Текст книги "Победоносцев. Русский Торквемада"

Автор книги: Александр Полунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 26 страниц)

Со стороны подобное поведение не могло не показаться странным, однако в поступках Победоносцева была своя логика: если устранение социальной нестабильности зависело от выявления и пресечения всех внешних подстрекательств, следовало обращать внимание абсолютно на всё, в чем эти подстрекательства могли выражаться. Со временем управленческая деятельность обер-прокурора, перегруженная массой мелочей, не могла не потерять эффективность, что неизбежно вело к потере политического влияния. Однако в начале 1880-х годов постоянная забота Победоносцева о безопасности государства, его непрерывный усердный труд производили на многих впечатление и до поры способствовали укреплению его авторитета, особенно в глазах царя. Опора на этот авторитет, в свою очередь, позволяла консервативному сановнику напористо действовать в тех сферах, которые он считал для себя важными. Одной из таких сфер были начинания – в первую очередь касавшиеся духовно-идеологических вопросов – на международной арене.

«Волим под царя восточного православного»

Отношение Победоносцева ко всему, происходившему на международной арене, вплоть до конца его карьеры во многом определялось впечатлениями от событий конца 1870-х – 1880-х годов – противоречивых, неоднозначных и завершившихся по большей части неблагоприятно для России. Тяжелые потери в войне с Турцией, уступки, на которые, несмотря на победу над противником, пришлось пойти по итогам Берлинского конгресса 1878 года, начавшаяся сразу после войны переориентация славянских стран Болгарии и Сербии на союз с Западом – всё это побуждало консерватора с крайней осторожностью относиться к перспективе втягивания России в какие-либо масштабные предприятия, чреватые международными конфликтами. «Невольно думаешь, – писал обер-прокурор в 1885 году, после начала очередного политического кризиса в Болгарии, министру народного просвещения Ивану Давыдовичу Делянову, – не ловушка ли это, устроенная для несчастной России, и вспоминаются все увлечения минувшей сербской войны и последовавших за ней событий. Неужели и на сей раз будем повторять прежнее? Прежняя история закончилась так жалостно, что больно думать, – Берлинским трактатом и Болгарской конституцией!»^{289}

Впечатления консервативного сановника от Восточного кризиса и его последствий были настолько тяжелы, что, по мнению некоторых историков, навсегда отвратили его от интереса к внешней политике. «С этого времени, – писал американский биограф Победоносцева Р. Бирнс, – он повернулся внутрь, а не наружу». По мнению исследователя, окончательно выявилось, что в основе воззрений обер-прокурора лежал изоляционизм, вера в то, что Россию можно оградить от влияния извне и что сама она на внешний мир влиять не должна^{290}. Однако такая оценка представляется чересчур категоричной.

Прежде всего надо отметить, что, несмотря на всё разочарование в политике славянских стран, внедривших у себя конституционные начала и «изменивших» России с Западом, обер-прокурор продолжал верить, что в среде зарубежного славянства по-прежнему живут, пусть и подспудно, симпатия к России, тяготение к ней. В один прекрасный день эти тенденции, по мнению Победоносцева, должны были выйти на свет и способствовать восстановлению исторической справедливости, помочь славянским странам отбросить наносное и противоестественное для них стремление к сближению с Западом. Обер-прокурор внимательнейшим образом наблюдал за всем происходившим в славянском мире, стараясь выявлять тенденции, соответствовавшие интересам России, и поощрять славянских деятелей, занимавших прорусскую позицию. В связи с этим он, в частности, рекомендовал своему царственному воспитаннику проявить максимальную учтивость и благожелательность к князю Николаю Черногорскому: «Едва ли это не единственный в настоящее время князь славянского племени, на верность которого Россия может положиться. Он знает хорошо и Австрию, и Сербию, и его политическая деятельность в отношении к этим обеим державам имеет для нас, кажется, важное значение»^{291}.

В самой России обер-прокурор в начале 1880-х годов продолжал энергично поддерживать ярко проявивших себя во время недавнего Восточного кризиса активистов «славянского движения», видимо, полагая, что в недалеком будущем им предстоит сыграть значительную роль. Особым его вниманием пользовался знаменитый генерал М. Д. Скобелев – герой покорения Средней Азии и Русско-турецкой войны, исповедовавший взгляды, близкие к славянофильским. В 1881 году Победоносцев настойчиво советовал своему августейшему ученику изменить отношение к знаменитому полководцу (Александр III недолюбливал Скобелева, считая его авантюристом). Пусть генерал, как говорят, безнравственный человек, заявлял обер-прокурор государю; «можно быть лично и безнравственным человеком, но в то же время быть носителем великой нравственной силы и иметь громадное нравственное влияние на массу». В глазах бывшего профессора бравый генерал являлся воплощением столь любимого им типа энергичного руководителя, «с огнем», чьи решительные (и не обязательно опирающиеся на формальную законность) действия помогут распутать многие узлы, перед которыми бессильно останавливаются «вялые», «трусливые» официальные лица. «Теперь или никогда, – наставлял Победоносцев царя, – привлечете Вы к себе и на свою сторону лучшие силы в России, людей, способных не только говорить, но самое главное – способных действовать в решительные минуты»^{292}.

Консервативный сановник внимательно следил за действиями Скобелева, видимо, рассчитывая в «решительную минуту» использовать его на внешне– или внутриполитической арене. Когда в феврале 1882 года опальный генерал произнес в Париже перед сербскими студентами зажигательную речь с призывом к освобождению славян из-под «германского ига», встревоженный Победоносцев начал переписку с близкими к Скобелеву Аксаковым и Игнатьевым, видимо, опасаясь, как бы излишняя воинственность не стала для генерала причиной неприятностей. Внезапная смерть полководца в июне того же года глубоко потрясла Победоносцева. «Видно, Бог прогневался на нас, что отнимает у нас лучших людей, одного за другим, людей с головой и сердцем, – писал он Александру III. – Враги наши будут рады, что Скобелева нет. Это было военное имя, это было ручательство, что в случае войны будет кому командовать и вести полки к победе»^{293}.

Установившуюся на международной арене после завершения Русско-турецкой войны относительную тишину Победоносцев считал обманчивой, полагая, что под ее покровом назревают новые катаклизмы, значительно более масштабные. «Как бы мы ни успокаивались надеждой на мир, – делился в 1888 году обер-прокурор своими соображениями с венценосным учеником, – вся почва, на которой мы стоим, изрыта военными приготовлениями, и нет сомнения, что мы окружены недоброжелательными соседями»^{294}. Подготовка к столкновениям уже шла, и выражалась она прежде всего в мерах идеологического характера, осуществлявшихся, по мнению Победоносцева, западными государствами в союзе с католической церковью – исконным врагом России. «До очевидности ясно, – указывал обер-прокурор Александру III в первые месяцы его царствования, – что противу России и русского дела предпринят теперь с Запада систематический поход, которым руководит католическая церковная сила в тесном союзе с австрийским правительством и польской национальной партией». «На западную границу нашу, – писал он, – выслана целая армия ксендзов, тайных и явных, действующая по искусному плану для окатоличения и ополячения и пользующаяся искусно всеми ошибками и слепотой наших государственных деятелей, которые с улыбкой готовы уверять, что всё спокойно»^{295}.

Какую же позицию следовало занять России в развернувшемся глобальном противоборстве? Что нужно было предпринять, чтобы не оказаться беззащитными перед походом, развернутым против России враждебными силами Запада?

Поскольку противник использовал в первую очередь идеологическое оружие и стремился нанести удар прежде всего по религиозной сфере, которая, по мнению Победоносцева, составляла наиболее прочную основу государственного порядка, то и бороться с ним предстояло аналогичными средствами: продемонстрировать верность русского народа самодержавию, приверженность русских (и славян в целом) православию. Средством наглядного воплощения указанных идей стало для Победоносцева проведение массовых церковно-общественных торжеств, среди которых выделялись празднование тысячелетия кончины святого равноапостольного Мефодия (1885) и девятисотлетия крещения Руси (1888).

Первое торжество, состоявшееся в Петербурге, было задумано как противовес аналогичному празднеству под эгидой католической церкви, проведенному в чешском Велеграде. Для Победоносцева мефодиевское празднование, сопровождавшееся торжественными богослужениями, крестными ходами, массовой раздачей народу религиозной литературы, стало, помимо прочего, способом до известной степени изменить, «перекодировать» облик и повседневный уклад Северной столицы, сблизить его с теми началами, которые воспринимались как исконно русские, самобытные. «При виде всего происходившего на площади и в соборе можно было подумать, что всё это происходит в Москве, – писал обер-прокурор царю после празднества. – Петербург, конечно, очень давно не видал ничего подобного»^{296}. По настоянию Победоносцева сам Александр III принял участие в массовых мероприятиях, что должно было наглядно подчеркнуть единение царя с народом.

Состоявшееся в Киеве празднование девятисотой годовщины крещения Руси, по мнению Победоносцева, в еще большей степени выявило исконный, органический характер единения народа с Церковью и царем, уходящего корнями в далекое прошлое. Особенно важным обер-прокурор считал тот факт, что решение провести праздничные мероприятия было во многом спонтанным, опиралось на инициативу общества, а состоялись они едва ли не вопреки местным властям, опасавшимся «до болезненности, чтобы не вышло каких-нибудь манифестаций по поводу славян и славянского вопроса». И киевское, и петербургское торжества, как специально подчеркнул Победоносцев, были отмечены широким присутствием гостей из славянских земель. Празднование дня памяти святителя Мефодия сопровождалось поставлением в епископы черногорского архимандрита Митрофана (Бана), который, писал обер-прокурор, во время церемонии «произнес речь на сербском языке, так внятно, что почти всё было можно понять»^{297}. На киевские торжества явились – некоторые тайно, вопреки воле своих правительств – гости из Румынии, Сербии, Черногории, Словакии и Галиции. В ходе этих мероприятий, по мнению обер-прокурора, ярко выявилось внутреннее духовное родство зарубежных славян с Россией. В письме Александру III он упоминал, как галичане, взирая на памятник Богдану Хмельницкому, «пожирали глазами» надпись: «Волим под царя восточного православного», и даже сербы, проходя мимо, говорили: «Вот наша программа, зачем нам искать другую»^{298}.

Победоносцев до конца своего пребывания на государственном посту стремился так или иначе влиять на ситуацию в славянских землях, поддерживать деятелей прорусской ориентации и те тенденции, которые способствовали усилению влияния России. В 1881 году обер-прокурор выступил в защиту главы Сербской церкви митрополита Михаила (Йовановича), смещенного с поста за симпатии к России и сопротивление натиску светской власти на прерогативы Церкви. Спустя год Победоносцеву пришлось оказывать поддержку своему давнему знакомому А. И. Добрянскому и его единомышленнику, священнику Иоанну Наумовичу, обвиненным австрийскими властями в государственной измене и отданным под суд якобы за попытку отторгнуть Галицию от Австрии.

Поднять авторитет России в зарубежных славянских землях должна была, по мысли Победоносцева, и работа с особой этнической группой на территории Российской империи – чехами-колонистами, с 1860-х годов проживавшими на Волыни. Путем усиления внимания к преподаванию русского языка в чешских школах, более тесного знакомства колонистов с русской культурой и православием глава Синода намеревался «воспитать и утвердить в чехах действительное расположение и приязнь к объединению с нашим могучим русским православным] государством»^{299}. С учетом их связей с исторической родиной, многочисленных контактов с соотечественниками сближение колонистов с русской культурой должно было укрепить симпатии к России в славянских землях Центральной Европы.

Однако всё большее место в замыслах Победоносцева и других консерваторов начинают занимать иные направления внешнеполитической деятельности, в первую очередь связанные с отдаленными регионами вне Европы.

Одним из мотивов подобной переориентации – не всегда четко выраженным, но всё же вполне различимым в рассуждениях обер-прокурора и других представителей консервативного лагеря – было представление о безнадежной испорченности большинства народов Старого Света, включая славян, деструктивным влиянием западной культуры, успевшей пустить в их сознание слишком глубокие корни, проявлением чего было утверждение парламентско-конституционных институтов во всех молодых государствах Балканского полуострова. Зрела мысль, что более восприимчивыми к духовному, культурному, да и политическому влиянию России могут оказаться малочисленные и относительно малоизвестные этнические и религиозные общины в регионах, еще не затронутых «развращающим» влиянием Запада. Там, вдалеке от традиционных центров европейской политики, российская дипломатия сможет начать действовать более вменяемо и целенаправленно, ориентироваться на отстаивание реальных интересов России, а не заниматься «одним барским делом бумагописания и салонной учтивости»^{300}, писал Победоносцев И. С. Аксакову.

Стремлением активизировать деятельность России в регионах, не пользовавшихся особым вниманием официального внешнеполитического ведомства, а также придать ей максимально живой, неформальный характер был продиктован замысел учреждения общественной организации, которая отстаивала бы религиозные, духовные и культурные интересы России в средоточии святынь христианского мира, на Святой земле, прежде всего в Сирии и Палестине. Предполагалось, что эта организация не просто займется научным изучением древностей и оказанием помощи русским паломникам, но и возьмет на себя заботу о духовных и культурных нуждах местного православного арабского населения, пребывавшего, считали в России, в преступном небрежении у своей официальной церковной иерархии, состоявшей почти исключительно из греков. Обер-прокурор энергично способствовал учреждению в 1882 году Православного Палестинского общества, защищал его от натиска Министерства иностранных дел, встревоженного вторжением новоявленной структуры в вопросы, которые оно привыкло считать сферой своей безусловной компетенции. Примечательно, что председателем общества стал брат Александра III Сергей Александрович, как и сам монарх, бывший ученик Победоносцева.

Деятельность Палестинского общества, по мнению главы духовного ведомства, была абсолютно необходима с точки зрения обеспечения внешнеполитических интересов России, ибо позволяла внести «живой дух» в ту сферу, которая из-за действий официальной дипломатии давно подверглась удушающему влиянию формализма. «В настоящее критическое время, – писал Победоносцев Александру III в 1883 году, – когда на Востоке ослабела, по милости западных интриг, материальная сила России, всего важнее охранять там источник нашей нравственной силы, незаметно для глаз, но существенно привлекающей к нам сочувствие местного населения. Этого нельзя достигнуть формальным действием бюрократических властей… Поистине скажу, что в иерусалимском деле, имеющем для нас большую важность, только Палестинское общество принялось делать и делает настоящее дело… потому что взялось за дело не по-чиновничьи»^{301}.

Кроме того, деятельность Палестинского общества была важна для Победоносцева в связи с тем, что в ее рамках переживала возрождение после тяжелых потрясений и разочарования Восточного кризиса столь близкая ему идея моральной миссии России, ее особого призвания, заключавшегося в том, чтобы оказывать помощь всем угнетенным и обездоленным в разных уголках мира. В данном случае в роли таких обездоленных выступали православные арабы Сирии и Палестины, ставшие для Победоносцева в некоторой степени заменой «неблагодарных» южных и западных славян, отравленных влиянием европейской культуры. Забота о материальных, церковных, образовательных нуждах православных арабов представала их защитой от угнетения со стороны «испорченной» элиты (применительно к Ближнему Востоку – греческой церковной иерархии). В письмах Александру III глава духовного ведомства не скрывал своей неприязни «к патриарху [Иерусалимскому] и грекам, ненавидящим всё то, что идет мимо их кармана»: «Всякая новая арабская школа, новый приют, новая русская церковь – возбуждают со стороны греков сплетни, клеветы, жалобы, пререкания о власти и компетенции местного греческого духовенства»^{302}.

Относясь к греческой иерархии в целом негативно, обер-прокурор всё же не разделял мнения некоторых горячих голов, что Россия должна вытеснить греков с руководящих постов чуть ли не во всех восточных патриархатах или «переформатировать» их структуру, способствуя выходу из-под их власти славянских церквей. Так, проявившееся с 1860-х годов настойчивое стремление болгар выйти из-под власти константинопольского патриарха не вызывало у Победоносцева, в отличие от И. С. Аксакова и Н. П. Игнатьева, особого одобрения – он видел в этом стремлении влияние современных тенденций национализма, шедших вразрез с нормами канонической традиции. Вместе с тем мысль, что Россия начинает замещать в «библейском регионе» традиционных лидеров местного христианства и выполняет, таким образом, определенную «вселенскую» функцию, безусловно, воспринималась обер-прокурором положительно.

Стремлением придать духовно-идеологическим начинаниям России на международной арене «вселенский» размах во многом определялись и инициативы Победоносцева на таком новом для российской внешней политики направлении, как контакты с Абиссинией (Эфиопией) – единственной страной Черного континента, чье население издревле исповедовало христианство. Исходным стимулом для зарождения у Победоносцева да и у всего русского общества интереса к далекой африканской стране стало появление в Петербурге авантюриста Николая Ивановича Ашинова (1856–1902), выдававшего себя за атамана «вольных казаков» (сообщества потомков выходцев из России, якобы скрывавшихся в труднодоступных горных районах Северной Персии и Восточной Турции). Тот заявил, что в 1886 году ему удалось побывать в Абиссинии и тамошнее население, исповедовавшее монофизитский вариант христианства, было готово сблизиться с русским православием; правитель же страны негус Йоханныс («царь Иван», как называл его Ашинов) желал стать союзником и чуть ли не подданным русского царя, дабы получить от него помощь в борьбе против наседавших с разных сторон мусульман и западных колонизаторов.

Рассказы «атамана вольных казаков» (пусть и украшенные массой фантастических подробностей) о народе далеком, малоизвестном и в силу этого сохранившем духовную чистоту, изнемогавшем в борьбе против агрессивных соседей и взывавшем к России о помощи, безусловно, не могли не оказать влияния на российских консерваторов, включая Победоносцева. Поняв это и стремясь привлечь к своей авантюре внимание высокопоставленных сановников, Ашинов организовал приезд двух абиссинцев в Киев на торжества в честь годовщины крещения Руси, рассудив, что их присутствие на празднестве послужит еще одним доказательством и всемирно-исторического предназначения России, и притягательности для иных народов русской религии и культуры. Расчет был верен – именно так воспринял приезд посланцев африканской страны обер-прокурор. Он с умилением описывал царю, как во время богослужения в Софийском соборе абиссинцы «стояли с достоинством и усердно молились, держа в руках свои книжки, с серьезными лицами – видно было, что они в изумленном восторге ото всего, что видят». «Бесспорно то, – писал глава духовного ведомства Александру III, – что это народ дикий, но издревле удержавшийся в христианстве восточном… издавна питал сочувствие к России и добивался отзыва и духовного содействия от нас. Думаю, что полезно и благоразумно было бы не отталкивать их при этом случае»^{303}.

Дополнительным обстоятельством, подталкивавшим Победоносцева к активным действиям на абиссинском направлении, был, бесспорно, интерес к личности Ашинова – человека «с огнем», способного увлечь людей за собой и действовать без излишней оглядки на формальности. «Атаман вольных казаков» сильно напоминал любимых обер-прокурором героев вроде Игнатьева, Баранова и Скобелева. «По всем признакам, – писал Победоносцев царю о задуманной Ашиновым экспедиции, – оно (Красное море. – А. П.) может иметь для нас немалую важность, и, по всей вероятности, в таких делах удобнейшим орудием бывают подобные Ашинову головорезы»^{304}.

Зачарованный кипучей энергией самозваного атамана обер-прокурор совместно с Православным Палестинским обществом в 1888–1889 годах поддержал организованную Ашиновым экспедицию с целью проникнуть с берегов Красного моря в Абиссинию. Как и предупреждало нелюбимое Победоносцевым за «формализм и излишнюю осторожность» Министерство иностранных дел, плохо просчитанное и вдохновленное в основном идеологическими мотивами предприятие «вольного казака» закончилось трагедией. Уже на побережье Красного моря Ашинов и его соратники вступили в конфликт с французскими властями, считавшими эту территорию владением Франции, были обстреляны корабельной артиллерией, арестованы и вывезены в Россию. Следует отметить, что, несмотря на провал экспедиции «вольных казаков», попытки завязать отношения с Абиссинией в России не прекратились, и в конце 1890-х – начале 1900-х годов между странами были установлены дипломатические отношения, хотя надежды на переход абиссинцев в православие, разумеется, не оправдались. А вот на репутацию Победоносцева в глазах царя неудача ашиновской экспедиции, которую обер-прокурор так активно поддерживал, безусловно, бросила тень, и уже тогда прошла одна из первых трещин в дотоле монолитном духовном единстве монарха и его бывшего наставника.

Однако при всём интересе к народам отдаленных и малоизвестных регионов Победоносцев не забывал и о важности контактов с западными христианами. При этом наибольшим вниманием с его стороны пользовалась англиканская церковь. Крайне негативно относясь к внешней политике Великобритании, российский консерватор, как отмечалось выше, с большим уважением и не без зависти относился к особенностям английской общественно-политической и духовной жизни (господству в ней традиционных, консервативных начал, прочности политических институтов, религиозности общества). Все проявления интереса английских христиан к Русской православной церкви, религиозному развитию России, довольно многочисленные в начале 1880-х годов, встречали живейший отклик обер-прокурора, он всячески стремился подхватить и укрепить тенденции такого рода. Усиление среди западных христиан (в первую очередь англикан) симпатий к России – «дело первой важности»; в этой сфере «горизонт открывается широкий»^{305}, писал Победоносцев в 1881 году епископу Амвросию (Ключареву).

Одним из англичан, способствовавшим укреплению в конце XIX – начале XX века религиозных и культурных контактов между Британией и Россией, был видный представитель англиканской церкви Уильям Джон Биркбек (1859–1916), с которым у российского сановника сложились наиболее тесные деловые отношения. Глубоко религиозный человек, сторонник консервативных начал в общественной и политической жизни, Биркбек в 1888 году прибыл на торжества в Киев в качестве личного посланника духовного главы англиканской церкви, архиепископа Кентерберийского, и был поражен красотой русских церковных церемоний, картинами развернувшихся перед его глазами массовых проявлений народного благочестия. После этого англичанин много раз бывал в России, с энтузиазмом знакомился с памятниками ее истории и культуры, основными чертами ее религиозной жизни и старался через прессу донести до британского общества свое видение особенностей политического строя и церковного уклада в России, не всегда воспринимавшихся с симпатией.

Биркбеку не раз приходилось защищать от нападок английской прессы политику Победоносцева и его самого. Обер-прокурор прекрасно понимал, насколько ценным с точки зрения влияния на общественное мнение Великобритании является поддержка со стороны видного представителя английского истеблишмента. В силу этого начинаниям консервативного англичанина в России предоставлялось максимальное благоприятствование: обер-прокурор содействовал организации его многочисленных поездок по стране, способствовал его знакомству с высокопоставленными сановниками и видными деятелями Церкви. Разумеется, «сверхзадача» Биркбека – добиться сближения, а то и объединения Русской православной и англиканской церквей – не была реализована, однако в целом деятельность консервативного англичанина и протекция, оказываемая ему Победоносцевым, способствовали более благосклонному отношению к России на Британских островах.

В сферу внешнеполитических интересов обер-прокурора, отличавшихся поистине мировым размахом, входили и две столь разные и отдаленные друг от друга общины, как христиане-ассирийцы (айсоры) в Северной Персии и славяне, эмигрировавшие в конце XIX века из Центральной Европы в США. Внимание Победоносцева к ассирийцам было во многом вызвано тем, что в их среде с середины 1880-х годов работала англиканская миссия, с которой был связан Биркбек. В 1890-е годы в Северной Персии появилась и миссия Русской православной церкви, а в конце десятилетия значительная часть проживавших там ассирийцев, исповедовавших несторианский вариант христианства, обратилась в православие. Что же касается славян, перебравшихся в США, то желание обер-прокурора побольше узнать о них было связано с развернувшимся в конце XIX – начале XX века процессом перехода многих иммигрантских религиозных общин под власть русской православной епархии, действовавшей на территории Северной Америки после продажи Аляски США.

Славяне, в конце XIX столетия десятками тысяч переселявшиеся в США, были в основном выходцами из австро-венгерских владений – Галиции и Закарпатской Руси, где действовали давние знакомые Победоносцева Добрянский и Наумович. На территории Нового Света галицкие и закарпатские русины, исповедовавшие униатскую веру, столкнулись с позицией католических иерархов США, требовавших от них принять этнически чуждых священников (поляков, венгров) и подчиниться латинскому обряду. Результатом стали переход многих русинов под власть русского епископа и присоединение их к православию.

Для Победоносцева события, разыгравшиеся в Западном полушарии, полностью вписывались в картину того вселенского противостояния между православием и католицизмом, которым, по его мнению, определялись ведущие процессы мирового религиозного, культурного, а возможно, и политического развития. «Простые люди», чьи взгляды и чаяния служили ориентиром для обер-прокурора, воплотились теперь в лице иммигрантов-русинов, которые не просто проявили искони присущее всем славянам интуитивное тяготение к России, но и оказались в положении «малых сих», страдающих от угнетения и нуждающихся в помощи. Неудивительно, что их движение к православию вызвало у главы духовного ведомства самый живой отклик. «Какое свежее движение начинается у нас в Америке!.. – восклицал обер-прокурор в письме Рачинскому. – Вообще, просыпающееся всюду сочувствие к нашей Церкви и богослужению поразительно»^{306}.

Присоединение униатов к православию на территории Северной Америки встречало благожелательное отношение местной Епископальной церкви (североамериканская ветвь англиканства), которая тоже стремилась до известной степени использовать поддержку со стороны православия в противостоянии с католицизмом. В решении разных спорных вопросов, касавшихся деятельности Русской православной церкви на территории США, Победоносцеву оказывал помощь американский посланник в Петербурге Эндрю Диксон Уайт – «очень милый и образованный человек», с которым обер-прокурор имел «приятные беседы»^{307}. Российская же дипломатия, по словам главы духовного ведомства, вновь отнеслась совершенно индифферентно к разворачивавшимся на территории Северной Америки религиозным процессам, что дало Победоносцеву повод еще раз обвинить ее в равнодушии к задачам усиления духовного и культурного влияния России за рубежом. В целом к концу существования Российской империи прихожанами Русской православной церкви за океаном стали около ста тысяч славян-иммигрантов, что до известной степени способствовало укреплению позиций России в отдаленных регионах мира.

Конечно, нельзя отрицать, что российского консерватора страшила перспектива усиления зарубежного – прежде всего западного – духовно-культурного влияния на Россию. С опаской он воспринимал и возможность втягивания государства в крупные международные конфликты. В то же время и духовная, и общественно-политическая жизнь зарубежных стран продолжала привлекать пристальное внимание Победоносцева. Прекрасно сознавал он и необходимость усиления идеологического влияния России за рубежом. Из сочетания и переплетения этих противоречивых тенденций и родилась своеобразная внешнеполитическая стратегия обер-прокурора, стремившегося действовать на международной арене прежде всего средствами, относящимися к сферам религии и культуры. Разумеется, во многом подобный образ действий определялся тем, что обер-прокурор по должности должен был заниматься церковными вопросами, в том числе и за пределами Российской империи. Однако здесь сказался и повышенный интерес сановника ко всему, что было так или иначе связано с духовной жизнью общества: прессе, просвещению, художественной культуре и т. п. Начинания во всех этих сферах составили важнейшую часть деятельности обер-прокурора, оказали сильное, хотя и неоднозначное влияние на общественное и политическое развитие России конца XIX – начала XX века.