Текст книги "Год 2000-й. Перелом эпох (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Соавторы: Юлия Маркова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)

Примечание авторов: * если сам колонизационный транспорт был окрещен как «Кот-бегемот», то его челноки получаются «бегемотиками», тем более что и внешний вид соответствует.

Вокруг челноков копошились стриженные «под мальчика» хмурые и какие-то заторможенные девицы-колонистки в спецовках техсостава. Наверное, эта вялость и неторопливость в движениях – последствие недавнего пробуждения из сохраняющего сна, а быть может, причиной является кондиционирование, чрезмерное даже по неоримским имперским понятиям. Во всем прочем внешне колонистки были «без изъянов» – не худые и не толстые, все с правильными чертами лица, и только стрижки под мальчика, а также хмурый и даже мрачный вид, придавали им вид жертв каких-то полоумных маньяков.

Нечто подобное ощущалось в бараках репродукционных лагерей Царства Света, пока местные обитательницы наконец не осознали, что власть демона сгинула навсегда. Впрочем, маньяки бывают не только полоумные, некоторые под влиянием побуждающих мотивов алчности, слепой злобы и национальной ненависти действуют вполне осознанно и рационально, но от этого конечный итог их деятельности становится даже страшнее. И тут, похоже, как раз тот случай, когда человеческие действия обусловлены запредельной алчностью и пренебрежением к нижестоящим.

– Постой, милый, – сказала Елизавета Дмитриевна, когда изложил ей эти соображения, – ты не учитываешь еще одного фактора. Неоримская цивилизация в любом своем изводе, как и ее изначальная древняя прародительница, целиком и полностью основывается на мужском начале. Женщина там лишь приложение к отцу и мужу, и совсем немногие мужчины, такие, как Конкордий Красс, позволяли супругам оставлять себе имя, данное им в родительском доме. И вдова не могла снова выйти замуж без согласия родственников покойного мужа. Непримиримый конфликт с цивилизацией кланов эйджел, дошедший до геноцида, скорее всего, возник из-за непонимания и отторжения женской сути их общества. Вот и тут мы видим то же самое: рабы-мужчины находятся в привилегированном положении и обладают некоторой свободой воли, а вот женщины низведены до положения биороботов и машин для размножения. Какая была замечательная идея – прислать сюда миллион кондиционированных колонисток и банк спермы, чтобы они сами размножали себя в соответствии с заложенной программой и одновременно готовили уютное гнездышко, пригодное для поселения их господ и повелителей. Кстати, тебе это ничего не напоминает?

– Напоминает, – согласился я. – Во-первых, мир Содома, во-вторых, заклинание подчинения, которое полоумный жрец Терресий наложил на посланницу Кибелы Агнию. Там тоже было довольно изощренное программирование поведения, к тому же настроенное на неснимаемость. И только талант Колдуна, опыт его учителя, да еще то, что мальчик чувствовал ответственность за пострадавшую юную амазонку, помогли справиться с этой задачей. Тут, скорее всего, имеет место сочетание двух этих форм, потому что содомитяне свою остроухую собственность не программируют, а лишь подчиняют. В мелких хозяйствах владелец сам отдает указания, что кому делать и кому ложиться под нож, а в крупных латифундиях для этого имеются управляющие из состарившихся Псов и эфебы на побегушках. Но на этом транспорте нет никого, кого можно было бы счесть «представителем компании», что говорит о наличии сложного распределенного психопрограммирования. Отстранив от дел бывшую команду, я, фигурально говоря, оторвал у этой программы голову, но вот ее тело, записанное в самих колонистках, никуда не делось. Именно поэтому эти женщины, даже при отсутствии каких-либо указаний со стороны начальства, занимаются сейчас тем, что им предписывает кондиционирующий код. Матрица, блин, как она есть.

– Вот именно, Сереженька, – улыбнулась моя супруга. – Понять такие сложности может только уроженец технологически развитого мира, к тому же прошедший через все, что довелось повидать в Мироздании нам с тобой, но никак не наивная особа, которую ты совсем недавно вытащил почти что из времен Очаковских и покоренья Крыма. А сейчас идем дальше. С одной стороны, мне решительно интересно, а с другой, я очень сильно разозлилась.

Екатерину Павловну мы, конечно же, нашли в медицинском блоке, где разбуженные первыми колонистки из медперсонала проводили процесс пробуждения своих товарок из сохраняющего сна. Вот только положение у нее было как у задвинутой в угол ненужной мебели, несмотря на то, что при последнем посещении я приказал врачу Карону Гиганию во всем слушаться ее указаний, и тот не возражал. И тут – такой коленкор. К тому же в сторонке, у стеночки, в позе поломанных кукол ссутулившись сидели на корточках несколько обнаженных женских фигур.

– Мой господин, – сказал Карон Гиганий, – эти плохо перенесли сохраняющий сон, и теперь долго не смогут работать, поэтому я отправил их на утилизацию. Такие потери при дальней транспортировке предусмотрены заранее и в соответствии с контрактом, фирмой-поставщиком на борт было погружено пять процентов сверхнормативного поголовья.

– Все верно, – произнесла мне на ухо Елизавета Дмитриевна, – он хоть и кажется живым человеком, однако действует в соответствии с заложенной программой, как узкоспециализированный автомат. Не ищи в нем ничего человеческого, его там просто нет.

А я и не стал искать, просто накинул на бывшего доктора заклинание стасиса, чтоб не отсвечивал, и по каналу Воинского Единства вызвал на связь Конкордия Красса.

– Господин мой Конкордий, – сообщил я, – срочно требуется врач неоримского происхождения, знающий как выводить людей из сохраняющего сна. Положение не то чтобы критичное, но любое промедление будет неуместным. Не надо никого никуда отправлять, просто сообщите мне имя и текущее место нахождения.

Затем я вызвал Лилию и попросил ее позаботиться о колонистках, которых доктор-коновал приговорил к утилизации.

– Ты воистину гуманен и человеколюбив, папочка, – сказала мне мелкая божественность, бегло глянув на несчастных. – Жалеешь даже таких, которые только внешне похожи на обычных людей. На самом деле это не более чем куклы-марионетки, живые зомби, и чтобы вернуть им человеческие качества, потребуется приложить немало усилий.

– Но они не безнадежны? – спросил я.

– Я же сказала, что не безнадежны, – топнув ножкой, ответила Лилия. – Но для достижения результата придется изрядно потрудиться. Подумай, надо ли тебе это?

– Надо, – подтвердил я. – Во-первых, иного отношения не поймет мой Патрон, во-вторых, того же требует моя собственная совесть. Как только эти девушки оказались в пределах моей юрисдикции, я несу за них полную ответственность.

– Иного я от тебя и не ожидала, – хмыкнула моя приемная дочь, после чего открыла портал в приемный покой госпиталя Тридесятого царства и три раза хлопнула в ладоши.

Выбежавшие оттуда остроухие санитарки подняли несчастных на ноги и, будто любимых сестричек, под руки повели отмокать в живой воде. И на все это широко раскрытыми глазами взирала любезная Екатерина Павловна. Моя супруга подошла к ней и, приобняв за плечи, стала шептать на ухо что-то успокаивающее.

И тут на связь вышел Конкордий Красс, сообщив, что врач по имени Арториус Ларций (кстати, тоже мой Верный) ждет указаний своего повелителя, и назвал адрес. Последнее было уже избыточно, потому что нет ничего проще, чем найти Верного, которого можно позвать по имени. Раз-два – и он уже здесь, в наброшенном на плечи белом халате и чемоданчиком в левой руке. Истинный Взгляд говорил о том, что это прямая противоположность бывшему господину Гиганию.

Выслушав мои указания, доктор посмотрел на медицинскую аппаратуру, предназначенную для выведения колонисток из сохраняющего сна, проворчал, что никогда еще не видел такой примитивной рухляди, и приступил к работе. А я подумал, что рухлядью достойному неоримлянину эта техника кажется либо по причине общей деградации постимперского мира, либо потому, что использовать ее предполагалось только один раз при разгрузке транспорта, либо тут сказались оба фактора.

– Господин Серегин, а что, бывают живые зомби? – вполголоса спросила дочь императора Павла Первого.

– Как видите, бывают, – ответил я и объяснил, что моя приемная дочь имела в виду под этим понятием, закончив такими словами: – Такой вид кондиционирования превращает людей в нерассуждающие автоматы, а не просто лишает возможности сопротивляться воле хозяина.

– Какой ужас! – воскликнула Екатерина Павловна. – Так что же, получается, у них вовсе нет души?

– Мне известно, что зачатки души у колонисток есть, – ответил я, – поэтому дело не безнадежно. Совсем бездушных людей мой внутренний архангел воспринимает не так. Вот бывший господин Гиганий – это другое дело. Он существовал в таком запрограммированном состоянии так долго, что у него без всякой надежды на восстановление атрофировались последние остатки этой невесомой, но очень важной субстанции, превращающей разумного двуногого хищника в цивилизованного человека. Впрочем, не о нем сейчас речь. Пожалуй, я изменю первоначальное решение и назначу ответственной за судьбу этих девочек свою супругу, а вы на первых порах будете ей помогать. Прежний план пойдет в дело после того, как основная часть работы будет сделана и колонистки из одушевленных механизмов превратятся в девочек, взрослых телом, но наивных и малых сознанием.

– Да, мой очаровательный нахал, так будет лучше для всех, – сказала моя супруга, – однако в самую первую очередь к работе следует подключить Анну Сергеевну, Диму-Колдуна и Лилию. Если эти трое не найдут способ расколдовать несчастных колонисток, тогда с этим не справится никто.

Тогда же и там же

Екатерина Павловна Багратион, в девичестве Романова

Жизнь наша с Пьером и названными сестрами текла на удивление спокойно и безмятежно. Кто бы мог подумать, что я так быстро, без существенного душевного сопротивления, приму столь нетрадиционный образ жизни? Ведь я считала себя жуткой ретроградкой. Что так повлияло на меня? Авторитет ли господина Серегина, что является – страшно сказать – архангелом Божьим, при прочих своих умопомрачительных титулах? Либо же то, что я воочию убедилась, что любой мир, подвергнувшийся вмешательству этого наделенного особыми полномочиями человека, начинает двигаться по пути правды и справедливости, отметая все темное и неправильное? А главное, что я очень хорошо чувствую, как изменилась сама. О, теперь я уже не ретроградка – тут такого понятия и вовсе не может существовать, так как у всех, кто так или иначе является причастным к деятельности Специального Исполнительного агента самого Господа, совершенно меняется мировосприятие: оно словно расширяется, позволяя видеть вещи со всех сторон сразу. Я за то время, что пребываю здесь, стала как будто в тысячу раз умнее. Даже не то что умнее… А как-то восприимчивее, смелее в мыслях. Удивительно! Я просто наслаждаюсь жизнью, много думаю, много узнаю. И, конечно, мой главный авторитет в этом пока еще новом для меня мире – это Пьер: он достаточно приближен к господину Серегину и уже перенял от него многое.

Любимый Пьер! Ах, ведь я когда-то и не чаяла, что буду с ним вместе, что, подумать только, он станет моим мужем! Как ни удивительно, но этот факт поражает меня даже больше, чем наличие рядом других его жен. С этими женщинами мы воистину как сестры, и я полюбила их довольно скоро, сама себе удивляясь. Ни малейшего укола ревности не испытывала я, когда он (скорее по-братски, чем по-супружески) ласкал кого-то из них. «Сестрички» стали словно бы частью меня, и я уже не мыслила без них своего существования. И лишь иногда в моей голове возникал вопрос: а любая ли в моем положении вела бы себя столь же спокойно при подобных обстоятельствах? Впрочем, вскоре я убедилась, что наша семья далеко не одна такая. Кое с кем мы свели знакомство, и в тех семьях дела обстояли аналогичным образом – то есть не было ни ревности, ни зависти, ни обид. Все-таки, наверное, надо иметь определенный склад характера, чтобы полностью принять такой уклад. Вот же, моя тезка и первая жена Пьера не смогла остаться в нашей семье. Хотя я спокойно приняла бы ее. Уж настолько стала я здесь какая-то умиротворенная, если не сказать счастливая… Как отрадно, когда жизнь по-хорошему предсказуема, и тебе и твоей семье не грозят бедствия и болезни, когда рядом любимый супруг… Когда вокруг неисчерпаемый источник познаний и широкое поле деятельности.

Однажды наш император явился к нам для какого-то важного разговора. Причем дело у него было именно ко мне. И когда я услышала, что именно он хочет поручить, то очень воодушевилась. Взять под опеку девушек… Это звучало вдохновляюще, и я сразу представила себе несчастных сироток, которых следует сориентировать в этом мире. По правде говоря, мне давно хотелось заниматься чем-то подобным. Ведь великие дела вершились на моих глазах, и нельзя было стоять в стороне от этого. Всем вокруг кипело, развивалось и преображалось, давая ощущение того, что и мы с Петром тоже важные элементы в деле обустройства этого мира. И если супруг мой занимался вполне определенной деятельностью, то я оставалась как бы не у дел, при этом чувствуя, что так не будет продолжаться вечно. Подспудно я ждала, когда меня задействуют, и была к этому готова.

Однако, узнав подробности, я несколько растерялась. Этих девушек – целый миллион! К тому же они, как сказал господин Серегин, «кондиционированные». Я мало что поняла из его пояснений и пожелала скорее увидеть будущих подопечных.

И вот началось самое интересное… Сначала мы в два шага, как это принято у господина Серегина, перешли на его флагманский линкор «Неумолимый», а там меня провели в белый кабинет, где я, собственно, уже была – здесь мне в голову вкладывали знания об этом мире и еще кое о чем, только самое необходимое. Женщина-техник национальности серая эйджел снова надела на мою голову блестящий шлем, и… обучение «мертвому языку» началось. Процесс оказался довольно захватывающим: в состоянии полусна я слышала внутри своего мозга слова и видела образы; все казалось каким-то сумбуром, но по пробуждении я с восторгом обнаружила, что могу говорить на латыни! Это меня так взбодрило, что я сразу принялась произносить фразы, как бы разговаривая сама с собой. Латынь лилась из меня легко, почти как родной язык, и все тонкости произношения давались без всякого труда.

Ну а потом меня одели в униформу. Она представляла собой белое платье до колен крайне непривычного фасона – оно облегало фигуру точно футляр, повторяя все ее изгибы. В зеркале я очень понравилась себе в таком виде, однако для полной гармонии чего-то не хватало. Задумчиво я провела рукой по волосам, собранным в пучок на затылке – и мне тут же была выдана такая же белая шляпка с небольшими полями (похожая скорее на панаму, однако выглядящая не столь легкомысленно).

И вот он – тот момент, когда я должна узреть своих будущих подопечных. На так называемый «колонизационный транспорт» меня провел сам Серегин. С ним же мы прошли по внутренностям этого ковчега… И вот тут-то мне впервые стало не по себе. Нутро этого циклопического сооружения, ничуть не похожего на обычный корабль, было поделено на обширные секции, и каждая из них состояла из полок, на которых, точно вещи на складе, в прозрачных ящиках лежали голые девушки. Девушки имели вполне обычную европейскую внешность, но головы их – темные, светлые, рыжие – у всех без исключения были коротко острижены, как у солдат-новобранцев, и это производило на меня гнетущее впечатление, точно они переболели тифом…

И тут же сновали немногочисленные другие девушки, уже бодрствующие – похожие на этих, тоже стриженые, но уже одетые в серо-голубые балахоны и такого же цвета чудные головные уборы, похожие на турецкие фески. Они снимали эти прозрачные ящики с полок и грузили их на самодвижущиеся транспортные тележки, как сказал господин Серегин, для того, чтобы отвезти к месту пробуждения. Очевидно, это были местные лекари, или, как говорят в будущих мирах, медперсонал.

Господин Серегин все это время находился если не рядом, то поблизости. Он с кем-то встречался, разговаривал, но я, поглощенная увиденным, не вникала в его дела. И в какой-то момент он тихо сказал мне на ухо: «Я вас оставляю, осваивайтесь со своим контингентом, желаю удачи!», – и ушел, то есть исчез. И мне сразу стало еще более неуютно, однако решимость никуда не делась.

Здесь еще присутствовал так называемый «врач» – это был бледнокожий гладко выбритый мужчина с карими глазами, по имени Карон Гиганий – я поняла, что он тоже член команды этого «транспорта», он-то и руководил процессом пробуждения колонисток. Перед уходом господин Серегин велел ему слушаться меня, поэтому он то и дело появлялся рядом и смотрел в ожидании каких-либо распоряжений. Но я, по правде сказать, немного робела. А этот «врач» проявлял весьма бурную деятельность, командуя подчиненным ему медперсоналом. Правда, мне не вполне удавалось расслышать его речь. Как я поняла, стояла задача разбудить всех этих несчастных, весь этот миллион – и вот как раз этим они и занимались… А мне оставалось пока лишь наблюдать со стороны.

Девушки просыпались, вяло выбирались из своих ящиков, брали из специальных шкафов балахоны разных цветов, медленно, как сомнамбулы, одевались и выходили в коридор, направляясь в своеобразный накопитель, откуда их должны были отправить на земную твердь. Но не все из них выходили из медицинского блока. Карон Гиганий, оглядывая просыпающихся цепким взглядом, указывал на некоторых своим длинным перстом – и «медички» без малейших признаков душевного участия брали тех под руки и усаживали в сторонке на корточки. Острое чувство сострадания поднялось во мне, когда я поняла, почему такое происходит – девушки были явно дезориентированы, словно бы не до конца проснувшись. Они шатались и не могли стоять на ногах, а некоторым даже не удавалось удержать голову, в то время как подавляющее большинство проснувшихся двигались хоть и медленно, но довольно уверенно.

Естественно, я поинтересовалась у «врача», что он собирается делать с этими, сидящими у стенки. Почтительно склонив голову, он спокойным тоном пояснил: «Это – некондиция, госпожа моя Екатерина. Это подлежит утилизации».

Я едва не воскликнула: «В каком смысле – утилизации⁈», но тут же меня ослепила чудовищная догадка. Этих бедняжек собирались попросту уничтожить! «Некондиция»… Меня явственно передернуло. Я смотрела в глаза Карону Гиганию, и не видела в них ни малейшего оттенка каких-либо эмоций. Патетические восклицания были бессмысленны. Но что мне нужно было делать в такой ситуации⁈ Спорить с ним? Задавать вопросы? Почему-то казалось, что все это совершенно бесполезно.

– Значит, так, – сказала я. – Никакой утилизации не будет.

Он два раза моргнул, глаза его по-прежнему ничего не выражали.

– Как скажете, госпожа Екатерина. Я делаю свою работу, – произнес он.

Я больше не могла выносить его бездушного взгляда, и отвернулась, продолжая наблюдать за деловитой суетой. И моя наблюдательность отметила множество моментов – каких-то неправильных, даже, я бы сказала, неправдоподобных… У просыпающихся девушек выход из долгого сна не вызывал никаких чувств. Они не приветствовали друг друга, не разговаривали, не улыбались. Даже не потягивались… Они были похожи на движущихся кукол. И болью наполнялось мое сердце при виде того, как они, прекрасные и беззащитные в своей наготе, словно подчиняясь неслышимому ритму, неспешной струйкой, одна за другой, вытекают за дверь. Собственно, и образ действий «медичек» выглядел столь же монотонно-бесчувственным. Был во всем этом какой-то чудовищный, неестественный, нечеловеческий порядок. Во мне росло напряжение. Я совершенно не ожидала такого, предполагая, что будущие подопечные будут проявлять хотя бы малейшие признаки живости. Решимость и воодушевление таяли… Я ощущала себя крайне неуверенно, словно была здесь совершенно лишним человеком, вносящим дисгармонию в бездушный отработанный порядок.

То и дело я бросала взгляды туда, где на полу, у блестящей стены, сидели и лежали забракованные девушки. Одна из них, обхватив колени руками, качалась из стороны в сторону. Другая пыталась приподнять голову, судорожно, словно через силу, открывая рот; голова всякий раз падала обратно. Третья, опершись спиной о стену, царапала пальцами по полу. Я слышала, как кто-то из них тихо постанывает, кто-то тяжело дышит. Ах, мое сердце просто разрывалось от этого! Душа холодела, по телу полз ледяной озноб. Все во мне взывало броситься к этим несчастным и оказать посильную помощь. Но этот мертвенно-четкий порядок гипнотически влиял на меня, заставляя оставаться на месте. Не имея представления, что сделать, чтобы выйти из этого состояния, я с тоской понимала, что погружаюсь в пучину бессилия…

И тут все изменилось. В помещение медицинского центра буквально ворвался господин Серегин, грозный, как воплощение ангела мщения с сияющим нимбом над головой, а следом так же быстро вошла Ее Величество Елизавета Дмитриевна, тоже настроенная очень решительно. В то время как гнев императора был, можно сказать, холоден, глаза императрицы горели азартом, озаряя все вокруг теплом и прогоняя мое оцепенение. Как же я была счастлива, что эти двое появились так вовремя!

Все закрутилось очень быстро. Император поговорил с «врачом» (тот сказал ему примерно то же, что и мне), мрачно кивнул – и… господин Гиганий застыл точно статуя, в той позе, в которой стоял. Затем появилась проказница Лилия (с ней я была уже немного знакома). Ее разговор с господином Серегиным я внимательно слушала, после чего вздохнула с облегчением: девушками займутся, не дадут им быть «утилизированными». И точно: вскоре раскрылся проход в другой мир, и оттуда появились проворные санитарки из остроухих – они очень бережно и даже ласково подняли девиц на ноги и увели. Госпожа императрица приобняла меня и шепнула: «Все будет хорошо!», после чего меня значительно отпустило.

Тем временем юные создания продолжали пробуждаться. Я подумала, что тут нужен кто-то, кто смог бы заменить «врача», помогая процессу выхода из сна так, чтобы все прошло без плохих последствий. Разумеется, император подумал то же самое, и вскоре врач появился. Это был тоже латинянин, но из числа Верных нашего императора. Как же приятно было увидеть такой близкий и знакомый образ: белый халат, медицинский чемоданчик и живые, внимательные человеческие глаза. Было видно, что к пробуждающимся колонисткам он относится как к живым людям, а не механическим куклам. Впрочем, любой другой человек просто не мог бы стать Верным господина Серегина.

Он тут же принялся за дело. А мне не давали покоя слова Лилии о «зомби»: она сказала, что вернуть этих девушек нормальной жизни будет очень трудно. Собственно, сей термин был для меня относительно новый (как и множество других слов, которые я узнала только когда переселилась в этот мир). Так обычно называли мертвецов, которые ведут себя как живые. Так вот почему пробудившиеся девушки с «транспорта» ведут себя так, словно ими управляет неведомая сила, а не собственная воля… И вправду, все выглядело довольно печально. Невозможно вообразить, каково это, когда людей лишают собственной воли, заставляя выполнять лишь то, что предписано свыше… Конечно, я не могла сдержаться и для уточнения спросила у господина Серегина о «живых зомби», как их назвала маленькая богиня. И получила довольно исчерпывающий ответ, весьма обрадовавший меня. У этих девушек (которыми уже не быть колонистками) остались зачатки души! В отличие от того же «врача» и прочих из команды «транспорта». А это значит, подумала я, что эти зачатки можно успешно развить, применяя любовь и чуткость – так, как заботой и кропотливым уходом удается спасти и вырастить в чудесный куст хрупкий чахнущий росток экзотического комнатного цветка. И я была готова приложить к этому все душевные силы.

Меня лишь заботило, справлюсь ли я со всем этим одна. Но Елизавета Дмитриевна чрезвычайно ободрила меня, сказав, что отныне главная ответственность за этих девушек лежит на ней, а я становлюсь ее первой помощницей и правой рукой. Еще она добавила, что на первых порах потребуется участие двух мощных магов из команды господина Серегина, а также Лилии. Эти трое должны, как она выразилась, «расколдовать» несчастных девушек-колонисток. Было очевидно, что процесс предстоит сложный, и в его успехе нельзя быть уверенными полностью. Но мне так хотелось верить, что у нас все получится!

Потом я еще немного побеседовала с императрицей, которая очень решительно и энергично взялась за дело. На мой робкий вопрос, предусмотрено ли для этих девиц продолжение рода, Елизавета Дмитриевна, хмыкнув, ответила, что, конечно, предусмотрено, но не так, как представляется большинству.

– Кстати, отлично, что напомнила! – вдруг оживилась она и подозвала к себе одну из «медичек».

– Я вас слушаю, госпожа моя Елизавета, – сказала та, склонив голову; в ее пустых глазах отражалась лишь готовность выполнить распоряжение, и ничего больше.

– Принеси-ка мне этот, как он у вас называется… – Она немного замялась, перебирая в воздухе пальцами, – в общем, один контейнер с генетическим материалом из имеющегося у вас банка спермы.

Девушка кивнула, куда-то вышла.

Мои щеки заливал румянец. И не только «неприличное слово» было тому причиной, но и потрясение от нового ужасающего факта. Так, выходит, этим несчастным не полагалось даже естественное размножение⁈ Их заведомо лишили всех дарованных Всевышним радостей, связанных с зачатием детей? Просто немыслимо…

Вскоре «медичка» принесла довольно объемистый ящик с ручкой, как у саквояжа. Императрица поставила его на свободный стол, нажала какие-то потайные кнопки – и тот раскрылся, явив нашему взору множество запечатанных маленьких пробирок, установленных в небольшой внутренней полости. Очевидно, все это хранилось в условиях глубокой заморозки, потому что из ящичка пошел пар.

Елизавета Дмитриевна брезгливо поморщилась и, закрывая чемоданчик, решительно произнесла:

– В топку конвертера эту протухшую болтушку. Нам нужна хорошая наследственность, внедренная естественным путем в крепких семьях, и чтобы все сопровождалось радостью и любовью. А если дело дойдет до искусственного оплодотворения, то генетический материал следует брать от наших Верных, которые есть лучшие представители человечества, а не от неизвестно кого. Все будет хорошо, милая Катиш, мы еще увидим, как эти девушки радуются жизни, и услышим их смех.

Вот так и началась наша совместная работа с госпожой Елизаветой. Я убедилась, что императрица – человек большой души, энтузиаст в том, что касается благих дел во славу Империи, кроме того, труженица и отличный организатор. Мы с ней прекрасно сработались и обе верим, что все у нас получится.

19 января 1995 года, 14:35 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Отоспаться по-настоящему мне так и не удалось: выяснилось, что рано утром украинский президент Кучма, устав озираться и вздрагивать от каждого шороха, сел в свой самолет и огородами рванул… нет, не в Германию к Гельмуту Колю, а в Москву, по старой привычке искать заступничества и покровительства у тамошних набольших людей. Но царь Борис его не принял, сказавшись больным, и тогда (добрые люди подсказали) пан Кучма, склонив голову, побрел к набольшему на Москве боярину, то есть к премьер-министру Евгению Примакову.

А тот сразу же по коммуникационному планшету позвонил мне и сообщил об этой встрече. Мол, прется с визитом такая тля, что ни в сказке сказать, ни пером описать. О том, что за клоака эта Украина, Евгений Максимович знает по долгу службы на прежней должности директора СВР, а потому лезть в дела Незалежной собственноручно не собирается. И в самой России хлопот полон рот от края и до края, и это если не считать притушенной, но еще до конца не замиренной Чечни. Спасибо господам Ельцину, Гайдару и Черномырдину (в основном), которые нахозяйствовали так, что последствия их деятельности в самом узком месте с разбегу не перепрыгнешь.

Встреча должна была состояться в самое ближайшее время, поэтому я вскочил, умылся, побрился, сказал сестренкам несколько одобряющих слов (это дело никогда не лишнее) и рванул на исходную позицию в своих императорских апартаментах на «Неумолимом». Рион – это мой походный дом, место уюта и тепла, а вот делами следует заниматься только из официального присутственного места. И успел вовремя: в раскрытом просмотровом окне было видно, как незваный визитер идет по коридору. Без неуместной в такой момент свиты из подхалимов и лизоблюдов, готовых подхватить упавший со стола кусок (металлургический завод или хотя бы шоколадную фабрику) выглядел пан Кучма унижено и оскорбленно. Ну просто душераздирающее зрелище.

Но меня на жалость таким сиротским видом не проймешь. Истинным Взглядом видно, что пан Кучма является неплохим хозяйственником, но и только. Оторвавшись от советского фундамента, он поплыл по мутным националистическим волнам незалежности и доплавался до того, что полностью потерял ориентировку в пространстве. Это в его многовекторное президентство был заложен фундамент и первого, и второго майданов, и его грязная книжонка «Украина не Россия» сыграла в этом деле далеко не последнюю роль. Однако сейчас все пошло таким образом, что из-под ног у пока еще украинского президента стала уходить точка опоры, и они, болтаясь, повисли в воздухе. Нет больше Коллективного Запада как такового: Америка сменила вектор и перекрасилась в цвета рузвельтовской политики Нового Курса, Европа трясется от ужаса, что однажды и до нее дойдут руки, а в России после весьма страшных событий новогодней ночи Борис Ельцин совершенно отстранился от дел, перепоручив их человеку с пугающим просоветским анамнезом. А потом случилось самое страшное: независимость Крыма и ликвидация прибалтийских и молдавской самодеятельных республик. Раз-два – и нет больше «молодых демократий», а их элиты оказались оформлены по первой категории. Однако если бы не это, пан Кучма сейчас бы не брел по коридору, едва переставляя ноги, а сидел бы в своем президентском кресле, вцепившись в него, как обезьяна в ветку.

И вот и дверь в премьерский кабинет, пан президент входит, Евгений Примаков кивком показывает, что видит визитера, и тут я превращаю просмотровое окно в полноценный портал.

– Добрый день, господа, – приветствую я присутствующих. – Очень рад, что сегодня все сложилось именно так, как есть, а не иначе.