{39}.

Недовольство жизнью в Северной столице усугублялось еще и тем, что смысл работы громоздких бюрократических структур, с которыми была связана деятельность центральных административных органов, оставался для московского правоведа не вполне ясным. Сама эта деятельность казалась слишком сложной, запутанной и в конечном счете не имеющей отношения к запросам реальной жизни, особенно в условиях, когда правительственный курс развивался в совершенно неправильном, сточки зрения Победоносцева, направлении. В письме, адресованном Е. Ф. Тютчевой, он сравнивал себя и своих коллег-бюрократов со школьниками, которые должны во что бы то ни стало решить к определенному сроку задачу, в которой ничего не понимают^{40}. Не раз и в переписке, и в беседах с близкими людьми Константин Петрович заявлял, что вся хитроумная бюрократическая машинерия ничего не стоит по сравнению с простыми, понятными действиями, дающими непосредственный результат: «алчущего накормить, жаждущего напоить, нагого одеть»^{41}. Важнейшей формой таких действий была, разумеется, благотворительность, которой Победоносцев занимался всю жизнь. Если возникала ситуация, требовавшая, по его мнению, его личного участия, он обязательно вмешивался: ходатайствовал за лиц, которых считал несправедливо осужденными, поддерживал попавших в сложные жизненные обстоятельства, раздавал нуждающимся деньги из личных средств. Только за 1890–1905 годы он, по собственным подсчетам, потратил на благотворительность около 47 тысяч рублей^{42}.

Стремясь свести работу управленческого аппарата к ясным и простым действиям, Победоносцев искал ту же непосредственность и простоту в отношениях между людьми. Но эти качества начисто отсутствовали в общественной, а особенно великосветской жизни Петербурга, обремененной, с его точки зрения, излишними церемониями и условностями. Это обстоятельство также крайне угнетало московского уроженца. «Как редко, – сокрушался он в «Московском сборнике», – общественные отношения наши бывают просты и непосредственны! Как редко приходится, встречая людей, вести и продолжать беседу с ними простым и естественным обменом мыслей!»^{43} Столичный уклад претил московскому анахорету не только отсутствием естественности и простоты, но и обилием развлечений (доступных, конечно же, прежде всего богатым и знатным людям), разжигавших низменные инстинкты, что неизбежно влекло за собой порчу нравов. В письмах и статьях он посвятил немало красноречивых пассажей критике пороков, которые бичевал со всей страстью выслужившегося разночинца и пафосом средневекового проповедника. Посмеет ли стыд, вопрошал сановный публицист на страницах своего «Московского сборника», «перейти порог великолепных чертогов, куда съезжаются все такие почетные, все такие знатные люди есть и пить, и праздновать, и любоваться хозяйкой, где разряженные дамы рассказывают друг другу про любовные игры свои и похождения… где извиняют друг другу всё, кроме строгого отношения к нравственным началам жизни?»^{44}.

Мода на роскошь, распространившаяся в больших городах во второй половине XIX века, влекла за собой огромные траты, против чего Победоносцев, постоянно подчеркивавший свою близость к простому народу, не уставал выступать. Суровый моралист временами требовал применения чуть ли не принудительных мер для обеспечения чистоты нравов и скромности в быту. Так, в одном из писем в 1879 году он предлагал Е. Ф. Тютчевой начать среди светских дам движение против роскоши в одежде: обзавестись общей портнихой, договориться не шить дорогих платьев и т. д.^{45} О собственной причастности к общественным верхам профессорский сын предпочитал говорить как о явлении внешнем и, по сути, для него тягостном, заявляя, что она никак не повлияла на его духовный настрой и обычный образ жизни, скромный до аскетизма. «Не поверите, как неприятно видеть всю эту роскошь… – писал Константин Петрович Е. Ф. Тютчевой в 1880 году, въехав с женой после назначения обер-прокурором Синода во внушительных размеров служебный особняк на Литейном проспекте, близ пересечения его с Невским. – Мы ходили тут с задней мыслью о том, что не наша вина, что мы, право, не виноваты»^{46}.

Разумеется, большинство тех, с кем Победоносцеву приходилось общаться в Петербурге, – высокопоставленные бюрократы, представители высшего света – очень быстро почувствовали его чуждость их среде, его враждебный настрой и платили ему той же монетой. Будущего обер-прокурора за глаза награждали обидными кличками «семинарист», «пономарь», «просвирня», подчеркивавшими его плебейское происхождение, а в глаза заявляли ему, что с ним говорить невозможно, что он «человек не из 19-го, а из 16-го столетия»^{47}. Надо сказать, консерватора всё это нисколько не волновало; более того, неприязнь значительной части аристократии и сановников он расценивал как своеобразное признание своих заслуг, подтверждение своей близости к народу и непричастности к испорченному богатому и знатному обществу. Судя по всему, Победоносцев действительно не стремился стать своим человеком в придворных и бюрократических сферах. Его жена, на склоне лет вспоминавшая, что вслед за мужем «ненавидела придворные чины», никогда не гонялась за ними и других отговаривала от подобных стремлений, «зная, что при дворе царствует неправда, нескончаемые сплетни и интриги», если и преувеличивала, то не сильно^{48}. Константин Петрович в Петербурге держался особняком и вел, с точки зрения многих представителей общественных верхов, жизнь едва ли не отшельническую. Однако полностью отделить себя от окружающего мира он, разумеется, не мог и даже в столь нелюбимой им Северной столице должен был отобрать круг общения, определить формы взаимоотношений, в которых он чувствовал бы себя комфортно, которые помогали бы ему жить и действовать в недружелюбном, подчас враждебном окружении. То, какое именно времяпрепровождение он выбрал, и состав его ближнего круга многое объясняли в психологии Победоносцева.

Важнейшим из убежищ, в котором консерватор стремился укрыться от угнетавшей его действительности, была сфера научных изысканий, интеллектуального труда, которую он совершенно сознательно противопоставлял столь неприятным ему «рынку» и «грязи» окружающей жизни. «Только на таком поле, – писал Победоносцев Б. Н. Чичерину, – мысль поднимается на высоту и может сохраниться в ясности и в равновесии – а поле так называемых современных вопросов так разрыто нечистыми животными, что трудно на нем работать, не замарав себя»^{49}. Мир ученых занятий, которые он стремился не забрасывать и посреди бюрократической деятельности, был чрезвычайно разнообразен. Константин Петрович приводил в порядок собранные ранее историко-правовые материалы, переводил, писал рецензии, обзоры и статьи на разные темы, в первую очередь по вопросам педагогики, а также религии и Церкви. Список публикаций, подготовленных им уже после того, как он переехал в Петербург и посвятил себя главным образом административной работе, включает около сотни названий.

Современники вспоминали, что манерами, поведением и даже внешностью Победоносцев походил не столько на высокопоставленного чиновника, обитающего на бюрократическом Олимпе и живущего в мире административных формальностей, сколько на профессора, педагога, представителя академической среды, готового затеять с посетителем дискуссию по волновавшим его вопросам, а лучше – прочесть ему по этим вопросам лекцию. «В его сухой, худой фигуре, – вспоминал хорошо знавший обер-прокурора литератор Е. Поселянин (Евгений Николаевич Погожев), – в пергаменте выбритого лица, в глазах, бесстрастно глядевших на вас сквозь стекла больших черепаховых или кожаных очков, было что-то, удивительно напоминавшее немецкого ученого».

Почти все мемуаристы писали, что знаменитый консерватор был совсем не похож на сановника, мало заботился о своей внешности и в целом о материальном благополучии, что усиливало черты «разночинства» в его облике. Так, философ и литературный критик Василий Васильевич Розанов вспоминал, что Победоносцев встретил его «в длинном скорее поношенном сюртуке, с руками, неопрятно торчащими из рукавов, казавшихся короткими»^{50}. Писателю-народнику Павлу Владимировичу Засодимскому при встрече с обер-прокурором «сразу бросилась… в глаза его костлявая фигура, до того худая, костлявая и изможденная, что казалось, тела не было – одни кости, и кости были обтянуты сухой и желтой, как пергамент, кожей»^{51}. Люди, негативно настроенные к «русскому Торквемаде», подчеркивали впечатление болезненности, мертвенности, которое тот производил на окружающих, находили в его внешности отталкивающие и даже зловещие черты. По воспоминаниям писателя и историка Сигизмунда Феликсовича Либровича, уже в начале 1880-х годов, то есть в возрасте 53–55 лет, обер-прокурор по внешнему виду «был действительно «высохший старик», одной ногой уже стоявший в гробу. И никто не предвидел того, что этот старик доживет до преклонного возраста 80 лет»^{52}.

Под стать манерам и внешнему облику была и бытовая обстановка, в которой пребывал обер-прокурор: она также напоминала скорее среду обитания ученого, исследователя, нежели представителя бюрократических верхов. Посетителей обер-прокурорского особняка на Литейном проспекте поражал вид громадного кабинета на первом этаже с колоссальным письменным столом и другими столами, сплошь покрытыми книгами и брошюрами. Многочисленные письма и деловые бумаги Победоносцева, написанные иногда небрежным, но в целом вполне разборчивым почерком, ежедневно отправлялись отсюда десяткам адресатов: министрам, чиновникам, духовным иерархам, писателям, ученым, журналистам, деятелям искусства и рядовым обывателям. По словам Е. Поселянина, в этом кабинете «становилось страшно от ощущения развивающейся здесь мозговой работы»^{53}.

Книги, которые Победоносцев читал, с которыми работал – переводил, использовал в своих публикациях, – довольно сильно отличались по содержанию от основного круга чтения тогдашней образованной публики. Бывая в известном в Петербурге книжном магазине М. О. Вольфа, он, по словам служащего магазина С. Ф. Либровича, демонстративно просил подбирать для него прежде всего «старые, забытые» произведения. «Вот хорошая книга, – частенько заявлял Победоносцев, – ничего в ней нового, но верно истолковано древнее законодательство и умело дана связь с заветами Библии»^{54}. Разумеется, в данной фразе, как и во многих других высказываниях Победоносцева, велика доля эпатажа. Конечно, нельзя сказать, что он не следил за книжными новинками, не читал ничего нового, однако, дистанцируясь от общества, он действительно включал в круг своих предпочтений авторов, которые либо были вовсе неизвестны русскому читателю, либо находились на периферии его внимания. К числу таковых принадлежали англичане – историк Томас Карлейль и поэт Уильям Моррис, социолог и философ из Франции Фредерик Ле Пле, американский философ Ральф Уолдо Эмерсон[5]5
  Победоносцев свободно говорил по-немецки и по-французски, читал по-английски и по-чешски, знал латынь и церковнославянский.


[Закрыть]. Большую часть этих мыслителей объединяли консервативный настрой, романтический культ прошлого, воспевание патриархальных ценностей и протест против обезличивания, унификации и стандартизации, а также нравственных пороков, которые несла с собой современная цивилизация.

Живя в мире книг, пронизанных преклонением перед прошлым и критическим отношением к современному общественно-политическому развитию, Победоносцев и в личном общении стремился поддерживать контакты прежде всего с людьми, далекими, по его мнению, от политической злобы дня. К числу таковых в его представлении относились прежде всего деятели литературы и искусства. Константина Петровича, по его собственному признанию, неимоверно раздражали «разговоры, окрашенные или новостями дня, или теми же самыми сплетнями о делах, о министрах, о дворе»; ему гораздо интереснее было «сходиться в дружеском кружке и напасть на двух-трех литераторов с одушевлением и говорить про старое и про новое в литературе, в художестве»^{55}. Он был хорошо знаком и тесно общался с рядом видных представителей литературы и искусства: поэтами Аполлоном Николаевичем Майковым и Яковом Петровичем Полонским, композитором Милием Алексеевичем Балакиревым, художником Иваном Николаевичем Крамским, а также с Федором Михайловичем Достоевским. В 1880—1890-е годы консерватор стал посетителем салона известной меценатки княгини Марии Клавдиевны Тенишевой, в котором собирались живописцы Александр Николаевич Бенуа, Илья Ефимович Репин и др. С Тенишевой Победоносцев сблизился, видимо, благодаря известному историку искусства и реставратору, профессору Адриану Викторовичу Прахову, руководившему росписями Владимирского собора в Киеве, к которым обер-прокурор проявлял пристальный интерес.

Разумеется, бывая в литературных и художественных салонах, «русский Торквемада» мог встретить здесь людей самых разных идейных убеждений, в том числе резко враждебных его собственным, и рисковал нарваться на весьма нелюбезный прием. Именно с позиций достаточно враждебного отношения, в более или менее негативных тонах отзывались о консервативном сановнике многие его современники из мира литературы и науки: журналисты Григорий Константинович Градовский и Василий Иванович Немирович-Данченко, ученый-экономист Иван Иванович Янжул, встречавшие его в салонах графини Антонины Дмитриевны Блудовой, Майкова и Полонского. Так, Градовский с отвращением описывал его как «сухого, болезненного, потертого бюрократа», в голосе которого слышались «неприятные взвизгивания», а Немирович-Данченко и вовсе создал фантастический образ монстра-фанатика, который якобы призывал «Неву трупами запрудить», воздвигнуть ряды виселиц «от Александро-Невской лавры до Адмиралтейства, а то, пожалуй, от Питера до Москвы»^{56}.

По идее, перспектива столкнуться с негативным отношением в среде интеллигенции должна была отвращать консерватора от посещения тех мест, где собирались литераторы, художники, публицисты. Однако здесь-то и сказалась примечательная особенность «некоронованного властителя России», которую отмечали многие современники: при желании он мог становиться очень обходительным, говорил искренним, доверительным тоном, «обволакивал» собеседника словами, умел, по выражению А. Н. Бенуа, «очень любезно, мало того – очень уютно беседовать»^{57}. Это производило впечатление на многих современников, встречавшихся с Победоносцевым, которые, даже не разделяя его взглядов, вслед за Бенуа отдавали дань его обходительности, начитанности и эрудиции, способности находить общий язык с самыми разными людьми, делавшим его чрезвычайно интересным собеседником.

Иначе отзывались о Константине Петровиче те, у кого была возможность лично пообщаться с ним в течение достаточно долгого времени. Обер-прокурор поражал их неожиданной прямотой суждений, зачастую весьма критических по отношению к политике правительства, готовностью начать дискуссию и отстаивать свою точку зрения. «Всё, что носилось о Победоносцеве в обществе, совершенно противоречило тому, что я видел… – вспоминал Розанов. – Не могло быть и вопроса о полной искренности, правдивости и глубокой простоте и естественности этого человека»^{58}.

Постоянно тоскуя по Москве, Константин Петрович, естественно, стремился поддерживать контакт с духовно близкими ему жителями Первопрестольной и всеми, с кем его связывали дорогие его сердцу воспоминания о прошлом. Ближайшей доверенной собеседницей Победоносцева стала Анна Федоровна Тютчева, а после того как она вышла замуж за И. С. Аксакова (1866) – ее сестра Екатерина. В круг близких друзей обер-прокурора входил и Сергей Александрович Рачинский (1833–1902), его бывший коллега по Московскому университету. Блестящий профессор-ботаник в 1866 году вышел в отставку и навсегда поселился в своем имении Татево в Смоленской губернии, занявшись обучением крестьянских детей в учрежденных им начальных школах, основанных на религиозных принципах. К татевскому подвижнику был близок по складу личности еще один постоянный корреспондент Победоносцева – Николай Иванович Ильминский (1822–1891), выдающийся ученый-лингвист, ушедший, как и Рачинский, из большой науки в сферу педагогики и работавший на ниве христианского просвещения народов Поволжья. Ильминский и Рачинский были в глазах Константина Петровича воплощением типа подвижника, чрезвычайно нужного пореформенной России: человека высокой и сложной культуры, нашедшего в себе силы отказаться от соблазнов цивилизации, удалиться в естественную, неиспорченную среду простого народа и именно в этой среде развернуть деятельность.

Сам Победоносцев, считавший, что находится в столице на боевом посту и пост этот не может оставить, всё-таки постоянно стремился бежать из города и по мере возможности уезжал подальше от раздражавшей его толпы. Такая возможность выпадала прежде всего во время отпусков, которые он стремился проводить вне крупных городов. «Я смог позабыться и пожить органической жизнью простого человека, отложив в сторону всякие заботы… которые не дают перевесть дух… в кругу так называемой общественной деятельности, – сообщал он Е. Ф. Тютчевой летом 1864 года. – Для того чтобы так пожить и так забыться, лучше нет места, как русский монастырь или русская деревня»^{59}. С 1860-х годов излюбленным местом отдыха стала для него сельская местность (часто смоленское имение родственников жены) или дача в Царском Селе. В заграничных вояжах, которые Победоносцев совершал время от времени (особенно во второй половине 1860-х и в 1870-е годы, когда его служебные обязанности еще не были столь всеобъемлющи), он старался выбирать для отдыха относительно удаленные уголки Европы, не пользовавшиеся популярностью у российских туристов: остров Уайт у берегов Англии, австрийский Зальцбург. Созерцание памятников старины, уединение на лоне природы позволяли отвлечься от угнетавшей его действительности. И, разумеется, вовсе не случайно среди убежищ, в которых Победоносцев стремился укрыться от бурь современности, важнейшее место занимали монастыри. В монашеских обителях, с точки зрения Победоносцева, наиболее полно выражался дух Церкви, которая воспринималась им едва ли не как единственный якорь спасения посреди социальных потрясений пореформенной России.

В Церкви сходилось всё то, что было дорого и жизненно важно для российского консерватора. Церковь в его глазах служила воплощением традиции, неизменности, что имело особое значение в обстановке раздражавших его непрерывных общественных перемен второй половины XIX века. Церковь как подлинно народный институт давала будущему обер-прокурору возможность ощутить неразрывную связь с массой простых людей, внушала чувство стабильности, защищенности, единения с теми, кто составлял в России основную часть населения. Не будучи, по его мнению, связанной с общественной и политической злобой дня, Церковь возвышалась над «грязью» и «рынком» современной ему жизни, что делало ее воплощением красоты, возвышенности духовных стремлений. В мире пошлости, писал Победоносцев Е. Ф. Тютчевой, Церковь «стоит еще ковчегом спасения, вдохновения, поэзии»: «Это цветущий оазис посреди здешней пустыни; это – чистый и прохладный приют посреди знойной и пыльной площади и шумного рынка; это песня, уносящая вдаль и вглубь – из быта… подобного быту бурлаков – тянущих вдоль берега свою вечную лямку»^{60}.

Такое отношение к Церкви как важнейшему социальному институту опиралось, конечно, и на личный опыт – вынесенное из родительского дома традиционное благочестие. Религиозность была важнейшей частью и воззрений, и повседневного уклада жизни русского консерватора. Частые посещения богослужений, поездки по монастырям с продолжительным пребыванием в них – всё это контрастно выделяло будущего обер-прокурора на фоне большинства высокопоставленных бюрократов второй половины XIX столетия, относившихся к религии равнодушно, а порой даже враждебно. В пику господствовавшим в 1860– 1870-е годы настроениям Победоносцев не стеснялся открыто демонстрировать благочестие. По словам одного из современников, при виде монастыря он демонстративно вставал на колени и едва ли не полз к храму. С посещением храмов у него были связаны самые острые эмоциональные переживания, граничившие с экзальтацией. «У меня и у жены моей любовь к церковному служению доходит до страсти… – сообщал Константин Петрович Е. Ф. Тютчевой в 1878 году. – Мы пьянеем, точно от нового вина»^{61}. С 1868 года будущий обер-прокурор с женой ежегодно проводил Страстную неделю в Сергиевой пустыни – известном монастыре под Петербургом. Со временем он выстроил рядом с монастырем дом и стал подолгу жить там с женой и ее родственниками.

Высоко ценя роль Церкви в жизни общества, Константин Петрович в 1860– 1870-е годы тревожился по поводу сохранения ее социального статуса, поскольку правительство в эти годы не уделяло ей особого внимания, а в отдельных случаях даже ограничивало влияние на жизнь страны: была закрыта часть храмов, укрупнялись приходы, сокращалась численность духовенства. Подобная политика вызывала у Победоносцева резкое неприятие, граничившее с ужасом и отчаянием. «Не могу Вам выразить, – писал он Е. Ф. Тютчевой, – как глубоко оскорбляет меня мысль о том, что чиновники-либералы, отделенные непроходимой стеной от народа, усиливаются перестроить для него Церковь… Мы ездим… в свой любимый монастырь, и это лучшие часы наши. Но, возвращаясь оттуда, думаем: долго ли еще продержится эта великая красота, и неужели придется быть свидетелями ее разрушения?»^{62} Резко критическое отношение Победоносцева к деятельности реформаторов 1860—1870-х годов было в немалой степени вызвано тем, что их начинания грозили разрушить самое важное для него и в политическом, и в чисто человеческом плане. Впоследствии, после своего назначения в 1880 году на пост обер-прокурора Святейшего синода и особенно после вступления на престол Александра III, Победоносцев немедленно свернет секуляризационные начинания предшествующего периода и начнет осуществление беспрецедентной по масштабам программы поддержки Церкви, ставшей важнейшим направлением его правительственной деятельности.

Многие современники так и остались под обаянием личности обер-прокурора, давая о нем положительный отзыв в воспоминаниях. Другие высоко оценивали его человеческие качества, однако разочаровывались в его государственной политике и не знали, как совместить эти два аспекта. Очевидно, причиной этого двойственного отношения были глубинные противоречия, присущие натуре Победоносцева, проявившиеся со всей остротой как в его политической деятельности, так и в идейно-теоретических воззрениях.