Текст книги "Капитан Арена"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

Через три или четыре дня после встречи с Джулией он зовет меня.

«Послушай, Пьетро, – говорит он мне, – поезжай-ка вместо меня в Пальми и договорись там с господином Пилья о дне, когда масло будет отправлено в Сан Джованни, где мы, как было условлено, должны забрать его. Ты ведь понимаешь, почему сам я туда не еду».

«Хорошо, хорошо, капитан, – отвечал я, – понимаю: колдунья, так ведь?»

«Да».

«Ну и ладно! Будьте покойны, все будет сделано на совесть».

И действительно, на следующий день я взял лодку, захватил с собой своего брата и Нунцио, и мы отправились в Пальми. Прибыв туда, я оставил их на борту и явился к господину Пилья. О, переговоры с ним прошли быстро, он ведь человек честный и надежный, этот господин Пилья. Через несколько минут все уладилось, и я мог бы вернуться, если бы он не оставил меня на ужин. Такой уж он человек – неслыханно богатый, но не заносчивый: он усаживает простого матроса за свой стол и пьет с ним. А выпили мы с ним, черт возьми, немало. И вдруг я слышу, как часы бьют девять; тут я вспоминаю, что другие-то ждут меня. «Ну хорошо, – говорю я, – договорились, господин Пилья: значит, через неделю масло будет в Сан Джованни». – «Да-да, Бог ты мой, можете забирать его», – отвечает он. Тут я встаю, прощаюсь со всеми и ухожу.

Было совершенно темно, но я знал дорогу, как свои пять пальцев. Я выбрал тропинку, ведущую прямо к морю, и, насвистывая, двинулся в путь. И вдруг вижу впереди что-то белое, словно кто-то сидит на скале; я останавливаюсь, фигура эта поднимается; я иду дальше, а она встает на моей дороге. «О-о! – говорю я себе. – Тут дело нечисто: девицы, которые разгуливают в столь поздний час, выходят не для того, чтобы идти на исповедь». По меньшей мере странно, что я, Пьетро, который не испугается ни одного мужчины, ни двух мужчин, а то и десятерых, вдруг чувствую, как у меня дрожат ноги и холодный пот прошибает до корней волос, да я и сейчас содрогаюсь при одном воспоминании об этом. Но все равно я продолжаю идти. Вы ведь догадались, что это была колдунья, не правда ли?

– Конечно.

– Так вот! Она стояла, не шелохнувшись, как столб; но самое удивительное было не это, а то, что, когда я поравнялся с ней, она сказала: «Пьетро». Она знала мое имя, представляете? «Ну хорошо, да, Пьетро, – отвечаю я, – что дальше?..»

«Пьетро, – повторяет она, – ты из экипажа капитана Арены».

«Черт возьми! Что за шутки! Так оно и есть. И если вам нечего сказать мне другого, то не стоило меня останавливать».

«Ты ведь его любишь».

«Еще бы! Как брата».

«Тогда скажи ему, чтобы он ни в коем случае не пускался в плавание в течение этого лунного месяца. Вот и все. Это плавание станет роковым для него и для его спутников».

«Вы так думаете?»

«Я в этом уверена».

«Хорошо! Я скажу ему».

«Обещаешь?»

«Даю слово».

«Вот и ладно. Проходи!»

Тут она посторонилась, я весь подобрался, чтобы не коснуться ее, и шагов двадцать не спеша продолжал свой путь, чтобы не показывать охватившего меня страха, но после первого же поворота дал тягу, а удираю я, когда надо, быстро.

– Да, да, мне известны ваши способности.

– Лодка меня дожидалась. Увидев меня совсем запыхавшегося, Нунцио и мой брат заподозрили что-то неладное; они взяли меня за руку, чтобы помочь подняться быстрее, и стали грести, как если бы гнались за меч-рыбой. Долго так продолжаться не могло, но едва лодка вышла из бухточки, как подул ветер, мы подняли парус и живо добрались до деревни. Я горел желанием пойти и сразу же разбудить капитана, но подумал, что утром будет еще не поздно. К тому же мне не хотелось ничего говорить при его жене. На следующий день я отправился к нему и обо всем ему рассказал.

«Мне она сказала то же самое», – ответил он.

«Вот как! А вы не можете дождаться новолуния, капитан?»

«Никак нельзя. Уже начинают сушить пассолини, и если мы припозднимся, то окажемся позади остальных и, стало быть, получим его и хуже, и дороже».

«Черт возьми, решать вам».

«Все и так уже решено. Ты говоришь, что в следующую субботу масло будет в Сан Джованни, не так ли?»

«В следующую субботу».

«Ну что ж! В следующую субботу погрузимся и в понедельник в путь».

«Хорошо, капитан».

Больше я никаких замечаний не делал, так как знал: уж если он что вобьет себе в голову, то ни Бог, ни дьявол не в силах заставить его изменить решение, и потому об этом больше не было ни слова; в субботу в пять часов утра мы направились на погрузку в Сан Джованни. В восемь часов вечера пятьдесят бочек масла были на борту, и в полночь мы вернулись в Паче. Капитан застал свою жену в слезах; он спросил ее, почему она плачет, и тогда она рассказала ему, что с наступлением сумерек пошла в сад собрать индейских смокв, а когда набрала полный фартук, стало совсем темно; возвращаясь, она встретила на дороге женщину, закутанную в длинное покрывало из белой шерсти, и та сказала ей, что если ее муж выйдет в плавание до наступления новолуния, то с ним случится беда.

– Это опять была Джулия? – спросил я.

– Судите сами, в каком состоянии находилась бедная женщина! Капитан успокоил ее кое-как, ибо и сам-то не слишком был спокоен, да и то сказать, откуда же ему быть, покою. Но что бы Франческа ни говорила и ни делала, Антонио и слышать ничего не хотел: судно было загружено, о цене договорились, день назначили – все, конец. Единственное, чего она смогла добиться, это чтобы на следующий день он вместе с ней присутствовал на мессе, которую она во имя его счастливого плавания заказала в церкви иезуитов.

На следующий день, в воскресенье, они вдвоем пошли в церковь; месса была назначена на восемь часов, они явились за несколько минут до того, как пробило восемь, встали на колени и начали молиться.

Закончив, они подняли голову и посреди клироса увидели накрытый черным покровом гроб со свечами вокруг; подошел служка и зажег их, Антонио спросил у него, какую мессу сейчас собираются служить. Служка ответил, что ту, которую заказала жена капитана, и, так как в эту минуту на алтарь поднимался священник, Антонио не стал задавать других вопросов. В то же мгновение началась месса.

При первых словах, произнесенных священником, капитан и его жена переглянулись и побледнели. Тем не менее они снова принялись молиться, но, когда певчие затянули «De profundis»^[13], бедная Франческа не смогла долее сдерживать своего ужаса: вскрикнув, она упала в обморок. Крик ее был таким горестным, что священник спустился с алтаря и подошел к лежавшей без чувств женщине.

«Однако, – дрогнувшим голосом произнес капитан, – что за мессу вы нам служите?»

«Заупокойную», – ответил священник.

«Кто вам ее заказал?»

«Франческа».

«Я! Заупокойную?! – воскликнула бедная женщина. – О, нет, нет! Я заказала вам мессу во имя благополучного возвращения мужа, а не похоронную службу».

«Значит, я плохо понял и ошибся», – ответил священник.

«Пресвятая Дева, сжалься над нами!» – воскликнула Франческа.

«Да будет воля Божья», – со смирением произнес капитан.

Через день мы тронулись в путь.

Никогда еще нам не выпадало такой прекрасной погоды при отплытии. Мы гордо прошли мимо Фаро, словно у нас выросли крылья. Капитан выглядел совершенно спокойным, как будто на сердце у него не было никакой тяжести. Но я, кому было известно все, заметил, что, когда мы огибали башню, он раза два-три бросил взгляд в сторону Пальми. В конце концов он попросил подзорную трубу и, когда ее принесли, долго смотрел на берег, а потом, не говоря ни слова, передал мне инструмент. Я взглянул вслед за ним и, несмотря на расстояние, увидел Джулию так же отчетливо, как вижу вас: она сидела на вершине утеса, основание которого омывало море, смотрела на судно и время от времени вытирала глаза носовым платком.

«Это и правда она», – сказал я, возвращая подзорную трубу капитану.

«Да, я узнал ее».

«И долго она там будет сидеть? Меня это бесит».

«Ты действительно думаешь, что она колдунья?»

«А то как же, капитан! Я руку дам на отсечение».

«А между тем она никогда не причиняла мне зла. Напротив, без нее…»

«Что без нее?»

«Так вот, без нее я бы уже не плавал сегодня. Она не может желать мне зла, ведь когда я видел ее на берегу озера, она не угрожала, она молила и плакала».

«Черт возьми! Вот именно, она и сейчас плачет, это ясно видно».

Капитан поднес трубу к глазам и взглянул еще более внимательно, чем в первый раз; затем, вздохнув, сдвинул трубу ладонью и, взяв меня под руку, сказал:

«Пройдем на бак».

«Охотно, капитан».

Экипаж был как никогда охвачен весельем: все смеялись, рассказывали разные истории; и потом, видите ли, когда мы идем на острова – это праздник; у нас там знакомые, как вы сами могли заметить, и каждый говорил о своей подружке; так что стоит ли упоминать, что на борту стоял общий смех. Увидев меня, все сразу стали просить: «А ну-ка, Пьетро, тарантеллу». – «О! Нет у меня настроения танцевать», – ответил я им.

«Ба! Мы заставим тебя танцевать, хочешь ты того или не хочешь», – сказал мой бедный брат. О! Славный, знаете ли, был малый, на десять лет моложе меня; я любил его, как собственного ребенка. И вот он принимается насвистывать, остальные – напевать, а я, честное слово, чувствую, как у меня ноги сами в пляс просятся: я начинаю пританцовывать на одной ноге, потом на другой, ну а дальше пошло-поехало. Видите ли, уж если я начинаю этим делом заниматься, то остановиться не могу; они все больше распалялись, я тоже. Через полчаса я без сил опустился на палубу и сдался. «Ах! – говорю я. – Стакан муската не повредит». Мне передают бутылку. «За здоровье капитана и его счастливое плавание! А где же капитан?» – «На корме», – отвечает Нунцио. «Э, а ты-то что тут делаешь, кормчий?» – «Разве не видишь, сижу сложа руки: капитан сам взялся за руль». – «Вот как!» И с этими словами я поднимаюсь и иду к нему. Одна его рука лежала на румпеле, а в другой он держал подзорную трубу. Смеркалось.

«Ну что, капитан?»

«Она по-прежнему там».

Прикрыв глаза ладонью, я вижу маленькую белую точку, ничего больше.

«Странно, – говорю я капитану, – мне думается, вы ошибаетесь: это не женщина, больно мала, и по виду, скорее, чайка».

«Это из-за расстояния».

«О! У меня хорошие глаза, мне не нужна подзорная труба… И я уверен в том, что сказал… Это чайка».

«Ты ошибаешься».

«Э-э! Да вот вам доказательство, видите, она взлетает».

Вскрикнув, капитан бросился на бортовое ограждение.

«Да полно! – промолвил я, схватив его сзади. – Что это вы собираетесь делать?»

«И то верно: она успеет десять раз утонуть, прежде чем я туда доберусь».

И он, скорее, упал, чем спустился назад.

«В чем дело?» – спросил я.

«Она бросилась в море».

«Ба!»

«Погляди сам».

Я взял подзорную трубу: бесполезно, ничего уже не было видно.

«Что поделаешь! – сказал я капитану. – Так-то вот». А он все сокрушался. «Ну ладно, будьте же мужчиной и не показывайте вида другим».

«Ступай к ним и скажи Нунцио, что он может поспать этой ночью, а я останусь у руля».

Он протянул мне руку, я взял ее и пожал.

«В конце концов, – продолжал я, – одной колдуньей меньше, вот и все».

«Ты веришь, что она была колдуньей?» – повторил он.

«Черт возьми, капитан, вам известно мое мнение на сей счет, я в третий раз говорю вам это».

«Ладно, оставь меня».

Я повиновался.

«Вы все можете спать, – сказал я остальным, – капитан остается дежурить».

Это всем пришлось по душе, так что никто не возражал. На следующий день мы проснулись у Липари; что же касается капитана, то он не сомкнул глаз.

На острове мы провели три дня, но не потому, что разгружали масло, с этим мы управились за сутки, а просто кутили; затем налегке, точно пробковый поплавок, направились к Стромболи. Там мы погрузили, как было сказано, тысячу фунтов пассолино; нельзя сказать, что у нас было достаточно денег, чтобы расплатиться за него наличными, но капитан пользовался большим доверием и не сомневался, что продаст товар с выгодой хотя бы в Милаццо; около двухсот фунтов он уже пристроил там заранее. Так что, сами понимаете, вместо того чтобы со Стромболи возвращаться в Мессину, мы взяли курс на мыс Бьянко. Вот мы и дошли до главного; видите ли, я оттягивал это, насколько мог, но теперь уже отступать некуда: надо держать обещание!

– Стаканчик рома, Пьетро?

– Нет, спасибо. Дело было в самый разгар дня, в полдень, солнце сияло вовсю, как это бывает в конце сентября; на море затишье, легкий ветерок, и все. Капитан курил; брат Филиппо, ну вы знаете, певца, играл в мору с моим бедным братом Баттистой. Я готовил на кухне и, случайно выглянув наружу, сказал:

«До чего странное облако, и цвета необычного».

Оно было вроде как зеленое, цвета моря, и лишь одно на небе.

«Да, – отвечает мне капитан, – я уже минут десять смотрю на него. Погляди, Нунцио, как оно поворачивает».

«Вы мне говорите, капитан?» – отозвался кормчий, подняв голову над крышей каюты.

«Ты видишь?»

«Да».

«И что ты об этом думаешь?»

«Ничего хорошего».

«Если мы поднимем все паруса, то, может, успеем подойти к мысу Бьянко до бури?»

«Это не буря, капитан: в воздухе нет бури, погода стоит ясная, ветер дует из Греции; поглядите лучше на дым Стромболи, который тянется против ветра».

«Верно», – согласился капитан.

«Эй, смотрите, смотрите, капитан! Видите, как море под облаком морщится?»

«Все на палубу!» – крикнул капитан.

В одно мгновение мы все оказались там, все двенадцать, и не спускали глаз с того места: вода бурлила все сильнее, а облако опускалось все ниже. Можно было подумать, что они притягивают друг друга, что море вот-вот поднимется, а небо опустится. Наконец пар и вода соединились. Это было похоже на огромную сосну, ствол которой образовывала вода, а верхушку – пар. Тут мы сообразили, что это смерч, и в ту же минуту эта громада стала приходить в движение. Это было что-то вроде гигантской змеи с блестящей чешуей, которая, поднявшись, передвигалась на хвосте, извергая из пасти дым. Она замешкалась на мгновение, словно выбирая нужное направление. И наконец решилась двинуться на нас. А ветер в это время утих.

«На весла!» – крикнул капитан.

Каждый схватил весло. Нам надо было преодолеть всего двадцать шагов, чтобы смерч прошел позади судна. Стоит ли говорить, что мы не жалели своих рук и шли так быстро, словно, да простит меня Господь, дул дьявольский ветер. Поэтому мы скоро обогнали смерч, и он продолжал свой путь, как вдруг встретил нашу струю за кормой. Что касается нас, то мы гребли изо всех сил, повернувшись к нему спиной, и, ничего не видя, решили было, что избавились от него. Внезапно мы услыхали крик Нунцио: «Смерч! Смерч!» Мы обернулись.

То ли наш быстрый ход поднял поток воздуха, то ли струя, которую мы оставляли за кормой, указала ему путь, только смерч изменил направление и устремился вслед за нами. Он напоминал одного из тех гигантов, что обитали некогда в пещерах горы Этна и даже в море преследовали суда, которые имели несчастье сделать остановку в Катании или в Таормине. У нас не было больше рук, не было голоса, остались только глаза. Ну а меня, помнится, словно оторопь взяла: я следил взглядом за большой морской птицей, которую втянул смерч, и она кружилась, словно песчинка, не в силах вырваться из замкнутого круга. По мере того, как приближался смерч, мы отступали перед ним и под конец все скучились на носу судна, все, кроме кормчего, твердо стоявшего на своем посту на корме. Внезапно судно содрогнулось, точно и его тоже охватил испуг. Мачты согнулись, будто тростинки, паруса разорвались, словно паутина, и судно перевернулось. Все мы оказались под водой.

Не знаю, какое время провел я там. Насколько можно судить, я погрузился футов на тридцать глубины. К счастью, мне удалось запастись воздухом, поэтому, вынырнув на поверхность моря, я не успел совсем одуреть. Открыв глаза, я огляделся вокруг, и первое, что я увидел, было наше бедное перевернутое судно, которое колыхалось, словно дохлый кит. В то же мгновение я услыхал, что меня зовут; я обернулся: это был капитан.

«Давайте, давайте, держитесь! – крикнул я ему. – Мы не паралитики и, с Божьей помощью, сумеем выбраться».

«Да, да, – отвечал капитан. – Но вон позади тебя появился кто-то еще: это Винченцо».

«На помощь! – крикнул Винченцо. – Я чувствую, что у меня сломана нога, и не могу держаться на воде».

«Подтолкнем его к судну, капитан. Он сядет на него верхом, и, пока оно совсем не потонет, у него будет шанс, что его увидят с какой-нибудь рыбацкой лодки. Держись, Винченцо, держись!»

Взяв его с обеих сторон под руку, мы поддерживали его на воде; затем, подплыв к судну, он ухватился за него и с помощью обеих рук и здоровой ноги сумел взобраться на киль.

«О! – вымолвил он, когда наконец уселся там. – Я вижу других: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, вы двое – это десять, да я – это одиннадцать, недостает одного».

Того, кого недоставало, звали Джордано – мы о нем никогда ничего больше не слышали.

«Ладно! – сказал я капитану. – Надо плыть вместе и держать курс прямо на мыс. Это далековато, черт возьми, и некоторые останутся в пути, но все равно, вас не должно это пугать. Ну, вперед, сажёнками и на боку».

«Счастливого плавания!» – крикнул нам Винченцо.

«Еще одно слово, старик».

«Да?»

«Ты видишь моего брата?»

«Вижу, вон там, второй от меня».

«Да вознаградит тебя Господь за добрую весть!»

И я принялся грести к тому, на кого он мне указал, так что капитан с трудом поспевал за мной. Через десять минут мы все собрались и поплыли в ряд, как колония морских свиней. Я подплыл к брату.

«Ну что, Баттиста, – говорю я ему, – дело будет нелегкое».

«О! – отвечает он. – Все бы ничего, если бы не моя куртка: она жмет под мышками».

«Ладно! Держись поближе ко мне и не теряй меня из вида; если почувствуешь, что слабеешь, обопрись на мое плечо. Ты ведь знаешь, что я хоть и не толстый, но крепкий».

«Да, брат».

«А, кормчий, это вы?»

«Я самый, сынок».

«Так, так, так, да вы, я вижу, неглупы, совсем без одежды».

«Да, у меня было время раздеться. Но, если хочешь послушать моего совета, не трать дыхание на болтовню, не пройдет и часа, как оно тебе понадобится».

«Последнее слово: не теряйте из вида капитана».

«Будь спокоен».

«А теперь молчок».

Так продолжалось с час. К концу этого времени, видя, что брат обеспокоен чем-то, я спросил его:

«Ты устал?»

«Нет, дело не в этом, просто я не вижу больше Джованни».

Это был брат Филиппо. Я обернулся, посмотрел во все стороны – напрасный труд: он отправился к Джордано. Причем не сказав ни слова, видно из опасения напугать нас.

Вот что значит моряк; однако я про себя прочитал «Аве Мария», частью для него, частью ради себя, и стал понемногу лежать на спине, чтобы отдохнуть. Так продолжалось еще с час; время от времени я поглядывал на брата, а он становился все бледнее и бледнее.

«Ты устал, Баттиста?»

«Пока нет, но нас теперь всего восьмеро».

«Лодка!» – крикнул капитан.

И действительно, мы увидели, что у оконечности мыса появился парус, направлявшийся в нашу сторону; это придало нам сил, и мы решительно поплыли дальше. Лодка шла к нам, но ей нужен был еще час, чтобы оказаться рядом с нами.

«Мне ни за что не доплыть до нее», – сказал Баттиста.

«Обопрись на меня».

«Пока подожду».

«Тогда не спеши и вдыхай при каждом взмахе рук».

«Мне мешает эта чертова куртка».

«Держись».

Так все и шло еще три четверти часа. Лодка приближалась на глазах; должно быть, она находилась не более, чем в одном льё от нас. Я услыхал, как Баттиста кашляет, и живо обернулся.

«Это ничего, – сказал он, – ничего».

«Да нет, это что-то значит, – отвечал я ему. – Ладно, ладно, не надо бравады, и положи руку на мое плечо, тебе будет легче».

«Тогда подплыви ко мне: я чувствую, что коченею».

За два маха я подплыл к нему и положил его руку себе на шею; это принесло ему облегчение».

«Лодка увидела нас!» – крикнул капитан.

«Слышишь, Баттиста? Лодка увидела нас, мы спасены».

«Не все, вон и Гаэтано тонет».

«Ладно, ладно, не беспокойся о других: каждый за себя, брат».

«Тогда почему ты не бросаешь меня?»

«Потому что ты – это я».

«Да замолчите же, – произнес кормчий, – вы изнуряете себя».

Кормчий сказал правду. Бедный Баттиста! У него не было больше сил плыть; он повис на мне как свинец, так что и я тоже не мог уже плыть. А лодка тем временем все приближалась; мы видели людей, которые в ней находились, слышали их крики, но отвечал им один лишь Нун-цио. Можно было подумать, что он имел плавники! Этот старый морской волк не уставал. А вот с Баттистой дело обстояло иначе; глаза у него были закрыты, и я чувствовал, как рука его деревенеет на моей шее, да я и сам начал сипло втягивать воздух.

«Кормчий, – говорю я, – если я не доплыву до лодки, закажите для меня мессу, ладно?» Не успел я договорить, как почувствовал, что мой брат кончается. «На помощь, кормчий, на…» Куда там! Голова моя ушла под воду. Знаете, прежде чем совсем пойти ко дну, захлебываются три раза. Ладно, думаю, мне осталось наглотаться еще два раза. И правда, я вынырнул на поверхность. Солнце ударило мне в глаза и показалось мне ярко-красным; я видел лодку как в тумане и уже не понимал, близко она или далеко; я хотел заговорить, позвать: да, это было как в кошмарном сне. Если бы не Баттиста, я мог бы еще, наверное, перевернуться на спину, но с ним – никакой возможности: я чувствовал, что он тянет меня вниз, что я погружаюсь. Ладно, думаю, вот уже во второй раз я ухожу под воду, остался только один заход. Наконец я собираю все свои силы, возвращаюсь на поверхность и вижу, что солнце стало черным. А вы-то никогда не тонули?

– Нет. Продолжайте, Пьетро.

– А что, по-вашему, продолжать-то? Я больше ничего не помню. Я уже не осознавал, что это мой брат держит меня за шею, а лишь чувствовал, что опускаюсь вниз с каким-то грузом, который тянет меня на дно, топит меня, и хотел избавиться от него. Не знаю, как я это сделал, но, да простит меня Господь, мне это удалось. И на какое-то мгновение мне стало хорошо; мне показалось, что я дышу, что на меня давят, потом переворачивают. Когда я открыл глаза, мы уже находились на косе мыса Бьянко, который вы видите вон там; я был подвешен за ноги, и изо рта у меня хлестала морская вода. Рядом со мной находился Нунцио, он растирал мне грудь и поясницу.

– А остальные?

– Спасенных было четверо, ну и я с Нунцио, значит, всего шестеро.

– А капитан?

– Капитан не утонул, но от усилий, которые ему пришлось делать, когда он влезал на лодку, открылась его рана. Она так и не закрылась. За три дня он потерял всю свою кровь и на третий день умер: вот вам и доказательство, что Джулия была колдуньей.

– А Винченцо, которого вы оставили со сломанной ногой на судне?

– Да вон он, тот самый, что разговаривает с вашим приятелем и поваром; ну да все равно, теперь вы понимаете, почему мы не стремимся больше попасть на мыс Бьянко.

В эту минуту к нам подошел капитан и, по нашему молчанию поняв, что мы закончили разговор, сказал:

– Ваше превосходительство, я полагаю, вашим намерением было лишь ненадолго задержаться в Мессине и потом сразу же через Калабрию вернуться в Неаполь.

– Да. А есть какая-то помеха?

– Напротив, я пришел предложить вашему превосходительству сойти на берег прямо в Сан Джованни, чтобы не оплачивать дважды карантинный патент для сперона-ры. А пролив мы пересечем в шлюпке.

– Чудесно.

– В Сан Джованни, старина, – повернувшись к кормчему, сказал капитан.

Нунцио кивнул в знак согласия, сделал легкий поворот рулем, и маленькое судно, послушное, словно лошадь на манеже, повернуло свой нос в сторону Калабрии.

В десять часов вечера мы бросили якорь в двадцати шагах от берега.

ЖЕЛЕЗНАЯ КЛЕТКА

Если, высаживаясь на берег в столице Липарийского архипелага, мы испытали некоторые трудности, то при высадке на берега Калабрии все обстояло еще серьезнее. Хотя наш капитан предусмотрительно отправился в полицию к открытию конторы, то есть к шести часам утра, в восемь он все еще не возвращался на сперонару; наконец мы увидели его в конце маленькой улочки, сопровождаемого командой таможенников, которые встали полукругом на берегу моря, образуя санитарный кордон между нами и населением; после того, как они приняли такую стратегическую диспозицию, нам велели спуститься с документами, которые были взяты из наших рук длинными щипцами и отданы на рассмотрение комиссии из трех членов, несомненно отобранных среди самых авторитетных и знающих. Изученные документы, судя по всему, произвели благоприятное впечатление, ибо нам вернули их и приступили к допросу, чтобы узнать, откуда мы прибыли, куда направляемся и с какой целью путешествуем. Мы без колебаний ответили, что прибыли со Стромболи и направляемся в Баузо, а путешествуем для собственного удовольствия. Эти доводы подверглись изучению, подобному тому, какое претерпели наши документы, и несомненно, как и те, вышли из него победителями, ибо начальник отряда, успокоенный по поводу нашего санитарного состояния, приблизился к нам, чтобы сказать, что нам выдадут карантинный патент и что мы можем продолжать наш путь; пиастр, который я ему предложил и который он взял, не посчитав необходимым прибегать к помощи щипцов, как это было с паспортами, ускорил выполнение последних формальностей, и через четверть часа, то есть где-то около десяти часов, мы получили разрешение направиться в Мессину.

Я один воспользовался этим разрешением: Жаден заметил рыбачью лодку, а в⁴ этой лодке трех или четырех рыб таких привлекательных форм и цветов, что желание сделать натюрморт пересилило у него охоту посетить арену подвигов Паскуале Бруно; кроме того, в следующие два дня он рассчитывал сделать набросок Сциллы.

Мы сели в маленькую лодку вместе со всем экипажем: каждому из наших матросов не терпелось вновь увидеться с женой. Сторожить сперонару остались только Жаден, юнга и Милорд. Не желая откладывать счастье матросов ни на минуту, я позволил им взять курс прямо на деревню Паче; это позволение было встречено радостными криками; каждый схватил весло, и мы буквально полетели по морской глади.

На другой стороне пролива еще с самого утра разглядели наше маленькое судно, стоявшее на якоре у берегов Калабрии, и поскольку было очевидно, что этот день не обойдется без побывки дома экипажа сперонары, то на берегу с нее не спускали глаз; поэтому, проделав всего одну милю, мы увидели, как там начинает собираться все население деревни. Эта картина удвоила рвение наших моряков: не прошло и сорока минут, как мы оказались на суше.

Я был единственным, кого никто не ждал, и потому, предоставив всем членам команды наслаждаться радостью возвращения к родным и назначив им встречу через день в восемь часов утра в гостинице «Приморская», я направился к Мессине и добрался туда в полдень.

Было слишком поздно, чтобы в тот же день отправляться на экскурсию, ибо тогда пришлось бы ночевать на каком-нибудь мерзком деревенском постоялом дворе, а я не хотел предвосхищать удовольствие, которое в этом отношении обещала мне Калабрия; поэтому я решил пройтись по улицам Мессины, дабы убедиться, что во время первого своего приезда туда я не забыл посетить какой-либо шедевр. Но нет, я решительно ничего не забыл.

Возвращаясь в гостиницу, я встретил высокого молодого человека; мне показалось, что я его знаю, и я подошел к нему. В самом деле, это был брат мадемуазель Шульц, с которым я познакомился два месяца назад. Я не думал снова увидеть его в Мессине, но его сестра имела успех в театре, и они задержались во второй столице Сицилии на больший срок, чем рассчитывали вначале.

Я изложил г-ну Шульцу причины моего возвращения в Мессину. Питая любопытство ко всему красочному и необычному, что есть на свете, он предложил стать моим спутником. Предложение, само собой разумеется, тут же было принято, и мы сразу отправились к affitatore^[14], чтобы забронировать у него какой-нибудь экипаж на шесть часов утра следующего дня; за два пиастра дело было улажено.

На следующий день, спускаясь из своей комнаты, я обнаружил возле лестницы Пьетро; славный парень подумал, что во время этого небольшого путешествия мне, возможно, понадобятся его услуги, и, опасаясь упустить меня, покинул Паче в пять часов утра.

Порой меня охватывает глубокая печаль, когда я думаю 0 том, что, вероятно, не увижу больше никого из этих славных людей. Существуют предупредительность и услуги, которые нельзя оплатить деньгами; и так как, судя по всему, сочинение, которое я сейчас пишу, никогда не попадет к ним в руки, то каждый раз, вспомнив обо мне, они станут думать, что я забыл о них.

И тут между нами сразу возник горячий спор: Пьетро хотел сесть рядом с кучером, а я требовал, чтобы он сел вместе с нами; наконец он смирился, но ноги вытянуть решился лишь после того, как мы отъехали от Мессины на льё, а то и на два.

Дорога из Мессины в Баузо не предлагает ничего особенно интересного, и время прошло в расспросах Пьетро; однако Пьетро уже рассказал нам все, что он знал по поводу Паскуале Бруно, и нам удалось извлечь из этих расспросов лишь то, что в Кальварузо, деревне, расположенной в миле от той, куда мы направлялись, жил знакомый Пьетро нотариус, которому прекрасно были известны все интересующие нас сведения об этом разбойнике.

Около одиннадцати часов мы прибыли в Баузо; Пьетро остановил экипаж у дверей какого-то постоялого двора, единственного в округе. Хозяин вышел нам навстречу с любезнейшим видом, со шляпой в руке и подобранным фартуком: добродушная внешность трактирщика поразила меня, и я выразил свое удовлетворение Пьетро, сказав, что maestro di casa^[15], судя по всему, славный человек.

– О, да! – ответил Пьетро. – Он славный человек и не заслуживает тех горестей, какие ему причинили.

– А кто причинил ему горести? – спросил я.

– Гм! – хмыкнул Пьетро.

– Но все-таки?

– Полиция, – прошептал он мне на ухо.

– Полиция? Каким образом?

– Да понятно же: ты сицилиец, человек горячий, а тут ссора. Ну и, конечно, пускаешь в ход нож или ружье.

– Ясно, и наш хозяин, похоже, пустил их в ход?

– Его вызвали на это, а так он славный человек, кроткий, как девушка.

– И что же произошло?

– Так вот! – продолжал Пьетро, с большим трудом излагая состав преступления. – Так вот! Он убил двух человек, одного ударом ножа, а другого из ружья: я говорю убил, но одного он всего лишь ранил; правда, через неделю тот умер.

– Вот как!

– Видите ли, тут чистая злоба: другой бы выздоровел, но он уже давно был во вражде с беднягой и позволил себе умереть, чтобы сделать Гуидже пакость.

– Так этого славного человека зовут Гуиджа?

– Это просто прозвище, которое ему дали, а настоящее его имя Санто Кораффе.

– И полиция досаждала ему из-за такого пустяка?

– Досаждала? Да его посадили в тюрьму как вора. К счастью, у него были деньги, ведь у этого парня, понимаете ли, и сейчас доход больше пятисот унций.