Текст книги "Петербург на границе цивилизаций"

Автор книги: Александр Тюрин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 31 страниц)

Петербургские правители. Александр I. Император-оборотень

На рубеже XVIII и XIX вв. архитектура классицизма достигла высшей точки развития. Возникала система взаимосвязанных ансамблей, оформивших центральные районы города. Ни один город в то время не знал такого. В 1804, в столетнюю годовщину сооружения Адмиралтейства, принято было решение его перестроить. Архитектурный комплекс возводился по проекту А.Д. Захарова, при условии сохранения части старых стен. Строительство прерывалось во время Отечественной войны и шло до 1823 г. Новый ансамбль состоял из главного здания, двух боковых корпусов и павильонов, выходящих на Неву, под арочными пролетами которых проходили каналы. Основание центральной башни было прорезано аркой, верхний ярус окружен 28 колоннами ионического ордера, появилось большое количество декоративной скульптуры, отражающие роль русского флота и связь России с разными сторонами света и культурами – есть там даже египетская богиня плодородия Исида и ассирийская богиня земли и неба. Присутствуют и изображения пастухов, земледельцев, ткачей и прочих мастеров. Золоченный шпиль с корабликом не очень сочетался с классическим стилем, однако был сохранен в память об основателе города. В 1805 на гласисе Адмиралтейства был устроен бульвар, весьма любимый приличной публикой: «Надев широкий боливар, Онегин едет на бульвар». В 1817 были снесены валы Адмиралтейства, засыпан ров; Петровская, Адмиралтейская и Дворцовая площади, по сути, слились в одну. Дважды в году – на масленице и на пасхальной неделе – тут устраивались качели, карусели, горки для катаний, и балаганы для театральных представлений.

На Васильевском острове, где прочно обосновался порт, на Стрелке, появилось здание Биржи, строившееся в 1804 – 1810 гг. по проекту Тома де Томона.

По проекту А. Воронихина, победившего в конкурсе именитых соперников вроде Ч. Камерона и Тома де Томона, в августе 1801 началось возведение Казанского собора, отчего разобрали церковь Рождества Богородицы, загораживающую его с Невского проспекта. Высота его вместе с куполом достигает 70 м. В порталах у входов были размещены в нишах статуи князей Владимира Святого, Александра Невского, Иоанна Крестителя, Андрея Первозванного. При устройстве купола, внутренний диаметр которого превышает 17 м, впервые в мире были употреблены металлические конструкции из кованого железа. Иностранцы, наблюдавшие за грандиозным строительством, писали о русских мастерах, строивших собор: «Глазомер этих людей чрезвычайно точен… Способность даже простых русских в технике изящных искусств поразительна».[84]84
  Невский проспект, с.62.


[Закрыть] Собственно, уже через несколько десятилетий после заимствования западных градостроительных технологий, русские показали, что спокойно превзошли все западные образцы. Точно также случилось и по всем остальным отраслям творчества. Во время Отечественной войны 1812 г. и после ее окончания в Казанском соборе стали размещать знамена поверженной Grande Armée. Что было весьма символично – западных «учителей» не только превзошли, но и наказали за их преступления против России, русской цивилизации. Иконостас собора был отлит из серебра, награбленного европейскими солдатами в 1812 в России и отбитого казаками.

Большое значение для формирования «строгого стройного» вида города сыграли архитектурные ансамбли К. Росси.

В 1819-1829 по его проекту построено здание Генерального штаба с двойной аркой, перекинутой через Большую Морскую улицу.

В 1819-1825 по его же проекту был построен Михайловский дворец – с 1895 Государственный Русский музей.

Рядом со старым зданием Публичной библиотеки, построенным в 1796-1801 Е. Соколовым на углу Садовой, Росси построил в 1823-1832 новый корпус, выходящий на площадь, именовавшей сперва Александринской. С 1810 (еще до официального ее открытия в 1814) в петербургскую публичную библиотеку стали обязательным образом поступать экземпляры всех печатаемых в России книг, а с 1815 и брошюр, газет, эстампов. Так что книжному собранию требовалось постоянное расширение. Вдоль него была устроена лоджия со статуями ученых, ораторов, философов и писателей античности. Наряду с действительно творческими людьми там оказались демагоги вроде Демосфена и Цицерона...

7 (19) ноября 1824 состоялось самое масштабное наводнение в истории города, когда вода поднялась на 4,2 м выше ординара, затопленной оказалась большая часть города, погибло до 600 чел. – тела большинства из них были унесены в залив, полностью или частично оказались разрушены более 3 тыс. домов. А уже на следующий день ударил мороз. В это время вообще в России увеличивается количество погодных аномалий, связанных с окончанием Малого ледникового периода. Катастрофическое наводнение стало и символическим предзнаменованием и общественных потрясений, которые произойдут через год в столице империи…

Эмансипация дворянства от обязанностей перед государством на рубеже XVIII и XIX вв. облеклась в пышные идеологические одежды, позаимствованные на Западе – вольтерьянство, масонство, либерализм.

«Иностранцы были умнее русских: и так от них надлежало заимствовать…», – незатейливо написал писатель-сентименталист Карамзин, назначенный верховным историком Российской империи. Под иностранцами он ввиду, конечно, не китайцев и индусов с их древней культурой, а европейцев, раздирающих весь остальной мир на колонии и рынки сбыта.

Российское дворянство все более осознанно играло роль маленького запада, вестернизированной привилегированной корпорации в огромной «азиатской» стране.

Подлинным олицетворением этого класса, «первым среди равных» стал император Александр I. После убийства государя Павла заговорщики сказали «идите царствовать» великому князю, воспитанному масоном и республиканцем Лагарпом. (Закончив воспитание «русского самодержца», сей учитель станет членом Директории Гельветской Республики.) Новый император считался современниками un peu ideologue (слегка идеологичным), на самом деле он полностью пребывал в мире прекрасных политических идей.[85]85
  Россия первой половины XIX века, с.688.


[Закрыть]

Масонская ложа тесно свела Александра Павловича с польским князем Адамом Чарторыйским, ревностным националистом, мечтающем о великой Польше, которая должна цивилизовать всю восточную Европу – в будущем он вождь польского восстания 1830–31 гг. Чарторыйский стал одним из ближайших сотрудников царя, министром иностранных дел (видимо, предшественником Шеварднадзе), членом неофициального, но могущественного олигархического кружка, именуемого негласным комитетом. Помимо польского националиста туда входил граф П. Строганов, бывший участник якобинского клуба «Друзей Закона» и участник заговора против Павла I, графы Кочубей и Новосильцев – все масоны, западники и богатейшие крепостники.

Не будем, однако упрощать образ Александра – некоторые меры, предпринятые в первые годы его власти, могли принести общественную пользу.

Знаменитый указ от 25 февраля 1803 г. «Об отпуске помещиком своих крестьян по заключению условий на обоюдном согласии основанных» позволял крепостным крестьянам получать личную свободу вместе с землей. Увы, благое начинание на практике дало очень мало. Словесно выступавшие против крепостного права аристократы, включая упомянутого графа Строганова, не освободили ни одного крестьянина. За немногими исключениями (вроде графа Румянцева) представители образованного класса не пожелали расстаться со своими кормильцами. В первый год действия указа было освобождено 50 тыс. крестьян, а всего – 106 тыс.

Зато с полным успехом, уже через месяц после убийства отца, Александр I восстановил опорный документ дворяновластия – Жалованную грамоту дворянства.

Возрождение политической активности дворянства выразилось в появлении массы новых масонских лож с красивыми и странными названиями. «Соединенные друзья», «К мертвой голове», «Народ божий», «Александра Благотворительность к коронованному Великану», «Елизаветы к добродетели», «Петра к правде». «Соединенные ложи» относились к шведской масонской системе и возглавлялись шведом И. Вебером. Открылась ложа французского масонства «Палестина», ложа ордена немецких иллюминатов «Полярная звезда». Размножались и ложи английского направления. Все эти НПО так или иначе отражали интересы стоящих за ними стран.

Очевидно, неслучайным образом отечественная промышленность в царствование либерального Александра сильно сдулась под натиском английских товаров, которым был дан почти беспошлинный доступ на российский внутренний рынок. Кстати, и русское судостроение на Неве было практически уничтожено, и весь вывоз грузов из Петербурга попал в руки иностранцев. В плачевном состоянии находился и военно-морской флот.

Концепция военных поселений, принадлежавшая самому Александру I, усилиями историков-либералов была бесчестно приписана графу Аракчееву. Идею император позаимствовал из утопического сочинения масона Щербатова «Путешествие в землю Офирскую» – солдаты сей счастливой страны были только из определенных селений, причем жизнь оных организовывалась по самим строгим правилам. Некоторая аналогия у александровских военных поселений была со шведской системой поселенных войск (indelta). Там каждому солдату поселенных войск отводились дом и участок земли, а окрестные крестьяне обязывались отчасти содержать военных поселенцев, отчасти помогать им в полевых работах. В экс-шведской Финляндии, после ее присоединения к России, поселенная система была отменена, дабы предоставить изнемогшим финнам «отдых и возможность финансовых сбережений».

Потом настал страшный 1812 год со сценами, типичными для всех вражеских нашествий на нашу страну.

«Повсюду валялись трупы детей с перерезанными горлами, лежали трупы девушек, убитых на том же самом месте, где их изнасиловали», «Все солдаты были нагружены самыми разнообразными вещами, которые они хотели забрать из Москвы». «Офицеры, подобно солдатам, ходили из дома в дом и грабили; другие, менее бесстыдные, довольствовались грабежами в собственных квартирах». «На улицах московских можно было встретить только военных, которые слонялись по тротуарам, разбивая окна, двери, погреба и магазины; все жители прятались по самым сокровенным местам и позволяли себя грабить первому нападавшему на них. Но что в этом грабеже было ужасно, это систематический порядок, который наблюдали при дозволении грабить, давая его последовательно всем полкам армии. Первый день принадлежал старой императорской гвардии, следующий день – молодой гвардии, за нею следовал корпус генерала Даву и т. д.»[86]86
  Там же, с.236, 270.


[Закрыть]

Таковы оказались плоды европейского просвещения применительно к России.

Поразительным образом, нашествие Европы под наполеоновскими флагами на Россию, жестокое, террористическое, грабительское, вызвало в русском образованном классе огромный интерес к политическим идеям Наполеона, к декларациям, гражданским кодексам и конституциям, порожденным европейской буржуазией. (С того времени жилище почти каждого столичного интеллигента украшал бюстик Наполеона.)

Да только финансы России, понесшей огромные расходы и разорения вследствие войн с Францией, Швецией, Англией, Персией и Турцией, были в лежачем положении. Ассигнационный рубль приравнивался лишь к пятой части серебряного рубля. Императору была чужда идея взять с разгромленного врага репарации на поправку разоренного российского хозяйства, хотя сама Франция двадцать лет богатела за счет репараций, контрибуций и просто военной добычи со всего континента.

Утратив интерес к российскому хозяйству, Александр I все душевные силы отдавал общеевропейским проектам и заново рожденному польскому государству, конституционным правителем которого он стал.

Александр I был вполне искренен, когда на веронском конгрессе говорил Шатобриану: «Не может быть более политики английской, французской, русской, прусской, австрийской; есть одна только политика общая, которая должна быть принята и народами, и государями для общего счастья».[87]87
  Татищев С.С. Внешняя политика императора Николая I. СПб. 1887, с. 461.


[Закрыть] Всеобщее счастье устраивалось при явном пренебрежении собственным народом. Созданный по почину петербургского мечтателя «Священный союз» коррелировал со «Священной римской империей», созданной Карлом Великим в противовес Византийской империи.[88]88
  Рачинский А. Основа христианской политики. Священный Союз, или европейская мечта Императора Александра I. (интернет-публикация).


[Закрыть] Этому соответствовал и демонстративный отказ Александра от «византийского наследия». Активная политика на Балканах была свернута, Черноморский флот заброшен.

Коллеги Александра, европейские монархи, были совсем не против столь бескорыстного исполнения Россией роли европейского умиротворителя. После разрушительных наполеоновских войн и кровавого шествия идей прогресса Европе надо было отдышаться и придти в себя. Хотелось и сбагрить кому-то воинственного нищего калеку, коего представляла из себя Польша – император Александр Благословенный вовремя распахнул свои объятия и стал врачевать ее раны.

Польша под управлением Александра I, обласканная привилегиями и денежными вливаниями, превращается в благополучное государство в государстве. Польская шляхта не только сохраняет свое экономическое господство в западнорусском крае, она размножается в тамошних административных органах, заведует народным просвещением, преподает в школах и университетах, заправляет в масонских ложах. Польский магнат А. Чарторыйский, будучи попечителем огромного Виленского учебного округа, стал определять политику во всех учебных заведениях на территории западной России, включая Киевскую и Харьковские губернии. Виленская иезуитская академия преобразовывается в университет, ставший рассадником агрессивного польского национализма и русофобских мифов. Он был единственным на территории округа, готовившим педагогов для всех остальных учебных заведений. Преподавание повсеместно велось на польском, русский изучался лишь как иностранный язык. Под крылом у польских «учителей» вырастает первое поколение малороссийских самостийников-мазепинцев.

По Ништадтскому миру 1721 г. Россия возвращает себе часть старинных русских земель, которые шведская корона захватила с конца XIII-го по XVII в. – Карельский перешеек и Ладожскую Карелию (бывшую Вотскую пятину и Корельский уезд). С 1744 они административно становятся Выборгской губернией, со шведскими порядками и шведским языком как единственным официальным. Не предпринималось попыток вернуть туда православное русское и карельское население, которое в массовом порядке бежало от «цивилизованных европейцев» после грабительского Столбовского мирного договора 1617 г.

По результатам очередной войны со Швецией в 1808–1809 гг. Финляндия отошла к Российской империи и получила название Великое княжество Финляндское. Война эта, где Швецию поддерживала Британская империя, а финны-лютеране люто партизанили против русских войск, уничтожая наши госпитали и небольшие отряды, шла тяжело. Перелом в ней наступил лишь после победы наших войск в сражении при Оровайсе в сентябре 1808, а точку в ней поставил беспримерный переход русских войск под командованием генерал-майора Я. Кульнева по торосистому льду Ботнического залива на шведский берег неподалеку от Стокгольма. Однако тяжелая наша победа – усилиями императора-либерала – стало залогом больших будущих бед для России и Петербурга.

В 1811 Выборгская губерния вместе с Выборгом, за который столько раз сражался русский воин, была великодушно присоединена к Финляндии. Великий западник Александр I выполнил все указания финляндского шведа барона Армфельта, председателя Комиссии Финляндских дел. Передача Выборгской губернии в состав Финляндии не было просто изменением административных границ. На смену российским законам приходили шведские законы. Финляндия, по прежнему управляемая шведскими элитами, подкатилась под стены Петербурга.

Великому княжеству Финляндскому, поскольку это ж Запад, даруются всяческие привилегии, в том числе не платить налогов в российский бюджет и не давать империи рекрутов. В таможенном, фискальном и финансовом отношении Финляндия, как и Польша, отделена от России. Однако финляндская промышленность, существующая в льготном режиме, имеет свободный доступ на огромный российский рынок. Финляндские дворяне могут замечательно делать любую карьеру в империи.

Во время правления Александра I либеральная благодать пролилась и на прибалтийские провинции империи. Остзейские бароны получают право «освободить», вернее согнать крестьян с земли и превратить их в озлобленных батраков.

Александр даже готовился передать Малороссию в состав царства Польского и Псковскую землю в число остзейских провинций.

В царствование Александра русские жизни постоянно приносились в жертву Европе. Доходило до анекдотичного – русские воюют против Наполеона в союзе с англичанами в Европе, а в Азии борются против персов, снабженных и обученных англичанами. Воистину просвещенный Александр реализовал лозунг своего придворного историка Карамзина: «Все народное ничто перед человеческим. Главное дело быть людьми, а не Славянами». Главное дело – быть млекопитающими, позвоночными, многоклеточными и так далее, но только не русскими. Фактически это означает, что национальные интересы должны быть принесены в жертву абстракции, потому что общечеловека до сих пор не существует. (В противовес этим словам Гоголь напишет: «Каждый русский должен возлюбить Россию. Полюбит он Россию, и тогда полюбит он все, что ни на есть в России… Ибо не полюбивши России, не полюбить вам своих братьев, а не полюбивши братьев, не возгореться вам любовью к Богу… не спастись вам».)

Александра I можно назвать царем-оборотнем, у которого под старинными титулом самодержца всея Руси скрывалось господство западных отвлеченных идей и засилье вестернизированного дворянства, оторвавшегося и от народа, и от своих собственных корней.

К концу александровского правления государство получило полный счёт за поддержание «европейского равновесия».

Денежная система полностью расстроилась и тащила вниз экономику, ассигнационный рубль был вчетверо дешевле серебряного. Серебро и другие драгоценные металлы утекали из страны. Сокращение пошлин на импортные товары нокаутировало русскую промышленность. Суды были завалены миллионами дел, завершить которые могла только хорошая взятка. Были закрыты русские фактории на обширных пространствах Северной Америки.

Зато возникла дворянская интеллигенция, желающая скорейшего приобщения к европейским ценностям и отказа от «темного прошлого». С придворного историка Карамзина у нас пошла привычка кошмарить предшествующие эпохи русской истории, как тиранические и варварские. Карамзин это сделал с русской историей допетровского времени.

Почти весь дипломатический корпус империи был заполнен европейскими искателями счастья, чрезвычайно мало волнующимися об интересах России. То же происходило и с высшим офицерством. В войсках закрепилась прусская шагистика. «Плацпарадная выучка войск в его царствование была доведена до неслыханного в Потсдаме совершенства. В кампанию 1805 года весь поход – от Петербурга до Аустерлица – Гвардия прошла в ногу».

Александр I остался во мнении либеральных историков светлой личностью, а тем людям, которым пришлось латать дыры александровского правления, повезло куда меньше. Их всех ославили реакционерами, держимордами и т. д.

«Молодой император (Николай) наследовал государство при полном расстройстве внутреннего управления, утрате Россией ее влияния в сфере международных отношений и отсутствии каких-либо существенных приобретений в будущем. С другой стороны, во всех отраслях администрации накопилась такая масса горючего материала, что он мог ежеминутно воспламениться».[89]89
  Янковский Д.П. Личность императора Николая I и его эпоха. Варшава, 1897, с. 63.


[Закрыть]

Ирония русской судьбы. Счёт за неудачное правление Александра, своего многолетнего единомышленника, либералы, носящие гвардейскую форму, принесут Николаю – правителю абсолютно другого склада.

Запрограммированная смута

Дворяновластие, прикрытое завесой абсолютизма, экономическая и культурная зависимость, финансовый и хозяйственный развал не предвещали лёгкого воцарения следующему русскому монарху.

Александра Павловича воспитывал швейцарский просветитель Лагарп, а Николая Павловича солдафон Ламсдорф, который бил линейкой, шомполом, розгами, хватал за воротник или грудь и ударял об стену так, что мальчик почти лишался чувств.

Кукольник и Балугьянский преподавали юриспруденцию, Генрих Фридрих фон Шторх – политэкономию. Эти лекции были мало интересны юному великому князю. И дело тут не только в занудливо-высокопарном стиле упомянутых персон. Рационально мыслящий юноша чувствовал инстинктивную неприязнь к абстрактным системам, возникшим на совершенно иной почве. Шторх был неплохим статистиком, автором капитальной работы «Statistische Gemalde des russischen Reichs», но в экономической науке представал скорее беспочвенным фантазером. Ему принадлежала «теория ценности», согласно которой ценность товара создается его умозрительной полезностью; из его головы вышла также теория «невещественного производства», которая опередила свое время лет на сто.

По своей инициативе великий князь Николай изучал инженерное дело, прибегнув к помощи полковника Джанноти и инженера Ахвердова. Став императором, Николай не раз упоминал о своем образовании: «Мы – инженеры». То есть, фактически относил себя к технической интеллигенции. Николай умел хорошо чертить и рисовать.

Очень многое Николай освоил без участия придворных учителей. Даже хороший русский язык он обрел своими усилиями, ведь детство его прошло в иноязычной среде, а его царствовавший брат Александр вообще не мог выражать какие-либо сложные мысли на русском языке.

Уже это показывает большее желание Николая превратиться из франкоязычного Гольштейн-Готторпа в русского государя.

В своих воспоминаниях фрейлина двора Н. Смирнова-Россет много пишет об обширной исторической эрудиции Николая, его хорошем знании русской истории. Из исторических персонажей он любил «собирателей» и «строителей» государства, таких как великий князь Владимир Мономах, Петр I, и соответственно порицал удельных князей, «разрушителей государства».

Неоднократно Николай высказывал негативное отношение к деяниям своей бабушки, Екатерины Великой. Наверное, он не мог простить ей, что многие проблемы, с которыми ему придется биться всю жизнь, были бездумно созданы в ее царствование.

Во время долгих путешествий по России великий князь Николай вел журналы, в которых описывал жалкое состояние казенных учреждений – тюрем, больниц, приютов и т. д. По существу, ему нигде нельзя было облегчённо вздохнуть и сказать: «Слава Богу, здесь все в порядке».

Ключевский пишет: «Александр смотрел на Россию сверху, со своей философской политической высоты, а, как мы знаем, на известной высоте реальные очертания или неправильности жизни исчезают. Николай имел возможность взглянуть на существующее снизу, оттуда, откуда смотрят на сложный механизм рабочие, не руководствуясь идеями, не строя планов». Прямо скажем, что мнимую «силу» идей и «действенность» планов Александровская эпоха продемонстрировала сполна.

Николай не искал царства, как отмечали непредвзятые современники. С юности это был человек долга, вне зависимости от того положения, какое он занимает: исполнителя или вершителя.

Оба его старших брата, Александр и Константин, бесконечно увлеченные европейскими затеями (один всей Европой, а другой – «ближним Западом», Польшей) максимально затруднили приход к власти следующего российского монарха. Создается впечатление, что они это делали хоть и легкомысленно, но вполне сознательно. И результатом такой «сознательности» могли стать колоссальные потрясения в государстве российском.

Цесаревич Константин отрёкся от наследования престола еще в 1822, но его отречение пылилось в бумагах императора Александра.

Еще одним секретом Александра и Константина было существование, как в России, так и в Царстве польском тайных политических обществ. И этот секрет был посущественнее предыдущего.

Что император, что наместник в Польше, не сделали ничего для борьбы с ними. Как таковой не было в империи и политической полиции.

Историки так и не ответили на вопрос: почему бездействовал Александр Благословенный, когда ему стало известно о наличии планов захвата власти и даже цареубийства среди членов Союза Спасения и Союза Благоденствия, когда в 1821 поступила информация о разветвленной системе тайных обществ, когда в 1825 стало известно о зреющем среди гвардейских офицеров заговоре.

Возможно он был уверен, что всегда удержит ситуацию под контролем (хотя судьба его отца, Павла, не давала никаких поводов для такой уверенности). Но, во всяком случае, он должен был понимать, что тайные общества выбирают для своего «выхода на поверхность» критические моменты в функционировании государства. Период между кончиной одного монарха и воцарением следующего является, можно сказать, идеальным критическим моментом.

Александр I утаивает свой манифест от 16 августа 1823 г., объявляющий об отречении Константина и назначении наследником престола великого князя Николая. Утаивает, как от самого наследника, так и от всей страны.

Константин не отрекается от престола гласно, хотя и ему было, наверное, ясно, что это провоцирует смуту.

Как не растекайся мыслью по древу, но определенный вывод все-таки напрашивается. Сознательно или подсознательно, как император Александр Благословенный, так и великий князь Константин желали этой смуты.

Возможно, причиной тут была индифферентность (пофигизм, как сказали бы сегодня) к российским внутренним делам, которая стала фирменным знаком второй половины царствования Александра, когда он всё более понимал, что «философские истины» неприложимы к российской жизни. В это время Александр I вел себя как европейский просвещенный монарх, случайно оказавшийся в полуазиатской России. А наследник, цесаревич Константин, всеми средствами показывал, что вообще не склонен царствовать в азиях.

Возможно, сыграла роль идейная общность царя и цесаревича с представителями тайных обществ – общие взгляды на прошлое и будущее Российского государства.

Заложенный Лагарпом в незрелый ум его воспитанника «комплекс республиканца» не исчез. Император Александр продолжал называть себя республиканцем, отчасти кокетничая со своими либеральными собеседниками, отчасти выражая свои мечты. И этот «комплекс» вполне мог проявиться, через описанный психоаналитиками компенсационный механизм, в череде странных поступков императора, связанных с будущей передачей власти (вернее, с подготовкой безвластия).

По кончине императора Александра I, случившейся в Таганроге, начальник главного штаба генерал Дибич, генерал-адъютант князь Волконский, генерал-адъютант Чернышев донесли об этом новому государю, которым был для них Константин.[90]90
  Устрялов Н.Г. Историческое обозрение царствования государя императора Николая I. СПб, 1847, с.11.


[Закрыть]

Весть о смерти императора достигла Санкт-Петербурга на восьмой день, а Варшавы на два дня раньше (19 ноября), но находившийся там Константин хранил молчание. Не собирался он и выезжать в столицу. Садиться на престол и править Российской империей Константин не хотел. Вместе с тем и не желал воцарения своего младшего брата Николая. Возможно, что Константин не спешил воцаряться, ожидая каких-то событий, после которых мог бы сесть (присесть) на престол, только уже в роли безответственного конституционного правителя, какую он имел в Польше.

А великий князь Николай, вскоре после получения известия о смерти императора Александра I, отправился к внутреннему дворцовому пикету, бывшему от лейб-гвардии Преображенского полка. Присутствующим гвардейским офицерам великий князь объявил, «что теперь все обязаны присягой законному Государю Константину». Тоже Николай Павлович объявил и двум другим внутренним караулам, Кавалергардскому и Конногвардейскому, затем поручил дежурному генералу, генерал-адъютанту Потапову, объявить главному дворцовому караулу о необходимости принесения присяги Константину. И гвардия стала присягать Константину Павловичу.

Великий князь Николай сообщил о кончине Александра I военному генерал-губернатору Петербурга графу Милорадовичу и стал ждать приезда в столицу нового императора, которым для него, как и для всех остальных, был Константин.

Уже после этого на чрезвычайном собрании Государственного совета был вскрыт пакет за подписью и печатью императора Александра от 1823 г. В нем находилось письмо цесаревича Константина от 14 января 1822, сообщающее о его отречении от престола; ответ императора Александра I от 2 февраля 1822 с согласием принять отречение; манифест от 16 августа 1823, утверждающий право на занятие престола, в случае добровольного отречения цесаревича, за великим князем Николаем Павловичем – на основании Акта о престолонаследии.

Такие же документы, как выяснилось, хранились в Правительствующем сенате, в святейшем Синоде и в московском Успенском соборе.[91]91
  Там же, с.14.


[Закрыть]

Обнаруженный императорский манифест 1823 г. сформулирован был так, что оставлял вопрос о передачи власти недостаточно проясненным. Для спокойного воцарения Николая явно требовалось гласное отречение Константина.

По обнаружению ранее неизвестных актов, касающихся престолонаследия, великий князь Николай Павлович не посчитал их законными, ввиду того, что они не были своевременно обнародованы и превращены в закон. Он по-прежнему настаивал на приведении всего государства к присяге Константину.

Мнения членов Государственного совета по поводу найденных документов разделились. Генерал-губернатор Милорадович, который вскоре будет смертельно ранен на Петровской площади, предложил коллегам, вслед за гвардией и великим князем Николаем, присягнуть Константину. Милорадовича поддержал адмирал Н.Мордвинов, бывший председателем одного из департаментов Государственного совета, вице-президентом Адмиралтейств-коллегии и крупным пайщиком Российско-американской компании. Адмирал был известен как большой либерал, сторонник конституционной монархии и освобождения крепостных крестьян без земли. Председатель Государственного совета граф П. Лопухин и его заместитель князь А. Куракин, кстати, деятельные участники заговора против императора Павла I, были близки по своим воззрениям к адмиралу Мордвинову.

Члены Государственного Совета, выслушав мнение указанных особ, начали присягать Константину.

Затем, по распоряжению Правительствующего Сената, вся страна присягнула императору Константину. О том министерство юстиции сообщило в рапорте, который был отправлен в варшавский дворец нового императора, именуемый Бельведером (слово это, заметим, переводится с итальянского как «приятное наблюдение»).[92]92
  Там же, с.15.


[Закрыть]

Однако в письме от 26 ноября, направленном в Петербург, цесаревич уступил права на престол великому князю Николаю, и рапорт Министерства юстиции возвратил в нераспечатанном виде. Как для войска, так и для народа этот факт был неизвестным, а для столичных сановников сомнительным. Константин по прежнему не собирался соблюдать необходимых процедур по отречению от престола, которые требовали не простого письма, а издания манифеста.