Текст книги "Капитан Арена"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

Мертвая тишина сменила страшный шум, бушевавший с четверть часа.

Что же касается Джудитты, то бедная женщина, понятное дело, остолбенела от гнева при виде мужа, который, воспользовавшись ее сном, устроил бал в доме. Однако она была не из тех женщин, какие станут сдерживать гнев и стоять в оцепенении перед лицом такой обиды: она бросилась к щипцам, чтобы крепко отколотить ими мужа; но так как папаша Теренцио хорошо изучил ее характер, то в ту минуту, когда она хватала оружие, собираясь с его помощью наказать преступника, он соскочил со своего стола и, схватив дьявола за его длинный хвост, сделал себе заслон из своего союзника. К несчастью, Джудитта была не из тех женщин, какие умеют считаться с противниками, и, поскольку в определенные моменты ей требовалось ударить кого попало, она двинулась прямо на старика, насмешливо смотревшего на нее, и, подняв щипцы, изо всех сил нанесла ему удар в лоб; однако, к великому удивлению Джудитты, единственным результатом от этого удара стало то, что на его месте выскочил длинный черный рог. Джудитта с удвоенной силой ударила с другой стороны лба, и в ту же минуту там выскочил еще один рог точно такого же размера и цвета. При виде двух этих рогов Джудитта начала понимать, с кем она имеет дело, и хотела отступить в спальню, но в ту минуту, когда она собиралась переступить порог, старик поднес скрипку к плечу, коснулся смычком струн и заиграл мелодию вальса, да такую веселую, такую влекущую и чарующую, что, хотя душа у бедной Джудитты не лежала к танцу, тело ее, вынужденное повиноваться, выскочило с порога на середину комнаты и стало исступленно вальсировать, несмотря на то, что в это самое время она громко кричала и от отчаяния рвала на себе волосы; зато Теренцио, не отпуская хвоста дьявола, кружил на месте, да и совок с щипцами, стулья, табуреты, ножницы, иголки и булавки снова стали участниками дьявольского балета. Так продолжалось минут десять, и все это время старого господина, судя по его виду, сильно забавляли крики и гримасы Джудитты, которая на последнем такте, подобно Теренцио, упала, запыхавшись, на пол, и в одно время с ней все предметы, испытывая головокружение, покатились вперемешку по комнате.

– Ну а теперь, – после небольшой паузы сказал музыкант, – так как все это лишь прелюдия, а я человек слова, вы, дорогой Теренцио, откроете дверь. Я же сыграю один мотивчик только для Джудитты, и мы с ней вместе пойдем танцевать на открытом воздухе.

Услыхав эти слова, Джудитта исторгла страшный крик и попыталась бежать, но в то же мгновение зазвучала новая мелодия, и Джудитта, влекомая сверхъестественной силой, опять начала скакать с небывалой энергией, заклиная вместе с тем папашу Теренцио всем, что у него было самого святого на земле, не допускать, чтобы душа и тело его бедной жены следовали за таким поводырем; однако портной, оставаясь глухим к воплям Джудитты, как очень часто Джудитта оставалась глухой к его собственным крикам, открыл дверь, как это велел ему сделать рогатый господин; и старик тотчас двинулся вперед, подпрыгивая на своих раздвоенных копытах и показывая красный, как огонь, язык, а за ним последовала Джудитта, заламывая в отчаянии руки, в то время как ноги ее выделывали невообразимые антраша и самые неистовые бур-ре. Какое-то время портной шел за ними следом, чтобы посмотреть, куда они направляются таким образом, и видел, как сначала они, танцуя, пересекли небольшой сад, затем углубились в улочку, которая вела к морю, а потом и вовсе исчезли во мгле. Еще какое-то время до него доносились пронзительный звук скрипки, язвительный смех старика и отчаянные крики Джудитты, но внезапно музыка, смех и стоны смолкли, вслед за этим послышался какой-то шум, как если бы раскаленную наковальню опустили в воду; в небе на мгновение сверкнула голубоватая молния, распространив по всей округе ужасающий запах серы, а затем все погрузилось в безмолвие и тьму.

Теренцио вернулся домой, закрыл дверь на два оборота ключа, разложил и расставил по местам совок, щипцы, табуреты, стулья, ножницы, булавки и иголки и пошел спать, благословляя за то, что с ним приключилось, одновременно и Господа, и дьявола.

На следующий день, выспавшись всласть, чего с ним не случалось вот уже десять лет, Теренцио встал и, чтобы проверить путь, который проделала его жена, пошел по следам старого господина, что было совсем нетрудно, ведь его раздвоенные копыта оставили отпечатки сначала в саду, затем на улочке и, наконец, на прибрежном песке, где следы терялись в бахроме пены, окаймлявшей море.

С этого времени портной Теренцио стал счастливейшим человеком на земле и, как он уверяет, не пропустив ни одного дня, молится по утрам и вечерам за достойного господина, который так великодушно пришел ему на помощь в его плачевном положении.

Не знаю, кто тут вмешался, Господь или дьявол, но только я провел ночь далеко не такую спокойную, как та, какой довелось наслаждаться папаше Теренцио в день исчезновения его жены, и потому в семь часов утра уже был на улицах Пальми. Как я и предполагал, осматривать было решительно нечего: все дома оказывались недавней постройки, а две-три церкви, куда мы вошли, имели возраст не больше двадцати лет; зато, правда, с берега моря открывалась панорама всех Эолийских островов.

Без четверти девять мы явились к г-ну Пилья: завтрак был готов, и, когда мы вошли, хозяин дома приказал запрячь мулов в экипаж. Сначала мы подумали, что г-н Пилья просто-напросто поручит нас своему кучеру; однако все оказалось совсем иначе: с необычайной любезностью он заверил нас, что в Джое у него неотложное дело, и, несмотря на все наши настояния, нам не удалось помешать ему сопровождать нас.

Господин Пилья был прав, утверждая, что мы наверстаем потерянное время: меньше чем за час мы проделали восемь миль, отделяющие Пальми от Джои. В Джое мы нашли своих мулов и их погонщика, прибывших за полчаса до нас и успевших насытиться и отдохнуть. Переход до Монтелеоне предстоял весьма долгий; простившись с г-ном Пилья, мы сели на мулов и тронулись в путь.

Выехав из Джои, мы, вместо того чтобы следовать по берегу моря, где ничего нового нас не ожидало, двинулись по горной дороге, более опасной, как нас уверяли, но и более живописной. Впрочем, мы настолько свыклись с угрозами опасности, которые никогда всерьез не осуществлялись, что в конце концов стали относиться к ним как к чистейшей выдумке. К тому же путь, которым мы следовали, был великолепен: он всюду сохранял черты дикого величия, которые прекрасно сочетались с оживлявшими его редкими встречными. То это был врач, верхом совершавший свои обходы, с ружьем через плечо и патронной сумкой на поясе; то облаченный в дырявую накидку, похожий на статую с живыми глазами калабрийский пастух, застывший на каком-нибудь возвышающемся над дорогой утесе и глядевший, как мы проходим у него под ногами, без любопытства и угрозы, беспечный, как все, что дико, могущественный, как все, что свободно, спокойный, как все, что исполнено силы; то, наконец, это было целое семейство, три поколения которого переселялись одновременно: мать, сидевшая на осле и державшая одной рукой ребенка, а другой – старую гитару, в то время как старики тянули за узду животное, а молодые парни, которые несли на плечах орудия для пахоты, гнали перед собой свинью, предназначавшуюся, видимо, для пополнения истощающихся в пути съестных припасов. Как-то раз, примерно в льё от одной из таких групп, шагавшей, как нам показалось, с бросающейся в глаза поспешностью, мы повстречали истинного хозяина нечистого животного, который остановил нас, чтобы спросить, не встречали ли мы группу калабрийских бандитов, уводивших его troia^[19]. По данному им описанию бедного животного, которое, по его словам, вот-вот должно было опороситься, мы не могли не признать воров во встретившихся нам двуногих и украденную свинью в увиденном нами четвероногом; мы сообщили жалобщику сведения, о которых совесть не позволяла нам умолчать, и увидели, как он во весь опор пустился вслед за кочующим племенем.

Не доезжая четверти льё до Розарно, мы обнаружили дивный пейзаж в духе Пуссена: с лужайкой, заполненной стадом быков, – на первом плане, а на втором – с каштановой рощей, посреди которой на лазоревом небе выделялась колоколенка прелестной формы, в то время как третий план образовывала линия темных гор; поэтому Жаден потребовал предоставить ему право на остановку, в чем ему всегда беспрекословно шли навстречу. Оставив его располагаться в том месте, откуда открывался обзор, сам я отправился поохотиться в горы. В результате такого соглашения мы получили очаровательный рисунок для нашего альбома и двух красных куропаток на ужин.

По прибытии в Розарно проводник возобновил свои обычные настояния не продвигаться дальше. Но так как его мулы только что целый час отдыхали и отлично поели, благодаря тому, что в расположенном у дороги доме он раздобыл за наш счет мешок овса, мы сделали вид, будто не слышим его, и продолжили свой путь до Миле-то. Зато в Милето его охватило настоящее отчаяние, когда мы снова подтвердили свое неизменное намерение заночевать в Монтелеоне: было семь часов вечера, а предстояло пройти еще семь миль, так что на этот раз, полагал он, разумеется, не избежать было опасной встречи. Беда усугубилась тем, что, пересекая главную площадь Милето, я заметил древнюю гробницу с изображением на ней смерти Пенфесилеи. Теперь я, в свою очередь, потребовал от Жадена рисунка, и, к величайшему отчаянию нашего проводника, мы провели полчаса у этого камня, где, по его уверениям, он не видел ничего достойного того, чтобы делать там остановку.

Когда мы вышли из города, почти совсем стемнело, и, в оправдание нашего бедного погонщика мулов, должен сказать, что в четверти льё от последних домов дорога круто шла в гору и углублялась в такую темную каштановую рощу, что мы и сами, не удержавшись, обменялись взглядами и невольным движением одновременно удостоверились, что капсюли наших ружей и пистолетов на своих местах. И это еще не все; посчитав бесполезным ставить в чересчур благоприятные условия тех, кто мог затаить против нас скверный умысел, мы спустились с верховых животных, передав поводья проводнику, переместили пистолеты из седельной кобуры на пояс и, расположив мулов посреди дороги, сами устроились между ними так, чтобы с обеих сторон они служили нам заслоном; однако, к чести жителей Калабрии, должен сказать, что подобная предосторожность оказалась совершенно ненужной. Мы проделали семь миль, не встретив никого другого, кроме пастухов и крестьян, которые, вместо того чтобы искать с нами ссоры, первыми спешили приветствовать нас неизменным buon viaggiо^[20] – пожеланием, которое наш проводник никогда не мог слышать без содрогания.

В Монтелеоне мы прибыли в беспросветной тьме, и потому осмотрительный погонщик мулов остановил нас у первого попавшегося трактира; а поскольку уже в четырех шагах ничего нельзя было разглядеть, то искать чего-нибудь получше не было возможности.

Упаси Господь и моего злейшего врага прибыть в Мон-телеоне в час, когда мы прибыли, и остановиться у метра Антонио Адамо.

В Монтелеоне мы впервые услыхали разговоры о землетрясении, которое три дня назад так неожиданно прервало наш бал. Толчок был достаточно сильный, и, хотя никаких серьезных происшествий не случилось, местные жители на короткое время сильно перепугались, опасаясь повторения катастрофы, полностью уничтожившей в 1783 году их город.

У метра Адамо мы провели одну из самых скверных ночей, какие только нам доводилось проводить. Что касается меня, то я три раза подряд просил сменить на моей кровати три пары разных простыней; причем чистота третьей пары показалась мне настолько сомнительной, что я решил лечь спать одетым.

На следующий день, с рассветом, мы велели оседлать мулов и направились в Пиццо. Взобравшись на вершину горной цепи, уходившей влево, мы вновь увидели море и раскинувшийся на его берегу исторический город, на поиски которого мы сюда прибыли.

Но что мы тщетно, к величайшему нашему сожалению, пытались отыскать в порту, так это нашу сперонару. В самом деле, посмотрев надым Стромболи, поднимавшийся в тридцати милях от нас посреди моря, мы поняли, что ветер не изменился и дул по-прежнему с севера.

По странной случайности в Пиццо мы вошли в день двадцатой годовщины смерти Мюрата.

ПИЦЦО

Бывают на свете ничем не знаменитые города, где вдруг случаются столь неожиданные, столь громкие и столь ужасные бедствия, что названия этих городов внезапно становятся вдруг известными во всей Европе, а сами они высятся среди столетия подобно одной из тех исторических вех, что навечно поставлены десницей Господа: такова судьба Пиццо. Без летописи в прошлом и, возможно, без истории в будущем, город живет своей славой одного дня и превратился в один из величественных этапов наполеоновской эпопеи.

И в самом деле, все знают, что именно в городе Пиццо был расстрелян Мюрат, что там этот новоявленный Аякс обрел мрачную и кровавую смерть, тоже поверив на мгновение, что он избегнет ее вопреки воле богов.

Скажем несколько слов об этой судьбе, настолько исключительной, что, несмотря на память об ошибках, которые связаны с именем Мюрата, оно стало во Франции самым популярным после имени Наполеона.

То была странная судьба: рожденный в трактире, выросший в бедной деревне, Мюрат, благодаря покровительству знатного семейства, сумел получить стипендию в каорском коллеже, который он вскоре оставляет, чтобы завершить в тулузской семинарии свое образование. Он должен стать священником, он уже поддиакон, его называют «аббат Мюрат», как вдруг за незначительный проступок, повиниться в котором он не хочет, его отсылают обратно в Ла-Бастид. Там его ожидает отцовский трактир, где он ненадолго становится старшим лакеем. Вскоре такое существование ему надоедает. И когда мимо его дверей проходит 12-й полк егерей, он идет к полковнику и добровольцем поступает на военную службу. Через полгода он уже вахмистр; однако за дисциплинарную провинность его прогоняют из полка, как прежде прогнали из семинарии. Во второй раз он возвращается к отцу, и тот принимает его лишь с условием, что он займет свое место среди слуг. В это время издается указ о создании конституционной гвардии Людовика XVI, и Мюрат решает вступить в нее; вместе с одним из своих товарищей он едет в Париж. Товарища зовут Бессьер: он станет герцогом Истрийским.

Вскоре Мюрат покидает конституционную гвардию, как прежде покинул семинарию и свой первый полк. В чине младшего лейтенанта он вступает в полк егерей. Через год он уже подполковник. В ту пору это ярый революционер; он пишет в Якобинский клуб, желая сменить свое имя Мюрат на имя Марат. Тем временем наступает 9 термидора, и так как Якобинский клуб не успел рассмотреть его просьбу, Мюрат сохраняет свое имя.

Наступает 13 вандемьера, Мюрат оказывается под началом Бонапарта. Молодой генерал угадывает в нем воина. Он командует Итальянской армией, Мюрат становится его адъютантом.

И Мюрат возвышается вместе с человеком, с чьей судьбой он связал себя. Правда, Мюрат причастен ко всем победам; он первым идет в атаку во главе своего полка; первым бросается на приступ; первым входит в города. Поэтому он последовательно, причем менее чем за шесть лет, становится дивизионным генералом, маршалом Империи, принцем, великим адмиралом, главнокомандующим, кавалером Большого орла ордена Почетного легиона, великим герцогом Бергским, королем Неаполитанским. Тот, кто хотел зваться Маратом, будет носить имя Иоахим Наполеон.

Однако король Обеих Сицилий по-прежнему остается солдатом Риволи и генералом Абукира. Из своей сабли он сделал скипетр, а из каски – корону, вот и все. Островно, Смоленск и Москва-река встречают его таким, каким его знали Ла Корона и Тальяменто; и 14 сентября 1812 года он первым входит в Москву, как 13 ноября 1805 года он первым вошел в Вену.

Но после этого в его жизни не будет уже ни славы, ни триумфов. Москва – это апогей величия Мюрата и Наполеона. Но один – герой, другой – всего лишь человек. Наполеон падет, Мюрат покатится вниз.

Пятого декабря 1812 года Наполеон передает командование армией Мюрату. Наполеон сделал Мюрата тем, кем тот стал; Мюрат обязан ему всем – званиями, положением, богатством: он отдал ему свою сестру, он дал ему трон. Кому еще довериться Наполеону, если не Мюрату, этому трактирному лакею, которого он сделал королем?

Близится час измен; Мюрат опережает его. Мюрат бросает армию; Мюрат поворачивается спиной к врагу, непобедимый Мюрат побежден страхом потерять трон. Он прибывает в Неаполь, чтобы выторговать свою корону у врагов Франции; начинаются переговоры с Австрией и Россией. То, что победитель при Аустерлице и Маренго теперь падет, не имеет значения! Зато беглец из Вильны устоит.

Но Наполеон ударил ногой о землю, и из нее вышли 300 000 солдат. Поверженный гигант коснулся своей матери и, как Антей, поднялся на новую битву. Мюрат в тревоге прислушивается к доносящейся с севера канонаде, которая раздается еще в глубине Саксонии, тогда как он полагает, что чужеземец уже в сердце Франции. До слуха Мюрата доходят два заставивших его вздрогнуть победных названия: Люцен и Бауцен. И тогда Иоахим вновь становится Мюратом; он требует свою наградную саблю и своего боевого коня. Тем же ходом, каким он бежал прочь, Мюрат спешит теперь на помощь. Говорили, будто он находится в своем дворце в Казерте или Кьярамонте; ничего подобного: он идет наперерез через Фрайберг и Пирну; ничего подобного: он в Дрездене, где полностью уничтожает левое крыло вражеской армии. Почему Мюрат не был убит под Бауденом, как Дюрок, или не утонул после сражения при Лейпциге, как Поня-товский?..

Тогда им не был бы подписан 11 января 1814 года договор с Венским двором, по которому он обязался поставить союзникам 50 000 солдат и пойти во главе их против Франции.

Благодаря этому он остался неаполитанским королем, в то время как Наполеон стал государем острова Эльба.

Но однажды Иоахим замечает, что его новый трон тоже дрогнул и зашатался среди старых тронов. Древнее семейство королей краснеет за выскочку, с которым Наполеон заставил его обращаться как с братом. Французские Бурбоны потребовали у Вены отрешить Иоахима от власти.

Тем временем распространяется странный слух: Наполеон покинул остров Эльба и идет на Париж. Европа следит за его продвижением.

Мюрат полагает, что настал момент совершить нечто равное по значимости этому событию, нарушившему равновесие в мире. Тайно собрав 70 000 солдат, он ринулся на Австрию; однако эти 70 000 солдат вовсе не французы. При первом препятствии, вставшем на его пути, он терпит поражение. Его армия исчезает, словно дым. Мюрат один возвращается в Неаполь, бросается к лодке, добирается до Тулона и просит убежища для изгнанника у того, кого он предал.

Наполеон ограничивается тем, что отвечает ему: «Вы дважды нанесли мне вред: первый раз, когда выступили против меня; второй раз, когда выступили за меня. Между неаполитанским королем и императором французов нет больше ничего общего. Я одержу победу без вас или без вас потерплю поражение».

С этой минуты Иоахим перестал существовать для Наполеона. Один только раз, когда победитель при Линьи посылал своих кирасиров на равнину Мон-Сен-Жан и видел, как они один за другим гибнут при столкновении с английскими каре, он прошептал: «Ах! Если бы Мюрат был здесь!..»

Мюрат исчез. Никто не знал, что стало с Мюратом; ему суждено было вновь появиться лишь для того, чтобы умереть.

Войдем в Пиццо.

Понятно, что мое посещение Пиццо, так же как и Авиньона, было для меня чуть ли не семейным паломничеством. Если маршал Брюн был моим крестным отцом, то король Неаполя был другом моего отца. Ребенком я дергал одного за бакенбарды, а другого за усы и не раз гарцевал на сабле победителя при Фрибуре, надев на голову украшенную яркими перьями шапку героя Абукира.

Поэтому я прибыл, чтобы сложить воедино, если можно так выразиться, последние часы одной из самых жестоких агоний, о которых сохранилась память в анналах истории.

Я заранее принял все меры предосторожности. В Вул-кано, если помните, сыновья генерала Нунцианте дали мне рекомендательное письмо к кавалеру Алькала. Кавалер Алькала, генерал принца дель Инфантадо, находился в 1815 году в Пиццо, где живет и по сей день, и оказал плененному Мюрату все услуги, какие он только мог оказать. Он посещал его в течение всех дней пленения и, наконец, простился с ним во время их последнего свидания за несколько минут до его смерти.

Стоило мне вручить господину кавалеру Алькала привезенное мною рекомендательное письмо, как он понял мой интерес к малейшим подробностям катастрофы, историком которой я хотел стать, и предоставил в мое распоряжение все свои воспоминания.

Начали мы с посещения Пиццо.

Пиццо – небольшой городок с населением в 1 500 или 1 800 душ, построенный на продолжении одного из отрогов большой горной цепи, которая начинается от Апеннин чуть выше Потенцы и простирается, разделяя всю Калабрию, вплоть до Реджо. Как и в Сцилле, этот отрог протягивает к морю длинный скалистый хребет, на последнем утесе которого построена крепость.

Таким образом Пиццо с обеих сторон на сотню футов возвышается над побережьем. Справа от него – залив Санта Эуфемия, слева – берег, идущий к мысу Дзамброне.

Посреди Пиццо находится большая, плохо застроенная площадь почти квадратной формы, к которой ведут три-четыре извилистые улицы. Южный край площади украшает статуя короля Фердинанда, отца королевы Амелии и деда нынешнего неаполитанского короля.

Чтобы добраться до моря, с площади можно спуститься с двух сторон; справа спускаешься по песчаному пологому склону; слева – по гигантской лестнице, сложенной, подобно лестнице Капреи, из широких гранитных плит.

Спустившись по этой лестнице, оказываешься на побережье, усеянном домиками под сенью нескольких олив; но в шестидесяти шагах от берега уже нет никакой зелени, только песок, в который проваливаешься по колено.

Вот с этого небольшого участка побережья 8 октября 1815 года трое или четверо рыбаков, которые только что развесили свои сети, не собираясь пользоваться ими в тот день, так как 8 октября было воскресеньем, заметили небольшую флотилию, состоявшую из трех судов; засомневавшись, казалось, на мгновение относительно выбора пути, которым ей надо было следовать, она вдруг направилась к Пиццо. Примерно в пятидесяти шагах от берега три судна легли в дрейф; на воду была спущена шлюпка, в нее сели тридцать один человек, и шлюпка тотчас направилась к берегу. На носу стояли трое мужчин: первый из них был Мюрат, второй – генерал Фран-ческетти, третий – адъютант Кампана. Среди остальных людей, заполнявших шлюпку, было двадцать пять солдат и трое слуг.

Что касается флотилии, где находилась большая часть войска и казна Мюрата, то командовать ею остался некий Барбара, мальтиец по рождению, которого Мюрат осыпал милостями и назначил своим флотоводцем.

Подплыв к берегу, генерал Франческетти хотел спрыгнуть на землю, но Мюрат остановил его, положив руку ему на голову и сказав:

– Простите, генерал, но я должен сойти первым.

С этими словами он бросился вперед и оказался на берегу. Генерал Франческетти прыгнул вслед за Мюратом, за Франческетти – Кампана; потом высадились солдаты, затем слуги.

На Мюрате был синий мундир с золотым шитьем на вороте, на груди и на карманах; лосины из белого казимира; сапоги с ботфортами; пояс, за который была заткнута пара пистолетов; шляпа с перьями, как и мундир шитая золотом: ее шнур украшали четырнадцать бриллиантов, каждый из которых мог стоить около тысячи экю; наконец, правой рукой он прижимал к себе свое свернутое королевское знамя, вокруг которого он рассчитывал собрать новых сторонников.

При виде этого маленького отряда рыбаки удалились, и Мюрат нашел побережье пустым. Но ошибки быть не могло: с того места, где он высадился, ему была отлично видна гигантская лестница, ведущая на площадь, так что он подал пример своему отряду, став во главе него и двинувшись прямо в город.

Примерно на середине лестницы он обернулся и бросил взгляд на флотилию; увидев подплывавшую к судну шлюпку, он подумал, что она возвращается, чтобы снова взять на борт солдат, и продолжил подниматься.

Когда он прибыл на площадь, пробило десять часов. В это время начиналась месса, и площадь была забита народом.

Велико было удивление собравшихся, когда они увидели появившийся маленький отряд, во главе которого шли столь роскошно одетый человек, генерал и адъютант. Мюрат дошел до середины пощади, и никто его не узнал, настолько народ был далек от мысли встретить его когда-нибудь вновь. Между тем Мюрат приезжал в Пиццо за пять лет до этого, в ту пору, когда он был королем.

Но если никто его не узнал, то сам он узнал среди крестьян отставного сержанта, служившего в его гвардии в Неаполе. Как большинство монархов, Мюрат обладал памятью на имена. Он шагнул прямо к бывшему сержанту и, положив руку ему на плечо, сказал:

– Тебя зовут Тавелла?

– Да, – отвечал тот, – чего вы от меня хотите?

– Тавелла, ты не узнаешь меня? – продолжал Мюрат.

Тавелла посмотрел на Мюрата, но ничего не сказал в ответ.

– Тавелла, я Иоахим Мюрат, – сказал король. – Тебе выпала честь первому крикнуть «Да здравствует Иоахим!».

В ту же минуту маленький отряд Мюрата крикнул: «Да здравствует Иоахим!» Но калабриец остался неподвижен и безгласен, и никто из присутствующих ни единым криком не ответил на приветственные возгласы, сигнал которым подал их бывший король; напротив, по толпе пробежал глухой ропот. Мюрат уловил предвестие бури и, снова обращаясь к сержанту, сказал:

– Тавелла, ступай найди мне коня, и из сержанта, кем ты был, я делаю тебя капитаном.

Но Тавелла, так ничего и не ответив, отступил, углубился в одну из извилистых улиц, выходящих на площадь, пошел домой и заперся там.

А Мюрат тем временем оставался на площади, где толпа становилась все плотнее и плотнее. Тогда генерал Франческетти, видя, что никто не проявляет радушия по адресу короля, а напротив, суровые лица присутствующих с каждой минутой все больше мрачнеют, подошел к нему и сказал:

– Ваше величество, что будем делать?

– Как ты полагаешь, этот человек приведет мне коня?

– Полагаю, что он этого не сделает, – ответил Франческетти.

– Тогда пойдем в Монтелеоне пешком.

– Ваше величество, возможно, разумнее было бы вернуться на борт.

– Слишком поздно, – ответил Мюрат, – жребий брошен, пусть моя судьба свершится в Монтелеоне. В Монтелеоне!

– В Монтелеоне! – повторил весь отряд и последовал за королем, который, показывая дорогу, шагал впереди.

Чтобы добраться до Монтелеоне, король выбрал путь, который мы только что проделали сами, следуя из этого города в Пиццо; однако потеряно уже было, причем в столь крайних обстоятельствах, слишком много времени. Одновременно с Тавеллой украдкой ушли трое или четверо мужчин, но не для того, чтобы запереться у себя дома, как бывший сержант неаполитанской гвардии, а чтобы взять свои ружья и патронные сумки, эти неизменные спутники калабрийца. Один из этих людей, по имени Джорджо Пеллегрино, едва вооружившись, бегом бросился к жандармскому капитану по имени Трента Ка-пелли, солдаты которого находились в Козенце, но сам он ненадолго приехал к своей семье в Пиццо. Джорджо Пеллегрино рассказал ему, что произошло, и предложил стать во главе местного населения и арестовать Мюрата. Трента Капелли сразу сообразил, какие выгоды непременно выпадут на его долю в результате подобной услуги, оказанной правительству. Он был уже в мундире, ибо собирался идти на мессу; тотчас выскочив из дома, он вслед за Пеллегрино побежал на площадь и предложил уже охваченным волнением людям отправиться в погоню за Мюратом. Тут же раздались крики: «К оружию!» Каждый из присутствующих кинулся в первый попавшийся дом и вышел оттуда с ружьем, и вся толпа под водительством Трента Капелли и Джорджо Пеллегрино поспешила на дорогу в Монтелеоне, отрезав Мюрату и его маленькому отряду путь к отступлению.

Мюрат достиг моста, который находится примерно в сотне шагов за Пиццо, как вдруг услыхал позади крики всей этой своры, оравшей ему вслед; он обернулся и, не имея привычки убегать от опасности, стал ждать.

Трента Капелли шагал впереди. Увидев, что Мюрат остановился, он не пожелал упустить возможность собственноручно взять его в плен; поэтому он подал знак толпе оставаться на месте и, двинувшись в одиночку навстречу Мюрату, который, со своей стороны, направился к нему один, произнес, когда они сошлись:

– Вы видите, что путь к отступлению вам отрезан; вы видите, что нас тридцать против одного, и, следовательно, у вас нет возможности сопротивляться. Сдавайтесь, тем самым вы избегнете кровопролития.

– Я предлагаю вам кое-что получше, – в свою очередь произнес Мюрат. – Следуйте за мной, присоединяйтесь ко мне вместе с этой толпой, и тогда у вас будут генеральские эполеты, а каждый из этих людей получит по пятьдесят луидоров.

– То, что вы мне предлагаете, невозможно, – отвечал Трента Капелли, – мы все до гроба преданы королю Фердинанду. У вас не должно оставаться сомнений на этот счет, ведь ни один из них не подхватил ваш крик «Да здравствует Иоахим!» Не так ли? А теперь послушайте.

И, подняв свою шпагу вверх, Трента Капелли крикнул:

– Да здравствует Фердинанд!

– Да здравствует Фердинанд! – повторила в один голос толпа, к которой начали присоединяться подоспевшие женщины и дети, скапливаясь в арьергарде.

– Все будет по воле Божьей, – сказал Иоахим, – но я не сдамся.

– В таком случае, – заявил Трента Капелли, – пускай кровь падет на голову тех, кто прольет ее.

– Отойдите, капитан, – сказал Мюрат, – вы мешаете этому человеку целиться в меня.

И он показал пальцем на Джорджо Пеллегрино, который навел на него дуло ружья.

Трента Капелли отскочил в сторону, прозвучал выстрел, но Мюрат остался невредим.

И тогда Мюрат понял, что если хотя бы один выстрел прогремит с его стороны, начнется бойня, в которой он и его люди будут разорваны на куски; он осознал, что ошибся относительно настроений калабрийцев; у него оставался лишь один выход – добраться до своей флотилии. Мюрат подал знак Франческетти и Кампане и бросился с моста вниз на берег, то есть приблизительно с высоты в тридцать – тридцать пять футов; он упал в песок, не причинив себе никакого вреда; Кампана и Франческетти прыгнули вслед за ним – им повезло так же, как ему. Все трое побежали к морю, сопровождаемые дикими воплями черни, которая, не решаясь последовать тем же путем, с криками двинулась обратно в Пиццо, чтобы добраться до упоминавшейся нами широкой лестницы, ведущей к берегу.