Текст книги "Победоносцев. Русский Торквемада"

Автор книги: Александр Полунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 26 страниц)

Сталкиваясь с сопротивлением чиновничества, обер-прокурор попытался задействовать всё свое административное влияние, которое в начале и середине 1880-х годов достигало значительных размеров, и оказать воздействие на министра народного просвещения И. Д. Делянова, назначенного во многом благодаря усилиям главы духовного ведомства. Однако демарши Победоносцева не имели заметных последствий – в первую очередь из-за далеко зашедшей к тому времени бюрократизации правительственного аппарата, в русле которой чиновники зачастую предпочитали отстаивать самодовлеющие интересы своего ведомства, а не следовать указаниям влиятельных царедворцев и даже собственного министра. Сам Делянов, прекрасно знакомый с внутренними закономерностями функционирования управленческого механизма, предпочитал лавировать между течениями и не ссориться с подчиненными. «При всем благодушии Делянова, – с негодованием писал Победоносцев Рачинскому, – его чиновники – центральные и местные – все шипят и подставляют ногу». Ильминскому он жаловался: «Иван Давыдович всё обещает, но всё делает или не делает его канцелярия»^{383}. Стремясь повлиять на внешне мягкого и податливого министра, энергичный обер-прокурор забрасывал его письмами с претензиями к чиновникам его ведомства, требовал воздействовать на тех, которые не благоволят церковным школам, давал рекомендации по увольнениям и назначениям отдельных лиц и др. Но большая часть этих писем не давала результатов.

Наряду с сопротивлением сотрудников Министерства народного просвещения глава Синода столкнулся с еще одной, во многом неожиданной для него проблемой: система церковных школ, которая, по его замыслу, должна была развиваться естественным путем, уже в процессе своего создания начала неуклонно бюрократизироваться, обретая пугавшие его черты «механизма», «машины». Представление о самопроизвольном росте церковных школ, на который Победоносцев возлагал столь большие надежды, во многом оказалось утопией. Чтобы обеспечить системе вновь заводимых учебных заведений хотя бы внешнюю целостность, властям духовного ведомства пришлось скреплять ее сетью административных органов, наращивать этажи управленческого аппарата. В 1885 году для управления церковными школами при Синоде был учрежден Училищный совет, которому подчинялись соответствующие епархиальные советы с наблюдателями, а в 1888-м им в помощь созданы уездные училищные советы с окружными наблюдателями. Все подобные учреждения просто не могли функционировать иначе, нежели на бюрократических началах, и Победоносцев вынужден был это констатировать. «Епарх[иальные] советы, – сообщал он Рачинскому в 1897 году, – стремятся во многих местах вступать в роль бюрократического начальства и над уезд[ными] отделениями, и над наблюдателями… Распложают переписку, сидят на формальностях. Иные Епарх[иальные] советы складываются на манер консисторий»^{384}.

Стремясь сохранить «живой», «неформальный» характер церковной школы для народа, Победоносцев, как мог, сопротивлялся бюрократизации находившейся под его руководством системы. Он, как отмечалось выше, старался как можно чаще ездить по стране, непосредственно знакомиться с ситуацией на местах, находить и поощрять отдельных усердных деятелей, надеясь, что их пример постепенно вдохнет в систему живой дух. Характерной была реакция обер-прокурора на начавшееся с середины 1890-х годов выделение действительно крупных – по несколько миллионов рублей в год – государственных ассигнований на начальные школы духовного ведомства (это решение было принято под влиянием министра финансов С. Ю. Витте, видимо, надеявшегося таким образом укрепить контакты с Победоносцевым и тем самым усилить свои позиции в правительстве). Глава духовного ведомства воспринял эту инициативу, казалось бы, полностью соответствовавшую его интересам, весьма настороженно, ибо она, с его точки зрения, неизбежно должна была усилить формализм школьного дела. «Теперь, – сокрушался он в письме Рачинскому, – нам с нашими школами угрожает… машинное производство. Выпросили деньги (ах, эти деньги) – люди же на них повсюду машины устраивают… Но вместе с тем – не пропадет ли правда?»^{385}

По сути, вся деятельность Победоносцева на поприще начального образования являла собой грандиозную попытку изжить наиболее одиозные стороны народной «темноты», не разрушив в то же время драгоценную, но чрезвычайно хрупкую «простоту» народных масс. Для этого требовалось уберечь от натиска времени те начала, которые консервативный сановник считал воплощением цельности, «естественности», в которых видел противовес «формализму», искусственному характеру цивилизации. В конечном счете подобные попытки были обречены на провал, однако выявилось это далеко не сразу. В количественном плане дело развития церковного начального образования двигалось успешно, и Победоносцеву, как и многим его современникам, вполне могло казаться, что реализация его планов не за горами. Однако под покровом внешних успехов накапливались противоречия, постепенно подрывавшие начинания обер-прокурора и в церковной, и в общеполитической сферах.

Глава пятая
ВРЕМЯ КОНФЛИКТОВ

Во главе духовного ведомства

Вторую половину 1880-х годов можно назвать апогеем влияния обер-прокурора и на правительственную политику, и, в известной степени, на общественную жизнь. Победоносцев продолжал пользоваться значительным авторитетом в глазах царя, а облик общества, казалось, неуклонно перерождался под влиянием идей, которые считал необходимым внедрять благочестивый глава духовного ведомства. Росли численность духовенства и количество церковных школ для народа, строились новые храмы и основывались монастыри, создавались братства – союзы клириков и мирян с просветительскими и благотворительными целями. По стране прокатилась волна масштабных церковно-общественных празднеств, влияние деятельности духовного ведомства чувствовалось и за рубежом – на Балканах, на Ближнем Востоке и в других регионах. Будучи связаны в первую очередь с официальной сферой, эти явления и процессы отчасти опирались и на изменения в сфере общественной – рост консервативных настроений, усиление внимания к Церкви. «Время для делателей на ниве Божией было на редкость благоприятное, – писал об этих годах историк и современник событий Стефан Григорьевич Рункевич. – Все интересовались церковными делами, вместе со знакомством с Церковью повысилась религиозность… само духовенство как-то воспрянуло»^{386}.

Стремясь активизировать деятельность Церкви, усилить ее влияние на жизнь общества, Победоносцев, разумеется, не мог обойтись без содействия административных структур духовного ведомства, прежде всего – Святейшего синода. Высший церковный орган управления, учрежденный еще в 1721 году после отмены патриаршества, официально считался постоянно действующим церковным собором, на деле же представлял собой бюрократическую структуру. Члены Синода, высшие духовные лица, вызывались к присутствию и увольнялись из него по повелению монарха. В руках представителя светской власти, обер-прокурора, первоначально призванного лишь контролировать законность решений Синода и определять их соответствие интересам государства, к середине XIX века сосредоточилась основная часть управленческих функций в рамках духовного ведомства. С 1830-х годов Синод располагался в величественном здании на Сенатской площади, перестроенном по проекту Карла Росси, составляя единый комплекс со зданием Сената, с которым был соединен триумфальной аркой. Окруженное внешним почетом, в реальности духовное ведомство всё в большей степени превращалось в ширму, скрывавшую всевластие светского чиновничества, из-за кулис руководившего церковными делами и державшего духовную иерархию под жестким контролем.

Нет необходимости объяснять, какой ущерб такое положение дел наносило Церкви. Деятельность высшего церковного управления, призванного быть для верующих непререкаемым духовным авторитетом, постепенно приобретала формальный характер, бюрократизировалась. Сам же этот орган, а вместе с ним и церковные иерархи утрачивали влияние на общество. Среди архиереев росло недовольство своим приниженным, по сравнению со светской бюрократией, положением, в том числе и тем, что многие из занимавших пост обер-прокурора позволяли себе весьма бесцеремонно обращаться с иерархами. К концу XIX века не было недостатка в проектах, нацеленных на преобразование церковной системы управления, в том числе и исходивших от близких по духу к Победоносцеву славянофилов. Предполагалось перестроить эту систему на началах выборности, самоуправления и децентрализации, свести функции светской бюрократии исключительно к надзору за законностью действий духовной иерархии. Константин Петрович, всей душой преданный Церкви, тем не менее в силу своего консерватизма настороженно относился к проектам преобразования ее управленческих институтов. И всё же после назначения Победоносцева в духовное ведомство у архиереев, наслышанных о его благочестии, возникли надежды на изменения к лучшему: возможно, новый обер-прокурор именно благодаря собственной религиозности сможет решить застарелые церковные проблемы.

По словам одного из видных духовных деятелей, архиепископа Тверского Саввы (Тихомирова), Победоносцев в 1880 году «встретил во всех слоях общества самое живое горячее сочувствие; во весь голос превозносили его похвалами во всех отношениях и все ожидали от его просвещенной и вполне христианской деятельности на новом поприще самых благих плодов»^{387}. Однако влияние факторов, благоприятствовавших начинаниям нового обер-прокурора, довольно быстро исчерпалось. Связано это было в том числе и с последствиями действий самого обер-прокурора, утопичностью многих его идейных установок, касавшихся как вопросов управления духовным ведомством, так и других направлений государственной и церковной политики. Может быть, наиболее отчетливо эта утопичность проявилась в его попытке придать самодержавию «живой» и «неформальный» характер собственным напряженным трудом и личным вмешательством во все вопросы, попадавшие в сферу его внимания. «Мне кажется, – замечал Половцов, оценивая управленческий стиль Победоносцева, – его самолюбию очень льстит то, что к нему обращаются по делам, не имеющим ничего общего с его официальными обязанностями»^{388}.

Дело здесь было главным образом не в лести и самолюбии, хотя их значение для обер-прокурора тоже нельзя сбрасывать со счетов. Решение самых разнообразных дел, в том числе не входивших в его компетенцию, было принципиально важно для Победоносцева, считавшего, что самодержавие должно зиждиться на «небюрократических», «живых» началах; поток обращений к обер-прокурору по разным вопросам служил в его глазах доказательством успешной реализации этих принципов. В реальности же, конечно, исправить пороки сложившейся к тому времени системы управления такими методами было нельзя. Пытаясь браться абсолютно за всё, Константин Петрович оказался буквально затоплен морем людей и бумаг, вынужден был импровизировать, не мог сосредоточиться на действительно важных, крупных вопросах, что, безусловно, отрицательно сказывалось на качестве его управленческой деятельности.

Обуревавшее Победоносцева искреннее желание справиться с застарелыми проблемами государственной политики путем привлечения людей со стороны, стремление увидеть эти проблемы глазами человека честного, духовно близкого народу, пусть и не обладающего специальными знаниями, в большинстве случаев давали обратный эффект и нередко имели разрушительные последствия для государственной политики, ставили страну на грань серьезных кризисов, в том числе международных. Именно таков был результат описанного выше «дела Ашинова», в котором обер-прокурор принял непосредственное участие. «Достаточно подлой интриги мерзкого Победоносцева, – раздраженно писал по этому поводу в дневнике советник министра иностранных дел Владимир Николаевич Ламздорф, – чтобы сбить его (Александра III. – А. П.) с правильного пути и заставить броситься в какое-нибудь рискованное мероприятие»^{389}.

В правительственных кругах у бывшего воспитателя императора складывалась репутация человека странного, склонного вмешиваться в компетенцию других ведомств даже в ущерб собственному, причем мотивы этого вмешательства многим коллегам-сановникам были не очень ясны. «Своими церковными делами мало занимается, больше чужими, и часто невпопад»^{390}, – записала в дневнике хорошо информированная хозяйка великосветского салона генеральша Александра Викторовна Богданович. В делах же духовного ведомства постепенно становился всё более заметен явный разлад. В хаотическом состоянии нередко пребывали даже его столичные учреждения. Сам царь, явившись дважды – в 1887 и 1888 годах – в Александро-Невскую лавру, застал там беспорядок и даже не был никем встречен. К подобным результатам, безусловно, вела присущая Победоносцеву манера заниматься всем сразу. Однако у проблем руководства Синодом были и более глубокие причины. В сущности, здесь начали выходить на поверхность заложенные в системе взглядов обер-прокурора противоречия, которые неуклонно подтачивали изнутри его программу оживления общественной деятельности Церкви.

Созданный Победоносцевым идеал «скромного труженика» провинции, пастыря и учителя, работающего «в меру сил своих» «в своем углу», не задающегося вопросами общего характера, – идеал, на котором во многом основывалась система воззрений, – был в значительной степени вымыслом, идеологическим конструктом, крайне редко встречающимся в действительности. Более или менее полно этому идеалу соответствовали два главных советника обер-прокурора в вопросах педагогики – С. А. Рачинский и Н. И. Ильминский. Однако оба деятеля – крупные ученые, профессора – ушли из мира науки, культуры, из жизни образованного общества в сферу начального образования, руководствуясь определенным идеологическим посылом, были людьми не столько «простыми», сколько «опростившимися». Что же касается основной массы провинциальных тружеников – сельских педагогов, клириков, членов их семей, – то они, как правило, были совсем не против своего подъема по социальной лестнице и приобщения к сфере высокой культуры, искусы которой пугали российского консерватора. Более того, многие из тех, кто, по Победоносцеву, «смиренно работал в своем углу», выступали и за сближение со светским обществом (по мнению обер-прокурора – испорченным, несшим в себе семена разложения), и за улучшение своего материального положения, и за расширение своих личных и общественных прав. У главы духовного ведомства все эти явления вызывали настороженность, а то и откровенное неприятие.

Вообразив себе, по словам журналиста и историка Бориса Борисовича Глинского, «идеал пастыря Церкви, стойкого в вере, в исторических национальных традициях, скромного и тихого»^{391}, Победоносцев с большой опаской относился к перспективе улучшения материального быта таких людей, грозившей, по его мнению, разрушить присущую им простоту воззрений и образа жизни, своеобразный аскетический настрой. Активно обсуждавшиеся в прессе на рубеже 1870—1880-х годов проекты повышения оплаты труда белого (приходского) духовенства вызывали у консервативного сановника неприкрытое раздражение. «Ни к какому делу не дают приложить мерку духа, – высказывал он свое возмущение Е. Ф. Тютчевой, – ибо повсюду известна одна только мерка, пошлая, фальшивая мерка – улучшение быта!»^{392}

Еще больший гнев консерватора вызывали выступления за расширение общественных прав белого духовенства, в которых он видел недопустимые проявления «поповского самолюбия». «Надутое понятие о свободе повсюду и во всём, искаженное из духовного в материальное, – писал Победоносцев в 1879 году о газете «Церковно-общественный вестник», особо активно отстаивавшей права духовенства, – раздражение противу всего, что не подходит под это понятие, с самым легкомысленным, чудовищным обобщением выводов из сплетен и скандальных историй»^{393}. Конечно, до назначения на пост обер-прокурора и особенно до воцарения Александра III Победоносцев ничего не мог с этим поделать, но после 1 марта 1881 года для всех выступавших в защиту «поповского самолюбия» настали тяжелые времена. «Церковно-общественный вестник», в частности, оказался подчинен духовной цензуре и в 1885 году вынужден был закрыться.

Требования расширения общественных прав духовенства, переустройства внутрицерковных порядков на основе выборных и представительных институтов были неприемлемы для обер-прокурора, даже если исходили от духовно близких ему людей, в частности славянофилов. Все формы общественного устройства, хоть как-то соприкасавшиеся с ненавистной Победоносцеву демократией, обладали, с его точки зрения, столь разрушительным потенциалом, что грозили до неузнаваемости переродить и исказить облик даже самых консервативных социальных институтов, включая духовенство. «Идеалисты наши, – раздраженно писал обер-прокурор в начале 1880-х годов Е. Ф. Тютчевой о славянофилах, – проповедуют… соборное управление Церковью посредством иерархов и священников. Это было бы то же самое, что ныне выборы земские и городские, из коих мечтают составить представительное собрание для России»^{394}.

Духовенство с точки зрения возможного участия в общественно-политической деятельности, в выборных институтах представляло собой, по мнению Победоносцева, «почву дряблую, сырую», и вверять таким людям какие-либо серьезные права в рамках системы управления значило бы полностью эту систему разрушить. Соприкосновение с институтами демократии лишь испортит духовных лиц, внесет в их среду разногласия, раздоры. «Какой сон они (славянофилы. – А. П.) видели в глубине веков о соборном самоуправлении! – возмущался обер-прокурор в письме епископу Амвросию. – Попробовали бы они хоть на неделю это самоуправление, коего зерно видят в съездах [епархиального духовенства]! Закаялись бы просить!»^{395} Руководствуясь подобными соображениями, Победоносцев на посту главы духовного ведомства не только не расширил корпоративные права белого духовенства, но и заметно их сократил. Упомянутые в письме Амвросию епархиальные съезды – органы самоуправления клира, существовавшие с 1860-х годов, – он предполагал ликвидировать, и, хотя в конце концов решил не прибегать к столь решительной мере, их компетенция всё же была существенно ограничена. Отменялась выборность благочинных – священников, надзиравших за церковными округами в составе епархии. Значительно ограничивалась возможность епархиального духовенства влиять на управление духовно-учебными заведениями.

При этом, конечно, нельзя сказать, что Победоносцев не понимал необходимости повышения роли духовенства в общественной жизни, активизации его социальной деятельности. Те духовные лица, которые, как считал обер-прокурор, достойно действовали на общественном поприще и взгляды которых соответствовали его собственным воззрениям, получали от него адресную поддержку. Однако без мер общего характера, которые обеспечили бы клиру достойный социальный статус, закрепили бы его корпоративные права, активизировать его деятельность, видимо, было невозможно. Духовенство всё чаще жаловалось на свою социальную приниженность, вяло и неохотно подключалось к мероприятиям, инициированным Победоносцевым. Последнему же оставалось лишь сетовать на пассивность священнослужителей, причин которой он, видимо, искренне не понимал. «Много тяжкого, – писал он Рачинскому, – в инерции или даже в глухом противодействии нашей духовной среды – и Боже! Какие крепкие нервы надо иметь и сколько терпения, чтобы в ней вращаться и действовать»^{396}.

Если на ограниченность своих общественных прав белое духовенство отвечало пассивным сопротивлением политике обер-прокурора, то материальное положение становилось для него предметом крайнего раздражения, а то и озлобления. Традиционный способ обеспечения клира – плата за требы – в силу ряда причин в пореформенную эпоху уже не срабатывал. Духовные лица, стремившиеся дать детям лучшее образование, повысить собственный культурный уровень, нуждались в дополнительных средствах и всё чаще жаловались на «скупость» прихожан (в основном крестьян). Последним же зачастую был непонятен смысл завышенных, с их точки зрения, запросов духовных лиц. Возможно, сгладить напряженность помогло бы назначение клиру постоянного обеспечения от прихода с введением выборности клириков прихожанами, как предлагали славянофилы. Однако для обер-прокурора этот путь решения проблемы был совершенно неприемлем. По его мнению, как дела управления церковными институтами нельзя было вверять самим духовным лицам, так и в рамках прихода решение важных вопросов невозможно было передать рядовым прихожанам. Соприкосновение с выборными, представительными механизмами немедленно вывело бы на первый план все худшие качества этого социального слоя. Немыслимо, заявлял глава духовного ведомства, допустить принцип выборности «в такую среду, где за ведро водки можно собрать какую угодно заручную, где всем на селе орудует мошенник-писарь, жид-кабатчик или мужик-мироед»^{397}.

Проект перевода духовенства на казенное жалованье, особенно популярный среди самого клира, также воспринимался обер-прокурором без энтузиазма. Наличие казенного оклада казалось ему признаком чиновничьего статуса, что противоречило исконной патриархальной простоте и доверительности отношений между клиром и мирянами. Вообще все хлопоты об улучшении быта провинциальных тружеников Церкви воспринимались Победоносцевым как нечто избыточное, излишнее – для него бедность вовсе не была пороком, ведь она гарантировала «чистоту» и «простоту» воззрений, ассоциировалась с такими возвышенными качествами, как идеализм и подвижничество. В письмах Константина Петровича часто мелькали едва ли не идеализация материальной скудости, любование неприхотливостью провинциального быта. «В нищете, в бедности, в лишениях – вот где надо искать их (подлинных подвижников. – А. П.), а не в чиновных рангах!»^{398} – восклицал Победоносцев в письме Рачинскому. Дабы уберечь таких провинциальных тружеников от полной материальной деградации, он использовал свой излюбленный прием – стремился отыскать и индивидуально поощрить каждого усердного работника. Прибегать же к мере общего характера обер-прокурор явно считал излишним, поскольку это якобы придаст религиозной деятельности характер «машинного производства».

Однако в рамках функционирования крупных социальных организмов, институтов общегосударственного масштаба, к числу которых, безусловно, относился приходской клир, радикально изменить ситуацию путем точечных действий было невозможно. Неизбежным становилось ее законодательное изменение, и во второй половине 1880-х годов Победоносцев был вынужден заявить о необходимости такого шага – перевода духовенства на казенное жалованье. С 1893 года на эти цели начали перечисляться ассигнования из государственного бюджета, и к 1904-му их сумма была доведена до 11 744 435 рублей. Однако решить материальные проблемы приходского духовенства таким образом было невозможно. К концу обер-прокурорства Победоносцева дотации от казны получали лишь около 60 процентов клириков, причем на причт (священно– и церковнослужителей) каждого храма приходилось в среднем около 430 рублей, что было совершенно недостаточно для сколько-нибудь обеспеченного существования^{399}.

Ситуация осложнялась тем, что многие инициированные Победоносцевым начинания – развитие проповедничества и миссионерской деятельности, учреждение церковных школ для народа и др. – ложились всей тяжестью именно на приходское духовенство, требуя от него значительно более напряженного труда, почти не стимулировавшегося материально. Духовенство отвечало пассивным сопротивлением, которое обер-прокурор пытался переломить прямыми административными предписаниями, наказаниями, ужесточением дисциплинарных мер, что, в свою очередь, вызывало еще более негативную реакцию со стороны клириков. Таким образом закручивалась спираль взаимного недовольства. Многие современники отмечали, что за внушительным официальным фасадом церковной политики, проводимой Победоносцевым, всё чаще скрывалась крайне неприглядная реальность. «Говоря во всеподданнейших отчетах в возвышенных выражениях о Церкви Божией и ее служителях, – писал А. Ф. Кони, – он (Победоносцев. – А. П.) допускал существование условий, в которых росли среди духовенства чувства обиды и ненависти к светской власти»^{400}. Неудивительно, что в 1905 году, когда в России разразится революция и власть обер-прокурора ослабнет, белое духовенство (по крайней мере, его столичная верхушка) немедленно выступит против режима Победоносцева и потребует переустройства внутрицерковных порядков именно на тех началах, которые он отрицал.

Сталкиваясь с недовольством массы рядовых клириков, обер-прокурор постепенно втянулся и в конфликты с архиереями, хотя к этой части церковной иерархии он поначалу относился с гораздо большим пиететом, чем к белому духовенству. Если последнее у обер-прокурора попадало (нередко небезосновательно) под подозрение в стремлении к «обмирщению», расширению своих корпоративных прав путем введения элементов самоуправления, то архиереи уже в силу своего монашеского статуса были, по мнению главы духовного ведомства, невосприимчивы к подобным соблазнам. «Владыки» в глазах Победоносцева являли собой воплощение начал власти, церковности, аскетизма и строгой иерархической дисциплины – всего того, что противостояло индивидуализму, самомнению и погоне за материальными благами, охватившим, с его точки зрения, пореформенную Россию. Именно к архиереям отошло большинство компетенций, которых в процессе проведенных по инициативе Победоносцева преобразований лишились приходское духовенство и корпорации духовно-учебных заведений: выборы благочинных, созыв епархиальных съездов, определение их состава и повестки дня, назначение большинства начальствующих лиц и решение ключевых вопросов по управлению духовными академиями и семинариями. На должности ректоров духовно-учебных заведений при Победоносцеве начали назначаться преимущественно монахи, с 1883 года прекратилось присутствие в Синоде представителей белого клира[23]23
  Со времени учреждения Синода Духовным регламентом (1721) предусматривалось участие в его составе представителей (как правило, двоих) белого клира. В 1860 году было закреплено правило, что ими являются протопресвитеры военного и придворного духовенства.


[Закрыть].

Расширяя власть иерархов над белым духовенством и духовно-учебными заведениями, обер-прокурор осуществил ряд мер для укрепления их позиций. Наиболее решительным шагом в этом направлении был созыв архиерейских соборов, который ранее отвергался светской бюрократией как недопустимое покушение на основы системы церковно-государственных отношений, введенной в России при Петре I. В 1884 году по инициативе Победоносцева состоялись съезды епископов в Киеве и Санкт-Петербурге, спустя год – в Казани и Иркутске. Предметами обсуждения на них служили главным образом вопросы активизации миссионерской деятельности, борьбы с иноверием и религиозным инакомыслием.

Созыв архиерейских соборов встревожил представителей светской бюрократии, увидевшей в нем «клерикальные» тенденции и едва ли не попытку подчинить государство Церкви. Министр внутренних дел Дмитрий Андреевич Толстой, ранее в течение долгого времени занимавший пост главы духовного ведомства, негодовал по поводу окружного послания Киевского собора, которое начиналось словами «Божьей милостью», но ни слова не говорило о царской власти. «Победоносцев – делегат попов или, правильнее, монахов, перед правительством, а не правительства у духовной власти, – заявил Толстой. – Не так определяется власть синодального об[ер]-прокурора в Духовном регламенте»^{401}. Во многом по настоянию архиереев Победоносцевым было принято большинство мер, нацеленных на подчинение церковным нормам быта, нравов, повседневной жизни. Подобные тенденции, вместе с проглядывавшими в облике обер-прокурора «монашескими» чертами, его страстью к произнесению речей-проповедей побуждали многих современников видеть в нем не просто правительственного чиновника, а некого неформального главу церковной иерархии, едва ли не «русского папу», претендующего на особое положение в рамках системы церковно-государственных отношений. Что же касается самих архиереев, то в их среде политика Победоносцева вызвала поначалу самое жаркое одобрение, однако вскоре между ними и обер-прокурором начали нарастать разногласия, а затем и открытая неприязнь. С чем это было связано?

Прежде всего, следует отметить, что епископы, почувствовав рост внимания к ним со стороны государственной власти, немедленно начали требовать всё большего расширения своих полномочий, заявляя, что им надо дать право самостоятельно распоряжаться государственными средствами, ассигнованными на жалованье духовенству их епархий, формировать свой управленческий аппарат без контроля сверху. Некоторые епископы требовали ввести систему митрополичьих округов с автономным управлением. Подобные предложения, грозившие подорвать основы сложившейся в России со времен Петра I синодальной системы, испугали Победоносцева, и он начал ограничивать активность чересчур, с его точки зрения, активных епископов: без объяснения причин удалять их из Синода, пресекать их общение с царем.

Защита Победоносцевым основ синодальной системы, противоречившая, казалось бы, его многочисленным апелляциям к самобытным началам русской истории, в том числе и к допетровской старине, не была случайностью. При всём своеобразии его церковно-политической концепции он всё-таки был не «русским папой», а государственным чиновником и поступиться прерогативами светской власти не мог. Однако дело было не только в чиновничьем статусе Победоносцева. Крайне скептически относясь к свойствам человеческой натуры, к возможности всякой самостоятельной, неподконтрольной деятельности, консервативный сановник должен был распространить подобный подход и на архиереев – самую, казалось бы, духовно близкую ему группу служителей Церкви. «Владыки» в его представлении в конечном счете ничем не отличались от остального русского общества – незрелого, нуждающегося в постоянной опеке и указаниях. Они ни в коем случае не могли действовать без внешнего руководства, были неспособны сами защитить себя от натиска извне и, получив свободу, попросту погубили бы себя, не сумев воспользоваться ею. По словам Победоносцева, относительный мир в Синоде царил только благодаря обер-прокурору. Освободившись же из-под его опеки, архиереи немедленно начали бы «изводить друг друга наветами, интригами и враждой» и попали бы, «уже беззаконно, под длительную опеку – всякой власти, всякого министра и губернатора, под опеку каждого ведомства, под опеку бесчисленных газет и журналов»^{402}.