Текст книги "Петербург на границе цивилизаций"

Автор книги: Александр Тюрин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 31 страниц)

Гоголь не ученый, а художник, и поэтому лишь может обратить внимание Белинского на необходимость постижения не только манихейских схем, но и конкретных основ русской жизни: «И прежде, и теперь я был уверен в том, что нужно очень хорошо и очень глубоко узнать свою русскую природу, и что только с помощью этого знания можно почувствовать, что именно следует нам брать и заимствовать из Европы, которая сама этого не говорит». «Россия не Франция; элементы французские – не русские. Ты позабыл даже своеобразность каждого народа и думаешь, что одни и те же события могут действовать одинаковым образом на каждый народ».

Примечательно обращение Гоголя к Белинскому с предложением продолжить свое образование: «Вспомните, что вы учились кое-как, не кончили даже университетского курса. Вознаградите это чтеньем больших сочинений, а не современных брошюр, писанных разгоряченным умом, совращающим с прямого взгляда».[186]186
  Гоголь Н.В. Полное собрание сочинений в 14 томах. Л., 1952. Т. 13, с. 435–446.


[Закрыть]

Справедливости ради замечу, что трудно представить Белинского, продающего свое перо врагу. А вот для Герцена это уже возможно. Столь ценимый, как либеральными кругами, так революционерами, он тесно сотрудничал с людьми, которые по его же словам, ненавидели Россию и все русское «дико, безумно, неисправимо», сливался с ними в борьбе против русского государства. Знакомство с Герценом водили чуть ли не все, кто желал нагадить России любыми средствами. Александр Иванович помогал им, чем мог, видя в них, так или иначе, борцов за счастье русского народа. Среди друзей Герцена числятся конкретные головорезы и террористы, убивавшие русских солдат и похищавшие на Кавказе русских женщин и детей. Он был в курсе секретных диверсионных операций против России, организованных на английские деньги. Ненадежным людям таких сведений не доверяют. Иногда Герцен совсем уж напоминает координатора антироссийской подрывной деятельности – это видно даже из тщательно отшлифованных воспоминаний «Былое и думы». Надо полагать, на бумаге Герцен вспомнил о своей работе далеко не все. Однако надо быть незнайкой-либералом, чтобы не заметить, как много сказал «Искандер» в своих знаменитых мемуарах, как в строках, так и между.

Удивительно, но в Герцене желание уничтожить российское государство сочеталось с полной переменчивостью идеологических взглядов.

Он спокойно поменял свои убеждения с либеральных западнических на социалистические, тоже западнические.

Русскую общину, о существовании которой Герцен узнал из труда Гакстхаузена «Этюды о России», он стал соединять с сен-симонистским фаланстером. Во взглядах Герцена на социализм было мало понимания реальностей русской общины, исторических и современных. С Герцена начинается любопытный футуристический квазипатриотизм, согласно которому можно использовать русских, «свежее девственное племя», как топливо для построения какой-нибудь общечеловеческой идиллии. Герцен разбудил не только Троцкого со товарищи, но и многих других строителей утопии за счет русского народа, включая гайдаровских мальчиков.

Переход Герцена к социалистической идеологии Достоевский оценивает не как истинное страдание за народ, а лишь как чрезвычайную отзывчивость к отвлеченным идеям, проистекающую из внутренней пустоты.

«Разумеется, Герцен должен был стать социалистом и именно как русский барин, то есть безо всякой нужды и цели, а из одного только «логического течения идей» и от сердечной пустоты на родине. Он отрекся от основ прежнего общества, отрицал семейство и был, кажется, хорошим отцом и мужем. Отрицал собственность, а в ожидании успел устроить дела свои и с удовольствием ощущал за границей свою обеспеченность. Он заводил революции, и подстрекал к ним других, и в то же время любил комфорт и семейный покой…»

В Лондоне, где Герцен создал «Вольную русскую типографию», он стал печалиться не поводу горестного положения ирландцев, стремительно вымирающих от английских «свобод», а по поводу польской шляхты, вполне себе процветающей и быстро размножающейся. И первым делом напечатал прокламацию «Поляки прощают нас». (Видимо, прощают за триста лет экспансии на русские земли.)

На британских островах появляется и бывший доцент московского университета Печорин, который принял католицизм и написал из идеалистических соображений:

Как сладостно отчизну ненавидеть,

И жадно ждать ее уничтоженья,

И в разрушении отчизны видеть

Всемирного денницы пробужденья.

Однако, в отличие от Герцена, Печорин был все-таки человеком с остатками совести, поэтому пытался как-то помогать своим новым собратьям по вере, несчастным католикам-ирландцам.

А великое сердце Герцена (чья придуманная фамилия означает «сердечный») никогда не беспокоится по поводу тех вопросов, которые могут вызвать раздражение британских властей.

Тщетно искать в его произведениях отклики на современные ему события британской жизни: ирландский голод, бессовестные опиумные войны, голод в Индии и кровавое подавление индийского восстания, подневольный труд на колониальных плантациях, уничтожение австралийских аборигенов, работные дома-морильни, ночлежки и пролетарские трущобы Лондона.

Интересным образом страдалец за народ не замечал то, что замечал Пушкин в «цитадели свободы»:

«Прочтите жалобы английских фабричных работников: волоса встанут дыбом от ужаса. Сколько отвратительных истязаний, непонятных мучений! какое холодное варварство с одной стороны, с другой какая страшная бедность! Вы подумаете, что дело идёт о строении фараоновых пирамид, о евреях, работающих под бичами египтян. Совсем нет: дело идёт о сукнах г-на Смита или об иголках г-на Джаксона. И заметьте, что всё это есть не злоупотребления, не преступления, но происходит в строгих пределах закона».[187]187
  Путешествие из Москвы в Петербург.


[Закрыть]

На тему телесного наказания моряков Герцен писал обличительные письма редким русским капитанам, заходящим в Лондон, а вовсе не английским флотоводцам.

Переживает великое сердце только за тех, кого якобы погубило «самодержавие». Причем в число «погубленных» Герцен для кучности записывает почти что всех русских литераторов. (Военачальники любят сочинять число убитых врагов, интеллигенты – число убитых соратников). Демонстрируя особый сорт правдивости, Герцен усердно кропает мартирологи светлых личностей, якобы истребленных безжалостным тираном Николаем. Сюда попадает и Рылеев, повешенный бы судом любой страны того времени – за вооруженный путч. И Грибоедов, погибший на посту российского посла от рук персидской черни, за которой стояли английские агенты. И Лермонтов, попавший на Кавказ за запрещенную дуэль и погибший там на очередной дуэли. («Жаль, что тот, который мог нам заменить Пушкина, убит», – таковы были слова Николая I о погибшем поэте.) И рано умерший от болезни Веневитинов, и нелюбимый в своей семье (но отнюдь не императором) Кольцов. И умерший от чахотки Белинский, отнюдь не страдавший от нищеты, имевший и прислугу, и хорошую квартиру.

В годы Крымской войны Герцен – настоящий британский агент 007, деятельный участник информационно-психологических операций против России. Он печатает подложные письма к русскому народу, за подписями Пугачева и св. Кондратия, с помощью польских боевиков распространяя их среди находящихся в Польше русских войск.

19 июня 1854 г. Герцен пишет итальянскому революционеру А. Саффи: «Для меня, как для русского, дела идут хорошо, и я уже (предвижу) падение этого зверя Николая. Если бы взять Крым, ему пришел бы конец, а я со своей типографией переехал бы в английский город Одессу… Превосходно».[188]188
  Литературное Наследство. М., 1958. Т. 64, с. 330.


[Закрыть] В роли «русского» Герцен хочет переехать со своей пропагандной фабричкой в английскую Одессу. Забавно.

Кстати, радости, схожие с герценовскими, испытывали и многие российские интеллигенты, оставшиеся в Петербурге. «Когда в Петербурге сделалось известным, что нас разбили под Черной, я встретил Пекарского, тогда он еще не был академиком. Пекарский шел, опустив голову, выглядывая исподлобья и с подавленным и худо скрытым довольством; вообще он имел вид заговорщика, уверенного в успехе, но в глазах его светилась худо скрытая радость. Заметив меня Пекарский зашагал крупнее, пожал мне руку и шепнул таинственно в самое ухо: «Нас разбили».[189]189
  Шелгунов Н.В. Воспоминания. М. – Л, 1923, с. 24.


[Закрыть]

В тесной антироссийской связи Герцен и польские националисты находились также в 1860-е гг., когда Николая уже не было, а на русском троне сидел либерал и реформатор Александр II. В это время Герцен не только помогает очередной попытке польской шляхты восстановить Польшу в границах 1772 г., но даже пробует организовать восстание на Волге, чтобы за польские интересы подставить глупых русских демократов под пули.

Как написал Достоевский в «Дневнике Писателя»: «Герцен не эмигрировал, не полагал начала русской эмиграции; – нет, он так уж и родился эмигрантом. Они все, ему подобные, так прямо и рождались у нас эмигрантами, хотя большинство их и не выезжало из России. В полтораста лет предыдущей жизни русского барства, за весьма малыми исключениями, истлели последние корни, расшатались последние связи его с русской почвой и русской правдой. Герцену, как будто сама история предназначила выразить собою в самом ярком типе этот разрыв с народом огромного большинства образованного нашего сословия. В этом смысле это тип исторический. Отделяясь от народа, они естественно потеряли и Бога…»

В.Розанов менее Достоевского склонен прощать Герцена: «Герцен напустил целую реку фраз в Россию, воображая, что это «политика» и «история»… Именно он есть основатель политического пустозвонства в России. Оно состоит из двух вещей: I) «я страдаю», и 2) когда это доказано – мели, какой угодно, вздор, это будет «политика»».

Другим властителем дум русской и петербургской интеллигенции стал такой деятельный персонаж как М. Бакунин. Изрекая «Страсть к разрушению есть в то же время творческая страсть», он стремится претворить эту концепцию в жизнь. Убоявшись русского городового, Бакунин уезжает заграницу. Вовсю играет там со своей «страстью» во время революции 1848 г., и за своё «творчество» приговорен в Пруссии и Австрии к смертной казни. Полгода Бакунин сидит в западной темнице на цепи, ожидая палача. Однако австрийцы выдали его как русского подданного царю Николаю. Никакая казнь в России кровожадному революционеру уже не угрожала, напротив император назвал его «умным и хорошим малым». После недолгого пребывания в крепости во вполне сносных условиях Бакунин помилован и отправлен в Сибирь. Не в глубину сибирских руд, а на вольное житье. Там он женится, занимается откупным бизнесом, занимает кучу денег и при удобном случае дает дёру в Европу.

Хитроумный Герцен научил Бакунина не обострять отношений с западными властями, ограничив применение своего «дико-разрушительного воодушевления» российским направлением.

Ни капли не боялись польские шляхтичи и английские лорды бакунинского анархизма, знали прекрасно, что не против них, лордов и шляхтичей, эта дикость. «Борец с самодержавием» даже побывал в 1863 на приеме у шведского короля. «Вся русская революционная партия убеждена в необходимости взрыва русского государства и безусловного освобождения его соединенных лишь с помощью насилия частей», – явно беседовали о переходе Ингерманландии и Финляндии от «взорванной» России к Швеции.

Чтобы никто из западных друзей не заподозрил в нем нормального русского человека, Бакунин кается перед ними в грехах России, бьет себя шпорой в грудь, участвует в польской вооруженной экспедиции, снаряженной на английские деньги. Затем с задушевной простотой маньяка объясняет предательство: «Между большинством польских деятелей, и именно той польской шляхетско-католической партией, которой журналистика наша приписывает наибольшее влияние на русскую молодежь, и между нами есть только одно общее чувство и одна общая цель: это ненависть ко Всероссийскому государству и твердая воля способствовать всеми возможными средствами наискорейшему разрушению его. Вот в чем мы сходимся.» Очевидно, Бакунин считал, что если он расходится с шляхтичами в музыкальных и гастрономических пристрастиях, то это демонстрирует огромное между ними расхождение.

Интересно, что демократ Бакунин полностью разделяет польские русофобские мифы про «полуславян Великороссии и чистых славян Малороссии, Подолии, Волыни, Белоруссии, Литвы, Польши».[190]190
  Дюков А. Р. https://t.me/historiographe/15908


[Закрыть]

Бакунин успел увидеть новую поросль интеллигентных манихеев и вместе с небезызвестным политкиллером С. Нечаевым (которого отразил Достоевский в романе «Бесы») написал «Катехизис революционера».

«Он (революционер) знает только одну науку – науку разрушения… Революционер не должен останавливаться перед истреблением положения, отношения или какого-либо человека, принадлежащего к этому миру… Все и вся должны быть ему ненавистны. Все это поганое общество должно быть раздроблено на несколько категорий: первая категория неотлагаемо осужденных на смерть. Да будет составлен список таких осужденных, по порядку их относительной зловредности для успеха революционного дела, так чтобы предыдущие номера убрались прежде последующих».[191]191
  Катехизис революционера. – В кн.: Революционный радикализм в России: век девятнадцатый. Под ред. Рудницкой Е.Л. М., 1997.


[Закрыть]

Тайна и безжалостность создавали ореол мрачного романтизма вокруг этого сочинения в России – хотя конечно надо было спросить мнения психиатров.

«Не признавая другой какой-либо деятельности, кроме дела истребления, мы соглашаемся, что форма, в которой должна проявляться эта деятельность, – яд, кинжал, петля и тому подобное».

Бакунин и его товарищи сильно любят русский народ. Однако если народ не может отделить себя от этого «поганого общества» (а как отделить, если росли они вместе, как кора и древесина одного дерева), тем хуже для народа.

В нормальном обществе такие как Бакунин сидят в психушке, дабы не обратились они в Чикатило. Томился бы Бакунин в Бедламе, если бы ушлые англичане не распознали своевременно (а может быть им об этом Герцен прямо сказал), что маньяк этот для Англии безвредный и зачем расходоваться на оплату его лечения.

А в России, вместо того, чтобы плюнуть на катехизированную гадость и перекреститься, тысячи интеллигентов, подготовленных трудами Белинского и Герцена, охотно берутся ее читать.

У антигосударственных сил тогда не было никакой социальной опоры в широких общественных слоях, ни у крестьян, ни у рабочих, она держалась только на интеллигенции, но последняя заведовала общественной атмосферой. Интеллигентные манихеи, «повинуясь старому преданию верить в примеры Европы, продолжали свое гибельное дело на всех поприщах жизни нашей и по всем ведомствам, так сказать, нашей государственности, в делах церковных, в войске, в школах (особенно низших), в судах и журналистике», – пишет К. Леонтьев.[192]192
  Леонтьев К. Владимир Соловьев против Данилевского.


[Закрыть]

До первой волны террора оставалось всего одно поколение.

Революционные демократы и народники критиковали то состояние деревни (а критика у них завершалась терактами), которое стало результатом буржуазно-либеральных реформ 1860-х, проведенных либералами по декабристским канонам. Российская оппозиция давила на власть, стремясь реализовать западные представления о том, какой должна быть Россия согласно очередному западному «изму», а после того как реализация этого приносила негатив, следующая волна оппозиции боролась с тем, что создала предыдущая.

Русские революционеры начнут впитывать и неприязнь Маркса и Энгельса к России. А ведь ненависть к Российской империи у основоположников – это вовсе не ненависть к русскому капитализму, совсем наоборот. Маркс и Энгельс ненавидят Россию как недостаточно капиталистическую страну, тормозящую развитие капиталистических отношений в Европе, как аномалию, способную воспрепятствовать смене общественных формаций и помешать накоплению капитала. Притом добавляют к своей ненависти и немалую долю старой недоброй европейской русофобии – Карл Маркс был какое-то время сотрудником русофобского журнала «Портфолио», издававшегося Дэвидом Урквартом, теоретиком и практиком борьбы против России. Российские ученики Маркса хотят крушения Российского государства не как противники капитализма, а как европоцентристы, презирающие историческую Россию. Причем под роль жертв подверстывалась и польская шляхта, и венгерские магнаты, и бароны, мурзы, эмиры, султаны – все годились на роль угнетенных свободолюбцев. Так что русский пролетарий должен был вести классовую борьбу против государства российского вместе с американским банкиром, британским лордом, японским самураем, Габсбургами и Гогенцоллернами.

В 1917 духовные наследники декабристов, герценов, бакуниных, уничтожив в два революционных приема русское государство («самодержавие, православие и народность»), начнут использовать весь русский народ как сырье для мирового прогресса, для глобалистского проекта, хозяевами которого были западные «денежные мешки». Но уже в конце 1930-х гг. строители нового советского государства (социализма в «одной отдельно взятой стране») станут избавляться от декабристов, герценов, бакуниных, как от бешеных собак.

А в конце двадцатого столетия русско-советское государство опять попадет под удар чистых марксистов, замечательных интернационалистов, революционных демократов и истинных либералов. Новое поколение декабристов, герценов, бакуниных снова приведет на десятилетие к власти антинациональную сырьевую олигархию, только уже газо-нефтяную…

Вплоть до сего дня имя Бакунина присутствует в западных и российских книгах, специализирующихся вовсе не на теме психопатологий, а на теме российского революционного движения. В некоторых энциклопедических статьях, посвященных времени Николая I, Бакунину выделяется несуразно большой объем текста, видимо, чтобы доказать жестокость тирана.

Для справки. При «жестоком тиране» в Петропавловской крепости сидел часто один арестант, но не более 5–8. Во всей царской России, в 1844 году, согласно данным проф. Гернета, в тюрьмах содержалось 56 тыс. арестантов – при населении в 60 млн. человек. (Для сравнения, в современных США при населении в 330 млн. – около 3 млн. чел.)

Интересно, что параллельно пространству разрушителей государства, традиции и алчных «освобожденцев» разных мастей в Петербурге существовало пространство современных святых, людей, осознававших единство всех уровней мироздания. Самым известным из них является, наверное, Святой праведный Иоанн Кронштадский, уроженец Русского Севера, почти всю свою жизнь, с 1855 по 1908, прослуживший в Кронштадтском Андреевском соборе. Отец Иоанн вставал ежедневно в 3 часа ночи, около 4 отправлялся в собор к утрени. Перед началом литургии была общая исповедь, ибо тысячи людей ежедневно приезжали в Кронштадт, желая исповедаться у отца Иоанна. По свидетельству очевидцев служба отца Иоанна представляла непрерывный горячий молитвенный порыв к Богу. После службы, а литургия и причащение не оканчивались раньше полудня, отец Иоанн отправлялся в Петербург по бесчисленным вызовам к больным и страждущим. И он редко возвращался домой ранее полуночи, а многие ночи вообще оказывались бессонными. Его проповеди отличались глубиной мысли и притом понятностью даже простым необразованным людям. Он вел духовный дневник, которая в итоге составила книгу «Моя жизнь во Христе». Основная идея и духовного дневника, и проповедей отца Иоанна – необходимость истинной горячей веры в Бога и жизни по вере, в непрестанной борьбе со страстями и грехами, преданность вере и Церкви Православной как единой спасающей. Усилиями отца Иоанна, на собранные им средства в 1882 г. был открыт в Кронштадте Дом Трудолюбия, куда мог прийти любой нуждающийся. Здесь были устроены мастерские, где в течение года работало до 25 тыс. человек, школа на 300 детей, детский сад, загородный детский дом для детей, сиротский приют, бесплатное призрение бедных женщин, народная столовая с небольшой платой за еду, библиотека, бесплатная лечебница, воскресная школа и многое другое. Трудами отца Иоанна также были открыты ночлежный дом в 1888 и Странноприимный дом в 1891 г.

В отношении к общественной жизни отец Иоанн являл собой образ пророка Божия, обличающего ложь и грех. Либералы и левые страшно не любили и не любят до сих пор отца Иоанна за его непримиримое отношение к материалистическим и либеральным течения, которые подрывали русскую веру и разрушали тысячелетнюю государственность России. «Научись, Россия, веровать в правящего судьбами мира Бога-Вседержителя и учись у твоих святых предков вере, мудрости и мужеству… Господь вверил нам, русским, великий спасительный талант православной веры… Довольно пить горькую, полную яда чашу – и вам и России».[193]193
  Жития святых в земле Российской просиявших. СПб., 2001.


[Закрыть]

Были и мыслители того времени, которых можно назвать прогрессивными традиционалистами, которые желая развития страны, однако видели его самобытным, древним, опирающимся на социальную и хозяйственную традицию, что выводило их в ряд борцов за государственные интересы. Тут надо вспомнить Д. Хомякова, С. Шарапова и других поздних славянофилов, славистов В. Ламанского и А. Гильфердинга (поднявшего из небытия историю балтийских славян), а также Михаила Каткова, кстати, еще в молодости надававшего оплеух Бакунину за распространение слухов. И «бесстрашный борец за свободу» побоялся вызвать Каткова на дуэль. В 1863–1864 гг. во время вооруженного выступления польской шляхты, устроившей резню русских людей в западных губерниях и претендовавшие на воссоздание Речи Посполитой в границах 1772 года, Катков, тогда издатель «Русского вестника» резко осудил действия петербургской либеральной бюрократии, которая явно делала ставку на соглашательство с польскими элитами. И поддержал жесткую политику виленского генерал-губернатора Михаила Муравьева, который, опираясь в борьбе с мятежом на православное духовенство и крестьянство, отлавливал польских террористов, вешал «жандармов-вешателей» (именно так назывались польские каратели из т.н. «национальной жандармерии»), лишал польскую шляхту ее имений, и передавал ее земли русским крестьянам, переводил школьное образование на русский язык. (А «революционный демократ» Герцен в это время ведет пропагандистскую войну на стороне польской шляхты). Выступления Каткова и И. Аксакова побудила правительство к решительным действиям, и, несмотря на вой «прогрессивной» печати всей Европы, подавить мятеж, урезать привилегии шляхты, отменить выкупные платежи для крестьянства в западных губерниях, перевести там делопроизводство и образование на русский язык. В общем, провести там своего рода русскую консервативную революцию сверху. В сфере экономики Катков выступал за протекционистскую политику и расширении государственного вмешательства. Розанов писал о Каткове: «В Петербурге, и именно во «властных сферах», боялись Каткова. Чего боялись? Боялись в себе недостойного, малого служения России, боялись в себе эгоизма, «своей корысти». И – того, что все эти слабости никогда не будут укрыты от Каткова, от его громадного ума, зоркого глаза, разящего слова. На Страстном бульваре, в Москве, была установлена как бы «инспекция всероссийской службы», и этой инспекции все боялись, естественно, все её смущались. И – ненавидели, клеветали на неё. Между тем Катков был просто отставной профессор философии и журналист».