Текст книги "Капитан Арена"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

Ничто, впрочем, за исключением собственного зрения, не может дать истинного представления о внешнем облике этого стихийно возникшего городка, где домашняя жизнь всего населения была выставлена напоказ, начиная с самых низших уровней вплоть до самых высших ступеней; начиная с глиняной миски и кончая серебряной супницей; начиная от жалких макарон, сваренных в воде и составляющих полный обед, до роскошной трапезы, где они являются лишь простым первым блюдом. Мы пришли в самый разгар всеобщего пиршества, и оно предстало перед нами своей самой своеобразной и самой любопытной стороной.

Во время нашего продвижения посреди этого двойного ряда столов у двери одного, более просторного, чем другие, барака мы увидели обедавшего со своим семейством барона Молло, которому прислуживали лакеи в ливреях. Едва заметив нас, он встал и представил нас своим сотрапезникам, предложив занять место среди них; мы поблагодарили его, но отказались, так как только что сами позавтракали. Тогда он велел принести нам стулья, и мы остались ненадолго, чтобы поговорить о случившемся бедствии, ибо легко понять, что именно оно служило предметом общей беседы, и разговор, отклонившись на минуту от этой темы, почти невольно вскоре возвращался к ней при виде окружающей картины.

До четырех часов мы бродили возле бараков, которые стали к тому же местом встреч тех, кто не пожелал покинуть свои дома, хотя число их, надо сказать, было весьма незначительным. Именно там наносили друг другу взаимные визиты и возобновляли общественные связи, которые были прерваны на короткое время произошедшей катастрофой, но, оказавшись сильнее ее, почти сразу восстановились. В четыре часа нас самих ожидал в гостинице обед.

Обед прошел без всяких помех, и в итоге наше глубочайшее уважение к гостинице «Отдохновение Алариха» лишь повысилось. Однако это случилось вовсе не потому, что кухня ее отличалась особой утонченностью или разнообразием, ибо думается, что в течение недели, которую мы там провели, основным блюдом неизменно оставалось рагу из баранины с картофелем. Но мы так давно не видели стола, накрытого довольно чистой белой скатертью, с фарфором и серебром, что почитали себя счастливейшими людьми на земле, вновь обретя эти первостепенной необходимости излишества.

Пообедав, мы пригласили нашего пицциота и расплатились с ним; как мы и предполагали, после оплаты его услуг у нас оставалось что-то около пиастра – все наше достояние на тот момент; поэтому никогда еще ни один голландский негоциант не ожидал судна с грузом из Индии с таким нетерпением, с каким мы дожидались нашей сперонары.

В шесть часов стемнело, а ночое время было грозным: каждая ночь, начиная с той, когда произошел первый толчок, отмечалась новыми сотрясениями и бедствиями; земля обычно приходила в движение от полуночи до двух часов, и понятно, с какой тревогой все население ожидало этого неизбежного повторения роковых событий.

В семь часов мы вернулись к баракам: почти все они освещались фонарями, причем некоторые из этих фонарей были позаимствованы с экипажей владельцев и казались планетами среди обычных звезд; поскольку погода стояла довольно хорошая, все вышли на воздух прогуляться, однако в движениях, в голосе и даже во вспышках веселья всех этих людей было нечто резкое, судорожное, исступленное, что выдавало общую тревогу. Все разговоры вертелись вокруг землетрясения, и то и дело слышались слова, повторяемые почти как молитва: «Наконец-то Господь Бог, возможно, смилуется над нами, и этой ночью землетрясения не будет».

Такое пожелание, повторенное столько раз, что Господь не мог не услышать его, в сочетании с нашей неизменной недоверчивостью, заставило нас, все еще ощущавших сильную усталость из-за предыдущих утомительно проведенных ночей, вернуться в гостиницу к десяти часам. Прежде чем пойти к себе, нам любопытно было еще раз бросить взгляд на нижнее помещение: там все оставалось в прежнем положении. Каноник, лежа в своей кровати, читал молитвы, по-прежнему охраняемый четырьмя кампиери; торговцы скотом играли в карты, а другая группа продолжала пить и есть в ожидании конца света.

Мы позвали слугу, который на этот раз тотчас прибежал на наш зов и счел своим долгом, чтобы вернуть наше доброе расположение, которое, как он опасался, было утрачено им навсегда, сделать попытку отговорить нас ночевать в своей комнате; но в ответ на его советы мы велели посветить нам и повесить одеяла на окна, лишившиеся по большей части, как мы уже говорили, своих стекол. Он поспешил выполнить то и другое распоряжение, и вскоре, почти защищенные от сквозного ветра, мы улеглись на свои превосходные кровати, хотя, возможно, они казались нам такими лишь по сравнению со всем предыдущими.

Мы тут же занялись обсуждением чрезвычайно важного вопроса: надо ли употребить последний оставшийся у нас пиастр на то, чтобы отправить в Сан Лучидо посланца, дабы он узнал, появилась ли там сперонара, а в случае, если она не прибыла, хотя бы оставил там для капитана письмо, которое даст ему знать о нашем положении и призовет его, как только он ступит на землю, с двадцатью луидорами в кармане присоединиться к нам. Вопрос был решен положительно, слуга взялся найти нам рассыльного, и я написал письмо, которое следовало вручить капитану, если он окажется на месте встречи, или оставить дожидаться его, если он туда еще не прибудет.

После этого мы попросили Бога взять нас под свою благословенную и святую защиту. Одну из ламп мы оставили, поместив ее за ширму, чтобы в случае необходимости у нас был свет, другую погасили и заснули.

Посреди ночи нас разбудил крик: «Terremoto! Terremoto!^[25]» Похоже, произошел страшный толчок, которого мы не почувствовали: соскочив с кроватей, откатившихся на середину комнаты, мы подбежали к окну.

Часть населения металась по улице, испуская страшные крики. Ну а все те, кто, подобно нам, оставался дома, бросились наружу в живописных нарядах, в которых их застала тряска.

Толпа стекалась к баракам, и мало-помалу спокойствие восстановилось: мы с полчаса постояли у окна, и, так как новых толчков не произошло, город постепенно затих; что же касается нас, то мы снова закрыли окна, снова повесили одеяла, придвинули кровати обратно к стенам и опять заснули.

Когда на следующий день мы позвонили в колокольчик, к нам пришел сам хозяин. Ночная тряска была очень сильной, и он подумал, что на этот раз его гостиница рухнет; тогда он вышел из своей лачуги, опасаясь, как бы с нами чего-нибудь не случилось, но увидел нас у окна и успокоился.

Еще три дома не выдержали и полностью разрушились; к счастью, они были из числа самых пострадавших и потому стояли пустые, так что никто не стал жертвой этого происшествия.

С наступлением дня в город возвратилось спокойствие: по странной случайности, толчки повторялись регулярно и всегда по ночам, что только усиливало страхи. Впрочем, на рассвете мы услыхали звон колоколов – наступило воскресенье, и в монастыре капуцинов шла месса с песнопениями и проповедью. Отправившись туда заранее, так как хозяин предупредил нас, что церковь чересчур мала, чтобы вместить всех верующих, мы все-таки пришли слишком поздно; те, кто не попал в переполненную церковь, запрудили улицу, и нам с трудом удалось пробраться сквозь толпу, чтобы проникнуть в здание. Наконец, это нам удалось, и мы оказались достаточно близко от кафедры, чтобы не упустить ни слова из проповеди.

В связи с торжественностью обстоятельств, кафедра превратилась в своего рода сцену длиной около десяти футов и шириной в три-четыре фута и производила полное впечатление балкона, прикрепленного к колонне. Балкон этот был задрапирован черным, как для погребальной службы, и на одном из его краев стояло большое деревянное распятие. В определенный момент тот, кто совершал богослужение, прервал мессу, после чего один из монахов вышел из клироса и поднялся на кафедру. Это был человек лет тридцати – тридцати пяти с черными волосами и черной бородой, что еще сильнее подчеркивало его крайнюю бледность. Его большие ввалившиеся глаза горели лихорадочным огнем, и, когда он поставил ногу на первую ступеньку лестницы, походка у него была такой немощной и нетвердой, что, казалось, у него не хватит сил дойти до верха; однако ему удалось это сделать, но медленно, и он скорее тащился, чем шел. Взобравшись на кафедру, он облокотился на перила, словно изнуренный предпринятым усилием; затем, окинув долгим взглядом собравшихся, он начал говорить таким слабым голосом, что даже те, кто находился ближе всех к нему, едва могли его слышать. Но мало-помалу голос его окреп, движения оживились, голова поднялась и глаза, раскаленные, безусловно, той самой лихорадкой, которая, казалось, пожирала его, начали метать молнии, в то время как его слова, стремительные, торопливые, резкие, ставили в укор собравшимся ту всеобщую испорченность, в которой погряз мир, испорченность, которая вызвала гнев Господа против земли, гнев, явным и непосредственным выражением коего стало бедствие, постигшее Козенцу. Только тогда я понял, зачем нужно было так расширять кафедру. Это был уже не тот слабый, немощный, с трудом передвигающийся человек, который нуждался в перилах, чтобы держаться за нее; это был увлеченный своей темой проповедник, взывавший сразу ко всем частям аудитории, бросавший суровые упреки то всем сразу, то отдельным личностям; он кидался от одного конца кафедры к другому, то стеная, как Иеремия, то предостерегая, как Иезекииль; затем он внезапно обращался к изображению Христа, целуя его ноги, падая перед ним на колени, умоляя его; потом вдруг хватал распятие и с угрозой поднимал его над устрашенной толпой. Я не мог разобрать все, что он говорил, однако понимал, какое влияние при подобных обстоятельствах оказывало на толпу это могущественное слово. Воздействие было всеобъемлющим, глубоким, страшным; мужчины и женщины пали на колени, ударяя себя в грудь, целуя землю и прося пощады, в то время как проповедник, возвышаясь над толпой, метался без передышки, жестами и голосом возбуждая тех, кто слушал его на улице. Вскоре крики, слезы и рыдания присутствующих достигли такой силы, что они заглушили вызывавший их голос; тогда этот голос постепенно смягчился, от угрозы перешел к состраданию, от кары к прощению. И наконец он возвестил, что монастырь берет на себя грехи всего города, и добавил, что если через день землетрясение не прекратится, то он и все его собратья устроят в городе покаянное шествие, которое, как он надеялся, окончательно укротит гнев Господа. Тут, подобно огню, поглотившему всю данную ему пищу, проповедник, казалось, угас; болезненный румянец, воспламенивший на время его щеки, исчез, уступив место обычной бледности; слабость, ставшая еще сильнее, чем она была вначале, похоже, довела проповедника до полного изнеможения; когда он спускался с кафедры, его пришлось поддерживать, а затем скорее нести, чем провожать до кресла, упав в которое, он потерял сознание.

Признаюсь, эта сцена произвела на меня огромное впечатление. В убежденности этого человека было что-то заразительное; не знаю, отвечало ли его красноречие правилам ораторского искусства, но оно несомненно соответствовало душевному расположению и слабостям людей. Если бы этот человек родился на две тысячи лет раньше, он стал бы пророком.

Церковь я покидал, пребывая в состоянии глубокой взволнованности. Что касается публики, то она долго еще молилась после окончания мессы; бараки и улицы города опустели – все население собралось вокруг церкви.

Так что, вернувшись в гостиницу, мы с большим трудом получили легкое угощение: вероятно, наш повар был одним из самых рьяно кающихся грешников столицы Калабрии, ибо он вернулся из церкви одним из последних и таким удрученным, таким подавленным, что мы было подумали, будто нам самим придется понести наказание вместо него, лишившись завтрака.

Около двух часов вернулся наш посланец: никакой сперонары в Сан Лучидо он не обнаружил, однако ему сказали, что ветер вот уже три дня как дует со стороны Сицилии, и судно наверняка не замедлит появиться; поэтому он оставил письмо знакомому моряку, знавшему капитана Арену и давшему обещание вручить ему это письмо, едва только он прибудет.

День, как и накануне, прошел в прогулках к баракам, этому странному Лоншану. С наступлением вечера мы пожелали не пропустить на этот раз землетрясения; более или менее отдохнув за минувшую превосходную ночь, мы, вместо того чтобы лечь спать в десять часов, отправились на место общей встречи и застали всех жителей в тревожном ожидании, вынуждавшем их уже в течение десяти дней бодрствовать до двух часов ночи.

До полуночи все шло довольно спокойно, поскольку обычно до этого времени редко что-либо случалось; но после того как в церкви капуцинов медленно прозвучали двенадцать ударов, похожие на жалобные стоны, самые припозднившиеся люди вышли из бараков, образовались группы и стало проявляться большое волнение: каждую минуту какие-нибудь женщины, вообразив, будто они почувствовали под ногами толчок, издавали горестный крик, которому вторили два-три точно таких же крика; затем на короткое время все успокаивались, понимая, что страх был преждевременным, и с еще большей тревогой ожидали минуты, когда действительно возникнет повод для воплей.

И эта минута, наконец, настала. Мы с Жаденом держали друг друга под руку, когда нам показалось, что в воздухе пронеслась какая-то металлическая дрожь; и почти сразу же, еще до того как мы успели открыть рот, чтобы поделиться впечатлением об этом явлении, мы ощутили, как земля качнулась у нас под ногами: три толчка, шедших с севера на юг, один за другим дали почувствовать себя; за ними последовало движение вверх. Раздался всеобщий крик; несколько человек, испугавшихся больше, чем другие, бросились бежать, сами не зная куда. В толпе возникло минутное замешательство, ее воплю вторили крики, доносившиеся из города; потом, перекрывая все это, послышался глухой шум, похожий на далекий раскат грома: это обрушились два или три дома.

Пока длилось ожидание этих событий, меня самого в достаточной степени охватило волнение, но, тем не менее, присутствуя на этом спектакле, одним из актеров которого мне довелось стать, я сохранял довольно спокойствия, чтобы делать точные наблюдения над всем происходящим: колебания земли, идущие с севера на юг и возвращающиеся с юга на север, переместили нас, как мне показалось, примерно на три фута; это ощущение было похоже на то, какое мог бы испытать человек, поставленный на раздвижной пол и почувствовавший вдруг, что пол уходит у него из-под ног; движение вверх, подобное движению волны, поднимающей лодку, составило, как мне показалось, примерно два фута: оно было довольно неожиданным и сильным, и я упал на колено. Четыре толчка, следовавшие один за другим с почти равными интервалами, произошли за шесть – восемь секунд.

Еще три толчка ощущались на протяжении где-то около часа; однако эти толчки, гораздо менее сильные, чем первый, были всего лишь своего рода подрагиванием земли и становились каждый раз все слабее. Наконец, стало ясно, что эта ночь еще не окажется последней и у людей, вероятно, есть завтрашний день. Поздравив друг друга с избавлением от новой опасности, которую удалось избежать, все постепенно разошлись по баракам. В половине третьего площадь почти опустела.

Мы последовали поданному нам примеру и вернулись к своим кроватям: как и накануне, они восприняли свою долю землетрясения, отъехав от стены и передвинувшись одна в сторону окна, другая – в сторону двери; поставив каждую на свое место, мы сделали их положение еще более основательным, когда улеглись в них спать. Что же касается гостиницы «Отдохновение Алариха», то она оказалась достойной своего покровителя и стояла на фундаменте твердо, как скала.

В восемь часов утра к нам прибыл капитан Арена; накануне вечером он вместе со всем экипажем приплыл на сперонаре в Сан Лучидо, получил наше письмо и самолично примчался к нам на помощь, набив карманы пиастрами.

Это было весьма своевременно: у нас не оставалось и двух карлино.

TERREMOTO

Барон Молло слышал, как накануне мы выражали желание посетить Кастильоне, одну из наиболее пострадавших деревень в окрестностях Козенцы. И потому в девять часов утра мы увидели прибывший экипаж, на целый день предоставленный им в наше распоряжение.

Мы выехали около десяти часов; экипаж мог отвезти нас лишь на три мили от Козенцы. Оттуда нам предстояло подниматься по тропинке в горы и проделать еще три мили пешком, прежде чем оказаться в Кастильоне.

Как только мы тронулись в путь, начался мелкий дождь; он непрерывно усиливался и, когда нам надо было выйти из экипажа, перешел в ливень. Однако мы не отказались продолжить свой путь и, взяв проводника, направились к несчастной деревне.

Заметили мы ее еще издали, так как она находится на вершине горы, а едва мы ее заметили, она предстала нам как груда развалин. Было видно, как посреди этих развалин суетилось все население. В самом деле, подойдя ближе, мы увидели, что все заняты раскопками: живые откапывали мертвых.

Ничто не может дать представление о внешнем облике Кастильоне. Там не осталось ни одного целого дома, большинство из них было разрушено полностью, некоторые целиком ушли под землю: на уровне земли осталась только крыша, и по ней шагали люди; другие дома повернулись вокруг своей оси, и среди них был один, чей фасад, выходивший прежде на восток, обратился теперь на север; участок земли, на котором стояло строение, претерпел то же вращательное движение, так что этот дом попал в число наименее поврежденных. Ну а сад, располагавшийся до тех пор на юге, оказался теперь на западе. Из-под обломков извлекли к этому часу восемьдесят семь мертвых тел; пятьдесят три человека получили довольно серьезные ранения, а двадцать два все еще, по-видимому, были погребены под обломками. Что же касается гибели скота, то потери здесь были значительными, но пока не поддавались подсчету, ибо многих животных вытащили живыми и, хотя они были ранены или умирали от голода, их еще можно было спасти. Один крестьянин, занятый раскопками, спросил, кто мы такие; услышав в ответ, что мы художники, он произнес:

– В таком случае зачем вы сюда пришли? Вы же видите, что рисовать здесь больше нечего.

Подробности всякого рода событий, которые влечет за собой землетрясение, настолько разнообразны, а нередко настолько невероятны, что я не решаюсь привести здесь все те, какие нам рассказали, и предпочитаю позаимствовать абсолютно точное сообщение г-на де Гурбий-она о катастрофе, очевидцем которой он стал. Возможно, этот рассказ несколько устарел по форме, однако я предпочитаю оставить его таким, каков он есть, чем вносить в него изменения, которые могли бы дать повод для обвинений в каком-либо искажении истины.

«4 февраля 1783 года на юго-западе деревни Сан Лучидо^[26]находились озеро и гора Сан Джованни; 5-го озеро и гора исчезли; на их месте появилась болотистая равнина, а озеро оказалось отнесено на запад и очутилось между рекой Какачьери и местом, которое оно прежде занимало. Второе озеро образовалось в тот же день между рекой Аква Бьянка и верхним рукавом реки Аква ди Пеше. Вся местность, которая ведет к реке Леоне и простирается вдоль реки Торбидо, также была заполнена топями и небольшими прудами.

Прекрасная церковь Святой Троицы в Миле то^[27], одном из самых старинных городов обеих Калабрий, внезапно провалилась 5 февраля так, что виднелся лишь конец шпица колокольни. Еще более неслыханным обстоятельством является то, что все это огромное здание ушло в землю и при этом ни одна из его частей, похоже, не претерпела ни малейшего смещения.

Глубокие пропасти образовались на всем протяжении дороги, пролегающей по горе Лаке и ведущей в деревню Джерокарне.

Отец Агаче, настоятель монастыря кармелитов в упомянутой деревне, находился на этой дороге, когда случился один из сильных толчков: дрогнувшая земля вскоре стала разверзаться под его ногами, трещины приоткрывались и закрывались с шумом и поразительной быстротой. Поддавшись вполне естественному, без сомнений, страху, несчастный монах невольно обращается в бегство; вскоре ненасытная земля хватает его за ногу, поглощает ее и сковывает. Боль, которую он испытывает, охвативший его ужас, окружающая его страшная картина едва успевают лишить монаха сознания, как сильный толчок приводит его в чувство: удерживавшая его пропасть открывается, w /wo, что послужило причиной пленения монаха, становится причиной его освобождения.

Трое жителей Сорьяно – Винченцо Греко, Пауло Фелья и Микеле Ровити проходили в окрестностях этого городка, намереваясь посетить местность, где накануне, /с несчастью, дытш поглощены землей одиннадцать человек; это место располагалось на берегу реки Кариди. В свою очередь застигнутые здесь новым землетрясением, первые двое сумели спастись, один Ровити оказался менее удачливым, */ел* другие; он падает ничком на землю, w земля оседает под ним: она то затягивает его в свои недра, /wo исторгает обратно. Наполовину погруженный в мутные воды грунта, превратившегося внезапно в болото, бедолага долго раскачивался на волнах жидкой грязи, которые под конец отбрасывают его на огромное расстояние, страшно истерзанного, но все еще живого. Ружье его через неделю обнаружили возле нового русла, проложенного рекой Кариди.

В одном доме того же городка, разрушенном, подобно всем другим домам, до основания, o/w общей разрухи уцелел лишь чулан, где находились две свиньи. Через тридцать два дня после землетрясения их убежище обнаружили среди обломков, w, /с великому удивлению тех, кто разбирал завалы, на пороге спасительного убежища появились оба животных; в течение тридцати двух дней у них не было никакого корма и даже необходимый для их существования воздух мог поступать лишь через едва заметные щели; животные едва держались на ногах и отличались страшной худобой. Отвергнув вначале всякую пищу, они с такой жадностью набросились на поставленную перед ними воду, что можно было подумать, будто они опасаются снова ее лишиться. Через сорок дней свиньи снова стали такими же жирными, какими они были до катастрофы, чуть было не ставшей причиной их гибели. Их обеих забили, хотя, учитывая роль, которую они сыграли в этой великой трагедии, им, возможно, следовало бы сохранить жизнь.

На склоне горы, который ведет, или, вернее, вел к маленькому городку Арена, внезапно разверзлась огромная обрывистая пропасть на всем протяжении дороги от Санто Стефано дель Боско к этому самому городку. Весьма примечательный факт, и его одного было бы довольно, чтобы изменить обычные планы постройки общественных зданий повсюду в тех местах, какие, подобно этому краю, непрестанно подвергаются землетрясениям, заключается в том, что посреди всеобщего разрушения единственными устоявшими зданиями оказались три старых дома пирамидальной формы. Гора же превратилась теперь в долину.

Руины селения Карида, а также деревень Сан Пьетро и Керополи тоже представляют собой весьма примечательное зрелище: почва этих трех различных мест располагается ныне гораздо ниже прежнего своего уровня.

На всем пространстве опустошенного землетрясением края были замечены (при том, однако, что не представлялось возможным найти этому объяснение) отпечатки неких кругов на земле. Эти круги, как правило, были величиной с небольшое каретное колесо; они отпечатались в виде спирали глубиной в одиннадцать – шестнадцать дюймов и не имели никаких явных следов истечения подземных вод, которые, безусловно, их и образовали, за исключением какой-то трубки, или канала, едва заметного для глаза, а зачастую и вовсе невидимого и обычно располагавшегося в центре круга. Что же касается самой природы вод, о которых идёт речь и которые были исторгнуты вдруг из недр земли, то истина сокрыта во множестве догадок и сообщений различных очевидцев: одни уверяют, будто кипящие воды хлынули из трещин в земле, и упоминают нескольких местных жителей, которые до сих пор хранят на своем теле следы полученных ожогов; другие отрицают правдивость этого, придерживаясь мнения, что воды, напротив, были холодными и настолько пропитанными серным запахом, что даже окружающий воздух долгое время был наполнен смрадом; наконец, некоторые опровергают и то, и другое суждения и видят в этих водах лишь обычные речные и родниковые воды. Впрочем, эти различные сообщения могут быть в равной степени правдивыми, если принимать во внимание места, где подобные наблюдения были сделаны, ибо в недрах Калабрии, действительно, заключены все эти три вида подземных вод.

Город Розарно был полностью уничтожен, и протекавшая через него река стала примером редкостного явления. В момент толчка, разрушившего городу река, весьма полноводная и весьма быстрая в зимнее время, остановила вдруг свое течение.

Дорогау которая вела из этого города в Сан Фили, провалиласьу превратившись в страшную пропасть. Самые крутые утесы не устояли перед этим природным катаклизмом; те из ниХу что не были полностью повержены, оказались изрубцованы по всем направлениям и покрыты широкими трещинами у словно их намеренно изрезали каким-то острым инструментом; некоторые были, так сказать, рассечены насквозь от основания до самой вершины и представляют удивленному глазу нечто вроде улочек, искусственно проложенных в толще горы.

В Полистене, в одной и той же комнате рухнувшего дома, находились две женщины, две матери: рядом с одной из них был трехлетний ребенок, другая еще кормила своего грудью.

Долгое время спустя, когда, преодолев всеобщую растерянность и разрухуу стали разбирать завалы, трупы этих двух женщин были найдены в одном и том же положении; обе они стояли на коленях, склонившись над своими детьми и нежно сжимая их в объятиях, и неотрывно защищавшая детей материнская грудь раздавила обоих.

Эти четыре трупа были извлечены из-под обломков лишь 11 марта, то есть через тридцать четыре дня после случившегося. Трупы матерей были покрыты синеватыми пятнами, а трупы обоих детей превратились в настоящие скелеты.

Одна старуха, более удачливая, чем эти две матери, была извлечена из-под обломков собственного дома через семь дней; когда ее нашли, она была без сознания и почти умирала. Дневной свет причинял боль ее глазам, и вначале она отказывалась от всякой пищи, не желая ничего, кроме воды. Когда ее стали расспрашивать о том, что ей довелось пережить, она сказала, что в течение нескольких дней самым жестоким мучением для нее была жажда; затем она впала в состояние оцепенения и полной бесчувственности, не позволившее ей удержать в памяти то, что она испытывала и ощущала, о чем думала.

Еще более поразительным случаем оказалось спасение кота, обнаруженного через сорок дней под развалинами жилища дона Микеланджело Пилогалло; несчастное животное было найдено лежащим на земле и пребывающим в состоянии изнеможения и неподвижности. Подобно свиньям, о которых я рассказывал раньше, он крайне исхудал, нетвердо держался на лапах, был робок, боязлив и полностью лишен своей обычной живости. У него отметили такое же отвращение к еде и такое же влечение к любому виду питья, как у старухи. Мало-помалу он обрел силы и, как только ему удалось узнать голос хозяина, тихонько замяукал у его ног, словно выражая таким образом радость от встречи с ним.

Городок Чинк ее Фронд и, получивший такое название из-за пяти башен, которые возвышаются за пределами его стен, также был уничтожен целиком: церковь, дома, площади, улицы, люди, животные – все погибло, все исчезло, все внезапно погрузилось на несколько футов под землю.

Древний Тавраний, ныне Герра Нова, соединил в себе одном общие для всех бедствия.

Пятого февраля, в полдень, небо затянуло вдруг плотными темными тучами, которые медленно проплывали над городом, но вскоре их разогнал сильный северо-западный ветер. Птицы метались из стороны в сторону, словно сбившись с пути; домашних животных охватило заметное волнение: одни бросились бежать, другие застыли на месте, словно пораженные тайным ужасом. Лошади ржали и, охваченные дрожью, расставляли ноги, чтобы не упасть; собаки и кошки, съежившись, жались к ногам хозяев. Столько печальных предзнаменований, столько необычайных знаков должны были бы пробудить подозрения и страх в душе несчастных жителей и заставить их обратиться в бегство; однако судьба решила иначе: каждый остался дома, не избежав и не предугадав опасности. В один миг земля, до тех пор неподвижная, покачнулась до основания; из ее недр, казалось, вырвался глухой, протяжный рокот; вскоре этот рокот обратился в страшный грохот: город трижды подбросило намного выше его обычного положения, трижды он был опущен на несколько футов ниже его, а на четвертый раз просто перестал существовать.

Разрушение города не стало единообразным во всех его концах, и это событие было отмечено странными эпизодами. Некоторые кварталы города оказались вдруг вырванными из естественного своего положения; приподнятые вместе с грунтом, который служил им основанием, одни были отброшены на берега Соли и Марро, омывавших стены города, /we – на расстояние трехсот шагов, эти – на расстояние шестисот шагов; другие разбросало по всему склону возвышавшейся над городом горы, на котором он был построен. Грохот, 5алее сильный, нем громовые раскаты, позволявший в короткие промежутки времени с трудом слышать глухие, неясные стоны; густые черноватые тучи, поднимавшиеся над руинами, – таков был общий итог чудовищного хаоса, е который земля и камень, еодя и огонь, человек и скотина были ввергнуты все вместе как попало, перемешанные и перемолотые.

Тем не менее небольшое число жертв избежало смерти, w самое странное, *//яо /и я самая природа, которая казалась столь жадной до крови всего живого, спасла их от собственной ярости, причем спасла такими невероятными и поразительными способами, *//я0 можно было подумать, будто она хотела доказать нашей гордыне, какое малое значение имеет для нее жизнь и смерть человека.

Город Герра Нова был разрушен всеми четырьмя видами землетрясения, известными по различным наименованиям подземных толчков: колебание, подъем, оседание и взброс. Этот последний вид, наиболее ужасный и самый невероятный из всех, заключается не только в изменении положения составных частей какого-либо единого целого, но и в своего рода метании, которое бросает одну из этих частей в место, отличное от того, какое она занимала прежде. Развалины несчастного города дают столько примеров подобного рода, что самый недоверчивый ум вынужден будет признать существование землетрясения этого вида. Приведу здесь некоторые из них.