Текст книги "Петербург на границе цивилизаций"

Автор книги: Александр Тюрин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 31 страниц)

Город-феникс. От краха к возрождению

Тупики роста. Петербург реформирует Россию

В 1858 в Петербурге проживало 0,5 млн. чел., в 1900 – более 1,4 млн., в 1914 свыше 2,2 млн. чел., что делало его одним из крупнейших в мире. Взрывной рост населения Питера отражал чрезвычайно быстрый рост населения Российской империи. Рост количества обживающих город селян объясняется не столько «освобождением крепостных» – в Петербург и ранее на отхожие промыслы прибывали в большом количестве и крепостные, и государственные крестьяне, – а крестьянским малоземельем. Оно было результатом либеральной реформы 1861, когда от наделов, которые пользовались крестьяне при крепостном праве, совершались «отрезки» в пользу землевладельца.

В Петербург устремлялись сотнями тысяч обезземеленные и малоземельные крестьяне – сперва на часть года, на более или менее продолжительные заработки, что потом переходило в постоянное проживание. В основном, это были жители нечерноземных областей со скудными почвами и коротким сельскохозяйственным периодом. В особенности, с Верхней Волги, прибывавшие, как правило, водным путем, и с Северо-Запада России, пребывавших по железной дороге – для них существовали и удешевленные тарифы – из Ярославской, Костромской, Новгородской, Псковской, Тверской губерний. И самой Петербургской губернии.

К примеру, из Шлиссельбургского уезда приезжало ежегодно 15 тыс. крестьян, которые занимались извозом и, как бы сейчас сказали, работали в коммунальном хозяйстве. В том числе занимались вывозом снега, нечистот и «золота», то есть фекалий. То самое «золото» в Шлиссельбургском уезде с его бедными почвами использовалось как удобрения. Ярославцы, которых в Петербурге было особенно много, считались умелыми в разнообразных ремеслах и оборотистыми, склонными к торговле, «себе на уме», к тому же приятной наружности и не отличающимися особой нравственностью. Что относилось к ярославцам обоего пола. В самом деле, это были люди, как правило, находящиеся в долгом отрыве от своих семей. Ежегодно в Воспитательный дом приносили до 10 тыс. незаконнорожденных детей, которые затем передавались в крестьянские семьи, где имелась корова, на воспитание. За содержание питомцев воспитатели получали в год при возрасте ребенка до 2-х лет – 30 руб., до 6-ти – 24 руб., до 15-ти – 18 руб.

Городская промышленность развивалась не столь быстро ввиду медленной оборачиваемости капиталов в огромной стране, еще лишенной развитой железнодорожной сети. Поэтому значительная часть трудовых мигрантов, лишенных каких-либо квалификаций, не могли найти работу с достаточным уровнем оплаты, брались за низкооплачиваемый неквалифицированный труд или довольствовались случайными заработками. Но, в то же время, появляется тогда и рабочая аристократия, квалифицированные кадры с заработками, не меньшими чем у представителей низшей бюрократии…

Плотники зарабатывали до 100 руб. в год, маляры до 150 руб., металлисты еще больше. Разбогатевшие в столице ярославцы, если возвращались на малую родину, то строили обширные хоромы, в пять, семь окон, с мезонинами и галереями.

Количество отходников в Костромской губернии было так велико, что во многих местностях все полевые работы выполнялись исключительно женщинами.

Прибывали в Петербург и татары из Казанской, Симбирской, Пензенской, Нижегородской губерний, которые занимались разносной торговлей и торговлей лошадьми; обращались к ним почему-то: «князь».

Финны, которых прибывало в столицу чрезвычайно много, ежедневно заполняя рынки, продавали молочные продукты, рыбу, ивовые прутья и ивовую кору. Как и столетием позже финляндское благополучие держалось на торговле с Россией. Часто в финские семьи передавали детей из Воспитательного дома – для воспитания за казенные деньги. Занимались финны и колкой льда для тогдашних холодильников – ледников, сохраняющих продукты.

Ехали в Питер также разорившиеся мелкопоместные землевладельцы, чье положение ухудшилось после реформы 1861 г.

Быстрое пополнение городского населения несло с собой и бурный рост торговых площадок.

Весь Невский проспект по линии первых этажей представлял собой сплошной магазин. В Гостином дворе было 300 торговых залов, некоторые из которых принадлежали непосредственной производителям, например, Нарвской и Невской ниточной мануфактурам, фабрикам Торнтона и Саввы Морозова. На втором месте по обороту стоял Пассаж с 60 торговыми залами. Принадлежал он сперва обуржуазившемуся аристократическому семейству Стенбок-Ферморов, а в конце XIX в. был выкуплен княжной Барятинской и стал приданым ее дочерей. Так что вскоре Пассаж принадлежал уже князьям Барятинским и Щербаковым, почетным гражданам Мальцевым и графам Апраксиным. В 1900-х Пассаж достроили по проекту Н. Козлова, он получил третий этаж, колонны на входе, был реконструирован театральный зал.

Для того, чтобы представить масштабы снабжения огромной имперской столицы, расположенной в нечерноземном северо-западном углу России, то достаточно обрисовать, как осуществлялось снабжением Петербурга мясом. Рефрижераторных вагонов тогда не было и мясо прибывало по железной дороге или «гоном» в живом виде. В 1885, к примеру, в Петербург было доставлено для забоя около 150 тыс. голов взрослого крупного рогатого скота с юга России и 27 тыс. из Прибалтики и центрального региона, плюс 100 тыс. телят, 44 тыс. свиней и поросят, 14 тыс. баранов. Далее мясо шло на розничную продажу в 1020 мясные лавки Петербурга. Притом душевое потребление мяса петербуржцами значительно превышало таковое у парижан и берлинцев и лишь немного уступало Лондону.

Видимо столь активное употребление белковой пищи было причиной высокой деловой активности горожан, само собой не всегда приводящее к положительным результатам, но весьма приметное. «Петербургский житель вечно болен лихорадкою деятельности; часто он в сущности делает ничего, в отличие от москвича, который ничего не делает, но "ничего" петербургского жителя для него самого всегда есть "нечто": по крайней мере он всегда знает, из чего хлопочет».[194]194
  Белинский В. Петербург и Москва.//Физиология Петербурга. М., 1984.


[Закрыть]

Интересно, что Петербург стал по-настоящему морским портом и в него смогли заходить океанические суда лишь в конце XIX в. До этого большие суда разгружались на малые на рейде Кронштадта или в Кронштадтской гавани, а те уже заходили в устье Невы. В 1878 году началось строительство глубоководного морского канала от Кронштадта в устье Невы, к Гутуевскому острову, грандиозное по размерам (как и строительство дамбы 120 лет спустя). Оно закончилось в мае 1885, обошлось в 10 млн. тогдашних рублей, притом было вынуто 900 млн. пуд земли. В Петербурге грузы теперь выгружались или на набережных Большой Невы – у 9-ой линии Васильевского о-ва, на Калашниковской набережной (с 1952 Синопской), куда приходили и суда с зерном по внутренним водным путям. Или же в Гутуевском порту, где шла перевалка в вагоны Путиловской железнодорожной ветви, соединяющейся с Николаевской (позднее Октябрьской) дорогой.

В 1886 г. из-за границы прибыло в Петербург 1811 судов, из которых русскими было лишь 132. Собственно, превратить Россию в морскую державу – в чем заключалась мечта Петра Великого – так и не удалось. Владельцы морских просторов и морских коммуникаций, получающие от этого огромные прибыли – британцы – всеми средствами, включая военные, уничтожали конкурентов. Географические особенности также не способствовали развитию русского торгового флота, незамерзающих портов у нас практически не было. Не было русских баз ВМФ на океанических коммуникациях, способных защитить торговый флот. Отсутствовала и государственная воля – создать, например, при помощи протекционистских мер вроде британского Навигационного акта, наиболее благоприятные условия для развития собственного флота. Крупный торговый флот у нас появится только в позднесоветское время, когда ВМФ, выстроенный адмиралом Горшковым, будет ходить по всем океанам…

В 1884 г. в Петербург морем было доставлено грузов на 63,4 млн. руб., в том числе вин на 6 млн. руб., в т.ч. 217 тыс. бутылок шампанского. Также 6 млн. штук апельсинов и лимонов и 500 тыс. фунтов винограда. Выгрузкой и погрузкой в порту занимались артели, а не наемные рабочие, что означало более высокие заработки.

Классицизм в городской архитектуре уже вышел из моды, многие здания сооружались в подражании стилям далекого прошлого – византийскому, венецианскому, ренессансу, русскому. Так здание банка М. Вавельберга на Невском, 9 было построено М. Перетятковичем по образцу дворца дожей в Венеции и облицовано серым сердобольским гранитом. Большой критике подверглось здание американской компании «Зингер», производителя швейных машинок, с декоративно-рекламной башней. Критиковали и дом Торгового товарищества братьев Елисеевых на углу Невского и Малой Садовой с огромными зеркальными витринами и нагромождением скульптур на фасаде, олицетворявшими Промышленность, Торговлю, Искусство и Науку. Но со временем эти здания сделались визитными карточками Невского. Храм Воскресения Христова на крови, девятиглавый храм на месте убийства императора Александра II террористами-народовольцами, был построен в 1883 – 1907 гг. в традициях русской архитектуры по проекту А. Парланда и архимандрита Игнатия (Малышева). Надо отметить и Храм Феодоровской иконы Божией Матери, что построен в неорусском стиле по проекту С. Кричинского, где сочетались мотивы древнерусской архитектуры с модерном, с многократно повторяющейся ассиметрией. (Увы, большинство памятников архитектуры в неорусском стиле было уничтожено в послереволюционные годы – не нравился он интернационалистам.)

Аналогом архитектурных поисков рубежа XIX и XX веков для сферы живописи и декоративного искусства можно считать «Мир Искусства» – объединение преимущественно петербургских художников (А. Бенуа, Е. Лансере, М. Нестеров, М. Врубель и др.), некоторые из которых углублялись в русское культурное наследие, включая религиозный и фольклорный пласты. Мирискуссники выступали против господства утилитарности в живописи, в том числе подчинения ее политическим задачам, чем, например, занимались многие художники-передвижники и И. Репин. Обширные задачи по созданию преемственности от древнерусского творчества ставило «Общество возрождения художественной Руси», членами которого были В. Васнецов, М. Нестеров, И. Билибин, Н. Рерих, но его деятельность была остановлена революционным 1917 годом…

Основными объектами строительства в Петербурге того времени стали доходные дома. Ввиду высокой стоимости земли, застройка была плотной, а на смену большим внутренним дворам пришли тесные дворики-колодцы. Детство автора этих строк прошло в квартире, выходящей окнами на один из таких и, прямо скажем, они производят гнетущее впечатление…

Начиная с 1870-х, повышалась этажность зданий. Тем не менее, Петербург не рос ввысь, ибо по строительному уставу 1857 года «высота возводимых вновь в С.-Петербурге частных домов, во сколько бы этажей оные не были, не должна вообще превышать ширину улиц и переулков, где они строятся, измеряя высоту сию от тротуара до начала крыши». Такое решение возможно способствовало доступности солнечного света на нижних этажах, но препятствовало развитию строительных технологий.

Советские искусствоведы неодобрительно отзывались о памятнике Екатерине Великой, воздвигнутом в 1873 в Александринском саду, и одобряли памятник Александру III, открытый на Знаменской площади (ныне пл. Восстания), но своеобразно. Не потому, что он был воздвигнут «державному основателю Великого Сибирского пути», а потому что-де являлся «убийственной сатирой на реакционную эпоху». Приводились притом слова И. Репина, что император «с тупой ограниченностью, самодовлеющей тьмою – все также будет стоять за все отжившее, невежественное на своем буйволе». Сам Репин, дико перехваленный в советское время и в нынешнем Киеве, где его записали в почетные украинцы, отличился лишь живописными фейками вроде «Ивана Грозного, убивающего своего сына» (как же «убил», если они находились друг от друга на расстоянии десятков верст) и «Запорожцы пишут письмо турецкому султану» (только султан такого письма не приметил). На Западе очень любят его картину «Бурлаки на Волге», хотя в это время на российских реках уже вовсю шла замена ручного труда на паровые буксиры, а сцены, где мужчины и женщины, причем пожилые, тянут суда, была обычной для Нидерландов вплоть до середины XX в. «Отжившее» императора Александра III – это Транссибирская магистраль и национализация значительной части железных дорог, это быстрый рост русского народного хозяйства, защищенного покровительственными тарифами, это освоение просторов северной Евразии русским земледельцем, это новый расцвет русского искусства, это запрет чиновникам заниматься бизнесом, а «передовое» Репина – это террористы, сепаратисты и тупые фанатики.

В 1927 на боковой стороне постамента было высечено четверостишие дешевого рифмоплета Демьяна Бедного (Е. Придворова).

Мой сын и мой отец при жизни казнены,

А я пожал удел посмертного бесславья:

Торчу здесь пугалом чугунным для страны,

Навеки сбросившей ярмо самодержавья.

Поэт Придворов, кстати, начинал с вполне промонархических виршей, потом стал Бедным, троцкистом и фронтменом литературного объединения РАПП, лидер которого Авербах предлагал «одемьянить всю советскую литературу», то есть сделать ее русофобской и примитивной как собачий лай. Наконец, Демьяна Бедного в эпоху Сталина лишили привилегий, автомобиля «Форд» и пнули под зад со всех постов за «огульное охаивание России и русского». Самодержавие, что вообще-то означает сильное независимое от внешних сил правление, вернулось в Россию, хоть и в новых формах, также и в советскую литературу вернулась эстетика и этика высокой русской культуры предыдущего века. А Придворов, вызывавший отвращение у Иосифа Виссарионовича, помер бесславно и вспоминается только как примитивный русофоб. Впрочем, дело его живет в «творчестве» нынешних либеральных креаклов и, особенно, на его родине Украине.

В 1862 было образовано товарищество для постройки трех линий железных дорог в центре города, а в августе следующего года началось движение конки. От Адмиралтейской площади по Невскому проспекту до Николаевского вокзала, от Адмиралтейской площади по Конногвардейскому бульвару на Васильевский о-в, от Невского проспекта по Садовой до Никольского рынка. Пассажиров перевозили с 9 утра до 11 вечера, а ночью перевозились грузы. Движение было тактовым, каждые 10 или 15 минут. Постепенно конные железные дороги протянулись по всему городу. В 1870-е на «империал», то есть, на верхнюю площадку вагона стали вести винтообразные лестницы и подниматься стало туда безопасно и, как говорилось, без оскорбления «чувства благородной скромности и стыдливости».

В 1879 на Невском – у Александринского театра – впервые зажглась электрическая лампочка, но не Ильича, а изобретателя П. Яблочкова. Через пару лет товарищество «Электротехника» предложило свои услуги по освещению Невского проспекта, но быстро вылетело в трубу. Проектом освещения центра города занялась немецкая фирма «Сименс и Гальске», но дело тормозилось, пока не была устроена первая электростанция – в декабре 1883 А. Троицким и впоследствии знаменитым изобретателем А. Поповым на барже у левого берега Мойки около Полицейского моста. Благодаря этому в 1885 был освещен Невский проспект от Аничковского дворца до Знаменской площади. Затем появились еще две электростанции, одна плавучая, на барже у правого берега Фонтанки возле Аничковского дворца, другая во дворе дома №27 на Невском проспекте. К 1896 на Невском было 86 уличных ламп, 367 ламп в магазинах и 960 ламп в общественных местах и одном частном доме. Вольфрамовые нити еще не применялись и каждое утро фонарщик «вынимал из зажимов внутри него (фонаря) и бросал тут же на тротуар обгоревшие… угли, в виде крепко прессованных палочек толщиной в палец взрослого мужчины, и вставлял новые».[195]195
  Успенский Л. Записки старого петербуржца. Л., 1990. С. 63.


[Закрыть]

В бурный на технические достижения конец XIX века Петербург обзавелся еще одной приметой современности. В октябре 1882 в городе зазвонил телефон. От главной станции на Невском, 26 были протянуты семь магистральных линий в различные части и концы города. А для горожан вскоре на Невском были открыты переговорные пункты (таксофоны), где за 25 копеек (цена нехитрого обеда) можно было проговорить пять минут. Конечно, отправить письмо было куда дешевле (3 коп.) Интересно, что телефонное дело (высокотехнологическое на тот момент) весьма способствовало внедрению женского труда. В телефонисты брали высоких женщин, исходя из размеров используемого оборудования, притом незамужних, «дабы лишние думы и заботы не приводили к лишним ошибкам при соединении». Надо заметить, что от той телефонии, весьма несовершенной – соединение порой стоило большого ожидания и немалых нервов – происходит и наш нынешний интернет.

В марте 1889 на участке Невского от Знаменской площади до Адмиралтейства было произведено испытание трамвая с аккумулятором. Публика с энтузиазмом приняла в этом участие, беря места с боя. Однако вагон с аккумулятором, что говорится, тогда не «взлетел»; и по улицам Питера и еще дюжины российских городов уже к началу XX в. стали ходить трамвая, питаемые от проводов.

Владельцы конных железных дорог в Петербурге как могли мешали приходу электротранспорта на улицы города, так что рельсы для трамваев прокладывали даже по льду Невы. (Надо заметить, что невский лед немало использовался для перевозок и до появления общественного транспорта – конькобежцы, именуемые «каталями», перевозили через реку на санках до 200 пассажиров в день, причем трасса готовилась ими с помощью дополнительного полива.) Первая настоящая трамвайная линия начала работать только в сентябре 1907, соединив Большой проспект Васильевского о-ва с Адмиралтейством, следом возникла линия, ведущая по Садовой от Покровской площади (ныне Тургенева) до Невского проспекта, и линия, проходящая от Николаевского вокзала до Адмиралтейства.

В мае 1896 в Петербурге появился еще один вид транспорта – такси. Тогда Городская дума разрешила движение в «бензомоторах» от Знаменской площади до Адмиралтейской, и от здания Публичной библиотеки до Новой деревни.

В 1910 Невский на всем протяжении замостили торцом – скорость движения автомобилей согласно правилам, принятым Городской думой, не должна была превышать 12 верст (12,8 км) в час.

К сожалению, общественные потрясения приближались с куда большей скоростью.

Те страшные испытания, что выпали на долю Петербурга в начале XX века, во многом были последствиями имитационно-западнической политики эпохи Александра II. Можно бездумно повторять про «гнилое самодержавие», но как раз разрушительными показали себя силы либерального реформаторства. И то, что произошло в Петрограде пятьдесят с лишним лет спустя, определилось теми неверными решениями, которые были сделаны в Петербурге реформаторами в начале правления Александра II.

«Реакционер» Николай I так и не решился резким взмахом пера отменить крепостное право. Однако его экономическая и социальная политика была нацелена на увеличение благополучия крестьян, государственных и крепостных, на преодоление последствий череды сильнейших засух, мучивших Россию на протяжении 1830–1840-х гг.

«Николай Палкин» думал о простом человеке. Государственное крестьянство стало при нем гораздо многочисленнее, богаче и свободнее, в том числе и благодаря переселенческой политике. А крепостное право уходило де-факто вместе с тем, как разорившиеся поместья закладывались в государственные (иного варианта не было) кредитные институты[196]196
  Выскочков Л. В. Николай I. – М., 2006. С. 206; Маркс К. Об освобождении крестьян в России. В кн.: Соч., т. 12. С. 692–701.


[Закрыть]. По словам Ключевского: «Постепенно сами собой дворянские имения, обременяясь неоплатными долгами, переходили в руки государства»[197]197
  Ключевский В. О. Сочинения. Курс русской истории. – М., 1988. Лекция LXXXVI.


[Закрыть].

А при либеральном Александре II землевладельческая олигархия заложила под тысячелетнюю российскую государственность колоссальную мину.

Либерально-буржуазная реформа 1861 (проведенная по декабристским канонам, хотя и в смягченном виде) урезала количество земли, которым реально располагало крестьянство – на 40-70%. И породила массу малоземельных крестьян. Бывшие владельческие крестьяне имели теперь земли намного меньше, чем до прославленной реформы. Разделение помещичьих и крестьянских земель шло с «отрезками» в пользу помещиков. Многие крестьяне и вовсе брали минимальные «даровые» наделы (0,75 десятины), за которые не надо было вносить выкупные платежи; и с ростом и дроблением крестьянских семей с них невозможно было прокормиться.

Еще одним следствием реформы стала усилившаяся чересполосица, разбросанность земельных участков у крестьянина – ведь землевладельцы «отрезали» себе лучшие земли.

Правительство тут же влезло в долги перед Ротшильдами – которые, кстати, активно финансировали антиправительственную агитацию – и продало англосаксам Аляску, чтобы выплатить компенсацию помещикам за их утраченную «частную собственность». (Кстати, и самая идея торговать русскими землями было чисто либеральная, и первой пришла в голову брату императора вел. кн. Константину Николаевичу после прочтения статьи А. Серно-Соловьевича в книге «Голоса из России», изданной Герценом в Лондоне в 1860 г.[198]198
  Дюков А. Р. https://t.me/historiographe/15914


[Закрыть])

За свое основное средство производства, землю, крестьянам пришлось еще платить государству, которое взяло их «долг» помещикам на себя – помощью выкупной операции, растянувшейся на многие десятилетия.

Не получая дешевых кредитов (система госкредита в реформу рухнет первой), крестьянское хозяйство погашало задолженность вывозом всё дешевеющего хлеба – и крестьянство всё более недоедало. Ростовщический капитал начинает разорять деревню, нести в нее долговое рабство.

Выколачиванием недоимок и долгов из крестьянина будет заниматься не помещик и не мироед, а государственный чиновник, на него будет обращаться ненависть.

Со времени «освобождения» идет быстрое расслоение крестьянства, причем самым массовым слоем со временем становятся бедняки.

Скорее всего, либеральное правительство хотело сделать всё по-​английски, чтобы малоземельные и нуждающиеся крестьяне уходили в города, вкалывать на фабриках. Однако в России не было тех источников роста промышленного капитала, как в британской метрополии, которые получала огромные средства от ограбления колоний, и не имелось возможности отправлять массы обезземеленных за океан. А для ускорения оборачиваемости оборотных средств огромная страна нуждалась сперва в создании обширной транспортной инфраструктуры.

В условиях низкого душевого производства хлеба, обусловленного коротким периодом сельскохозяйственных работ, то есть самой природой, выкупные платежи у большинства русских крестьянских хозяйств отнимали не только излишки, но и необходимый продукт. Все это приведет с лагом в несколько десятилетий, что крестьянство перестанет быть опорой государства. Социальный котел булькал всё сильнее, однако не было и близко той жестокой системы наказаний для недовольных, каковая существовала в той же Британской империи. «Свобода», в ее либеральном варианте, оказалась хуже барщины и оброка. Когда-то в Англии обезземеливающееся, нищающее и пролетаризирующееся крестьянство обеспечило промышленную революцию, у нас оно обеспечит гражданскую войну…

Фритредеры предопределили роль России на периферии мировой капиталистической системы с функциями экспортера дешевого зерна и прочих видов сырья, и открытыми настежь воротами для западных фабричных товаров. То есть, в роли максимально выгодной для западного ядра капиталистической мировой системы.

В 1857 российское правительство приняло либеральный таможенный тариф – министром финансов был М. Рейтерн, убежденный фритредер и позднее организатор продажи Аляски Соединенным Штатам.

Но идеологов либерализма постигла неудача.

Крестьянское малоземелье и долговой пресс, созданные с благой либеральной целью – превратить крестьян в пролетариат, а помещичьи имения в крупные капиталистические хозяйства – вели к разорению земледельцев, но не спасало от разорения и помещиков. Разрешенная реформой полная приватизация поместий уже в 1860-х гг. привела к масштабному выводу земельной ренты за рубеж: до 200 млн. руб. за первые шесть лет после реформы. Типичной фигурой высшего общества стал землевладелец, продавший свое нерентабельное имение или сдавший свою землю в аренду крестьянской общине или заложивший ее банкиру и прожигающий состояние даже не в Петербурге, а в Париже или Ницце – под звук пробок, выбиваемых шампанским, и смех обворожительных мадмуазелей.

Усилившееся крестьянское малоземелье и колоссальная задолженность общины после 1861 г. не были нечаянным следствием благих помыслов. Напротив, либеральные реформаторы позаботились об этом в первую очередь.

Для либералов прогрессом считался повсеместный приход капиталистических отношений (а для наиболее радикальных господ еще и ослабление «самодержавия», т. е. государства). То, что такой «прогресс» вел Россию на эксплуатируемую периферию капиталистического мира, за счет которой Запад производил накопление капиталов, наших либерал-догматиков особо не волновало. Собственно, это и было прямой целью для либералов и промежуточной целью для революционеров (так-де быстрее придет революция). И те и другие хотели «войти в Европу», хотя бы в виде бифштекса на европейском столе.

Казалось бы, из создавшейся ситуации должно прямо вытекать всяческое содействие переселениям и колонизации новых земель. Но все обстояло прямо наоборот.

Согласно либеральной идеологии, те крестьяне, что испытывают недостаток земли, должны идти батрачить на крупных земельных собственников, гонящих сельскохозяйственное сырье на экспорт. Совсем как в Пруссии. Или отдавать свои дешевые рабочие руки городским капиталистам, как в Англии. Отселение же крестьян в дальние края несёт лишения сырьевой олигархии. У нее не будет батраков, к ней перестанут течь арендные платежи, ее земля упадет в цене. Да и городским капиталистам придется несладко – повысится стоимость рабочей силы. В общем, кошмар: капитал не копится, не растет банковский счет.

Более тридцати лет после реформы 1861 г. оказались периодом всяческих помех и ограничений на самых важных направлениях колонизации.

В середине XIX в. наметились три основных района, нуждавшихся в отселениях. Это, во-первых, старые черноземные области, Воронежская, Курская, Тульская, Рязанская и отчасти Харьковская, – те самые, что с середины XVI в. и до середины XIX в. сами были центрами притяжения земледельческой колонизации. Теперь крестьяне этих губерний страдали малоземельем.

За предшествующие два с половиной века сельскохозяйственного освоения, проводимого совместными усилиями государства и народа, бывшее Дикое поле обзавелось густым населением. Так, согласно данным статистика Арсентьева, в 1846 г. в старых черноземных «житницах» плотность населения составляла: 2170 душ на кв. милю в Курской губернии и 2350 – в Тульской. А скажем, в перешедших к нам от Польши Минской губернии – 620 душ, Курляндской – 1050, в перешедшей от Турции Бессарабии – 950 душ (несмотря на то что на этих землях условия для земледелия были более благоприятными, чем в центральной России).

Если в 1788 г. посевы в Тульской губернии занимали 46,7 % всей площади сельскохозяйственных земель, то в 1859 г. – 99,2 %! Исчез резерв пашенных угодий – перелоги, залежи, внеочередные пары, – который дополнял трехпольную систему.

К 1890-м гг. размер душевых наделов в старом Черноземье часто составлял менее 2 дес., а 6 % крестьян вообще оказалось безземельными. Свободных земель не осталось, под пашню пошли выгоны и сенокосы, что сокращало поголовье скота, являвшегося источником не только молока и мяса, но также и натуральных удобрений. Вырубка лесов привела к тому, что и на обогрев крестьянских жилищ шел навоз. Почвы выпахивались, теряли естественное плодородие.

Арендные цены на землю с 1860-х к 1890-м гг. выросли на 200–300 %![199]199
  Любавский. Историческая география России в связи с колонизацией. – СПб., 2000. С. 277.


[Закрыть]

В начале XIX в. душевой сбор в старом Черноземье превышал 34 пуда зерна, к 1860-м гг. упал до 26,4, к 1900 г. снизится до 25 пудов.

Другим краями, которые играли роль резервуара для переселенцев, были Малороссия (Полтавская, Черниговская губернии) и Юго-Западный край (Волынь, Подолия, Киевская губерния), где крестьянство также испытывало нехватку земли и не могло решить земельный вопрос за счет аренды. Арендные цены здесь были высоки из-за распространения высокорентабельных плантаций сахарной свеклы, подсолнечника, табака.

Еще одним регионом, нуждавшимся в отселениях, было Среднее Поволжье: Нижегородская, Казанская, Симбирская губернии, которые также до середины XVIII в. служили аттрактором для земледельческой колонизации. Здесь значительная часть крестьян получила небольшой четвертной надел. К концу XIX в. с увеличением населения и дроблением крестьянских семей многие наделы уже не превышали ничтожных 0,7 – 0,8 дес., с которых невозможно было прокормиться.

Для перехода крестьянина из одного общества (общины) в другое, согласно Положению от 19 февраля 1861 г., требовалось: отказ от мирского надела, уплата всех недоимок, отсутствие бесспорных денежных обязательств, увольнительный приговор прежнего общества, приемный договор общества будущего причисления. В некоторых случаях внесение всех выкупных платежей. Многовато, одним словом. Возможности для переселения на свободные казенные земли оставались открытыми лишь для некоторых узких категорий сельского населения вроде прибалтийских батраков.

Некоторые послабления были приняты для потока переселенцев, текущего через все препоны в Уфимско-Оренбургский край с его черноземными степями и лесами по долинам рек (до 120 тыс. человек за 1870-е гг.). Но и здесь процесс отвода казенной земли финансировался кое-как, и колонисты в массе свой лишь арендовали земельные участки у башкирских родов.

Если не считать Алтая и далекого Приамурья, то с 1862 по 1873 г. в Сибирь легально пришло только 2800 семей, с 1874 по 1878 г. – всего 8 семей.

Исключением в общей антиколонизационной политике времен Александра II были поощрительные правила заселения Амурского края, Приморской области («крестьянами, не имеющими земли, и предприимчивыми людьми всех сословий, желающими переселиться за свой счет»), а также кабинетских земель Алтайского округа.

В целом, 1860–1870-е гг. оказались периодом неиспользованных колонизационных возможностей, несмотря на то, что многие районы центральной России воочию и в статистических данных показывали и рассказывали, как страдают от аграрного перенаселения и то, что крестьянин не хочет наниматься в батраки к крупному земельному собственнику.