Текст книги "Год 2000-й. Перелом эпох (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Соавторы: Юлия Маркова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

– Да, есть такое дело, – хмыкнул мой собеседник, не вдаваясь в подробности. – Кстати, если вы еще не знаете, у наших заклятых американских партнеров тоже случилось чрезвычайное происшествие национального масштаба. Примерно в то же время, когда вы проводили свою манифестацию, в Вашингтоне из своей спальни в пропала супруга Билла Клинтона Хиллари, а вместо нее неизвестно откуда появился высушенный до мумифицированности труп какой-то столетней старухи. Скажите, это тоже как-то связано с вашим делом?

– Разумеется, – кивнул я. – То, что Хиллари Клинтон носила в себе демона, а может, и не одного, нам стало известно уже в мире девяносто пятого года. При попытке ареста этой стервы демон попытался сбежать не прощаясь, но не смог, потому что сросся с реципиенткой до полной нераздельности.

– И что было дальше? – поинтересовался Владимир Путин.

– Для демона смертельной оказалось даже встреча с Адептом Хаоса, – ответил я. – Как только моя напарница Кобра и наша деммская графиня Зул бин Шаб оказались в одном помещении с Хиллари Клинтон, душу которой подменил тот самый демон, последовала бурная реакция контакта Хаоса и Тьмы, в ходе которой энергооболочки потусторонней сущности разорвались, и она, чтобы продлить существование, стала тянуть жизненную энергию из реципиентки. В результате, когда все закончилось, мы имели на руках мумифицированный труп древней старушки, похожей на самку горлума. Свет и Тьма реагируют еще энергичнее. Так что выразьте старине Билли соболезнование в стиле «как тебя угораздило так жениться, болезный?» и передайте, чтобы сделали трупу «старушки» анализ ДНК, результат их премного удивит.

– Хорошо, я так и сделаю, – кивнул мой собеседник и, немного помедлив, произнес: – Сергей (товарищ Иванов) сказал мне, что в мирах восемьдесят пятого и девяносто первого года вы расследовали дело Горбачева. Я давно хотел у вас спросить – он кто, просто дурак или предатель?

– В мире восемьдесят пятого года Горбачев просто дурак, а в девяносто первом уже предатель, – сказал я. – Не было у него мечты прийти к высшей власти и разрушить собственную страну, а было наполеоновское стремление поделаться великим реформатором, который выведет Страну Советов из тупика Застоя и направит к светлому будущему. Однако дьявол кроется в деталях, в частности, в том компромате, который на его Раису да и на него самого нарыла одна из западных разведок. Если бы эти сведения стали достоянием гласности, то сума, тюрьма, а может, и мазок зеленкой на лоб были неизбежны. Вот так бывает, когда своих у нас боятся больше, чем чужих. Впрочем… А не хотите лично послушать обоих Горбачевых под заклинанием Муки Совести? Заодно запомните типаж – потом в работе пригодится, чтобы отгонять от себя разных дураков, прожектеров и людей с нечистой совестью. Вам лично они могут не врать, но грешки за душой – это знак профнепригодности.

Не долго думая, Владимир Владимирович согласился. Ну что ж, теперь надо дать команду достать обоих меченых иуд из стасиса и приготовить к собеседованию.

8 февраля 1995 года, 10:55 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», сектор службы безопасности, комната для допросов

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Пока двоих месье Горбачевых размораживали и готовили к употреблению, мы с Владимиром Владимировичем не спеша прогулялись по «Неумолимому»: мой будущий партнер и сосед с фланга должен иметь представление о границах моей неограниченной мощи и о том, какие отношения между людьми практикуются в нашем обществе, а также из кого это общество состоит. И так, отчасти кругами, отчасти зигзагами, мы пришли в сектор Службы безопасности, где я представил Путину Бригитту Бергман-старшую. А тут и месье Горбачевы созрели для задушевной беседы – сидят на высоких, вроде барных, стульях для подследственных, скованные параличом до пояса, чтобы, значит, не могли вскочить и начать метаться, будто бабуины по клетке.

– Итак, уродцы, – сказал я Меченым Иудам, – сегодня вы выиграли приз – очную ставку в настоящей Галактической Службе безопасности, а внимать вам будет человек, которому и предстоит разгребать наваленное вами дерьмо. Мне все ваши подвиги и преступления уже известны, но сегодня вам предстоит выступить на бис перед новым благодарным зрителем. Товарищ Бергман, начинайте!

Тогда же и там же

Михаил Горбачев, он же Миша Меченый, он же Горби, он же Пятнистая Иуда

Я был в аду. Все бабушкины байки, что она рассказывала когда-то очень давно, оказались правдой…

«Боженька накажет», «Бог все видит» – так моя бабка, худенькая старушка в платочке, говорила нам, своим внукам, когда сердилась за озорство. Мы тогда посмеивались, будучи пионерами, а следовательно, атеистами. Хоть и боролась молодая советская власть с церковью, а из крестьян было ничем не выбить веру в своего боженьку. Тайком все они, старики, верили, иконы в углу держали, молились украдкой. Мы же бога не боялись. Какой еще рай, какой ад? Как можно быть такими отсталыми, чтобы принимать всерьез эту чепуху?

Но в аду я побывал… и теперь точно знаю, что он есть. И вверг меня туда вовсе не боженька. Боженьку я даже не видел… Все это сделал со мной тот ужасный всемогущий господин Серегин, что пришел невесть откуда – теперь-то я догадываюсь, что сам Бог просто не захотел марать руки о такую мразь, как я…

Я оказался там мгновенно и неожиданно, осознавая при этом, что даже не умер, ведь меня никто не убивал. И там, в аду, все было точно так, как рассказывала бабка. Впрочем, нет – намного страшнее… Вряд ли можно даже найти слова, чтобы описать это место. Любые описания не передадут и сотой доли ужаса, тоски и безысходности, что испытал я там.

Не было никакого пути в ад. То есть я не шел туда, не падал и не летел (впрочем, бабка никогда и не употребляла подобные глаголы, говоря, что «туда не приходят, а просто попадают, дурья ты голова!»). Ад, можно сказать, обрушился на меня – и был он подобен многократно усиленному ночному кошмару. Но ощущался, однако, совсем не так, как кошмар, ибо я полностью осознавал себя, все помнил. Ад был… реалистичен. Со всеми звуками, запахами. Кругом пламя и жар, кипящие котлы, мускулистые черные трехметровые черти с горящими красным светом глазами и с вилами в волосатых руках. Вопли, стоны, истерический хохот… И – да, тот самый «скрежет зубовный», один звук которого вызывает невыносимые муки… Там пахло серой и горелой плотью, гнилью и экскрементами. И запах этот был густой, почти осязаемый. Словно здесь осело все зловоние, во все века существовавшее в мире живых.

Я трепетал. Трепетал и жаждал спасения. Но именно здесь, в аду, ко мне вдруг пришло отчетливое, но запоздалое понимание, что Бог есть. Это было так, словно мне открылись врата Истины: так, наверное, бывает со всеми, кто переступил черту между жизнью и смертью. Очевидно, примерно это имела в виду бабка под словом «откровение». Я понял: Бог есть, Он везде, весь наш мир у него на ладони, всех он слышит, и ни одна судьба человеческая не остается без Его внимания. Но есть только одно место, где Его нет. Это ад – вот этот самый. И значит, бесполезно сейчас в чем-то раскаиваться, просить помощи и прощения – Он не услышит меня. Для всех тех, кто попал сюда до меня и попадет после, уже не будет никакого пересмотра приговора. Вечные муки… Вечные!

Я содрогался. Я кричал и плакал, к кому-то взывал, униженно скулил, повторяя что-то глупое и бессмысленное: «Нет! Нет! Этого не может быть! Вы не имеете права! Выпустите меня отсюда!». Я то и дело падал – и поверхность ада, кишащая отвратительными червями, тут же начинала засасывать меня с алчным хлюпаньем. И тогда я резво вставал и шел дальше – сквозь лязг, скрежет, вопли, дым и огонь. Я взвизгивал, ощущая, как лижут меня языки пламени, чувствовал тычки вилами в бока, слышал глумливые шутки чертей. Я видел собственное тело – голое, дряблое, безобразное, покрытое язвами и дрожащее от ужаса и безнадежности. Но при этом мистическим образом понимал, что это не совсем тело… На самом деле это была моя душа. И душа все прекрасно понимала – это было ее наказание. Заслуженное наказание.

Я бродил там долго. Я получал от чертей подножки, пинки и затрещины. Я шел, понимая, что из этого места нет выхода. Я испытывал страдания, невообразимые для любого живого. И если живой человек, чувствуя невыносимую боль, может просто лишить себя жизни, чтобы не терпеть ее, то тут и так все были мертвые! Все – и те, что варились в огромных котлах, и те, что висели на раскаленных цепях. Они были мертвы, но их бессмертные души страдали! Лица грешников были перекошены, напоминая злые карикатуры. О, как они страдали! И моя душа тоже душа мучилась среди этого жара и огня, и вопли ее сливались с общей скорбной какофонией. А если вспомнить бабкины слова, что самоубийство – смертный грех, то получается, что смерть не избавляет от мучений, а только усиливает их, делая нескончаемыми. Страшное открытие…

А самым мучительным было то, что я понимал, почему я здесь – как понимали это и все остальные присутствующие тут грешники. Я был взяточником. Я был предателем. Я был трусом. Я был величайшим подлецом в истории нашей страны. Я погубил ее, эту страну. Я ее убил.

Я – убийца. Не какой-нибудь уголовник с ножичком, режущий горло за золотые цацки. Не душил я людей, не резал, не вешал и не топил. Но мое злодеяние – теперь я понял окончательно – сделало меня ненавидимым миллионами людей! Я хуже, чем самый жестокий из этих убийц, которые так громко вопят в котлах. Что же уготовано мне? Черти не торопятся сажать меня к остальным. Наверное, они приготовили для меня особое место. Но какая разница, как именно мучиться?

Я сожалею! О Господи, я сожалею! Прости! Я молил Бога, в которого никогда не верил, зная, что мои слова не достигают Его ушей, и все же не мог не молить.

Так я бродил по мрачным тропинкам ада, сожалея и взывая к тому, кто все равно меня не услышит. Но сожалел ли я на самом деле? У меня были оправдания для всех моих поступков. Я всего лишь хотел жить со всеми в мире. Ведь люди везде одинаковые! Все хотят жить спокойно. Я только стремился к тому, чтобы все были довольны! Я желал добра… Я любил людей! Я старался для них!

И тут какой-то ритмичный звон раздался у меня в голове. Был он как-то странно нежен, и это резко контрастировало с атмосферой места, в котором я находился. И вот зазвучал голос… Это был нечеловеческий, какой-то волшебный голос, не женский и не мужской. В нем не было грозных нот. Он звучал нейтрально – он просто констатировал:

«Ты хотел величия и признания, ты хотел почестей царских. Ты думал только о себе. Ты пользовался доверием, ты искал выгоду – материальную и моральную. Ты вообразил себя особенным, равным Христу, Спасителем, способным сделать то, что другим не под силу. Тебя не интересовала цена, ты не думал при этом о других. Только ради себя самого совершил ты свой грех! Грешен ты! Грешен ты! Грешен ты!»

Повторяя последние слова, голос утихал, словно удаляясь, и я вертел головой, горячо желая, чтобы он вернулся и подсказал мне путь к спасению. Но он умолк – и снова лязг и скрежет и ужасы ада…

Но вдруг меня с огромной скоростью засосала какая-то воронка и понесла куда-то сквозь сверкающий тоннель. Ад отдалился, но ужас не оставил меня. Что-то ждало меня там, в конце этого тоннеля… Пусть, пусть что угодно, но только не ад!

Когда я вдруг обнаружил себя посреди кабинета, вполне одетым, в своих очках, в окружении людей, то далеко не сразу пришел в себя, так что даже не различал лиц присутствующих. Я все еще вздрагивал и озирался, запах серы и паленой плоти преследовал меня. При этом не было ни малейших сомнений, что я действительно побывал в Преисподней и видел наяву чертей, котлы и грешников. Счастье от того, что я снова В ЖИЗНИ, заставило меня разрыдаться. И было все равно, как это выглядит. Очки я перед этим машинально снял и положил в нагрудный карман.

Я рыдал так бурно, что меня одолела икота. Кто-то сунул мне платок, кто-то подал стакан с водой. Стакан я сразу уронил себе на колени, а платок прижал к лицу, не в силах взглянуть в глаза тех, кто был в этой комнате – а они все смотрели на меня в каком-то недобром ожидании.

– Успокойтесь, Микаэль, – услышал я знакомый холодно-равнодушный женский голос с немецким акцентом, и ощущение при этом было тоже знакомым – таким, словно мою душу просветили рентгеном. Да, это была полковник госбезопасности немка Бригитта Бергман, верная цепная сука господина Серегина. Это после ее допросов, на которых нельзя было скрыть даже малейшего фактика, я и оказался в самых глубинах ада…

– Успокойтесь, вы в безопасности, – повторила моя мучительница. – Уберите же от лица этот дурацкий платок и поглядите, кто сидит перед вами.

– Ик! – вырвалось у меня скорбное восклицание, вслед за чем я бурно высморкался. – П… простите, да… Да, я сейчас, ик!

– Вдохните глубоко и посчитайте до пяти, – снова произнесла госпожа Бергман. – А потом откройте наконец свое лицо.

Я так и сделал, то есть посчитал. Почему-то даже приятно (если можно так выразиться в данных обстоятельствах) было подчиняться команде этой властной женщины. Никто не кричал на меня, не угрожал. Я был в их руках; мне говорили, что надо делать, и я повиновался*. И раз они меня вернули из ада, значит, я им нужен? Данный факт меня немного ободрил, однако на икоту никоим образом не повлиял.

Примечание авторов: * Миша Меченый был знатный подкаблучник и латентный куколд. Просто сексуальные игры между доминирующими и субмиссивными супругами тогда еще были не в моде даже на Западе.

Я убрал платок – и…

– Ик⁈ – изумленно произнесла моя неконтролируемая диафрагма.

То, что я увидел, было настолько невероятно, что я принялся протирать платком глаза.

Но не помогло… Передо мной, прямо напротив, сидел… я сам. И точно так же пялился на меня. Он, правда, не икал, но был бледен, и его нижняя губа тряслась, что свидетельствовало о столь же сильном потрясении.

И в этот момент в комнату вошел тот, кто и вверг в меня в юдоль вечных мук (он же, очевидно, и вернул меня оттуда). Могущественный, страшный господин Серегин, император Галактики… Верный слуга Бога, его Бич и Меч… Нет, я не могу, не могу встретиться с ним взглядом! Сопровождал его худощавый мужчина неопределенного возраста и невзрачной внешности: посмотришь второй раз, и не узнаешь. Но поскольку он тут свободно разгуливает в компании Божьего Бича, это, должно быть, очень важная персона.

* * *

Господин Серегин, окинув меня и другого меня удовлетворенным взглядом, пояснил, что вытащил меня, то есть нас, из глубин ада, чтобы мы покаялись в своих прегрешениях и объяснили, как дошли до жизни такой. Вот примерно так он сказал, без всякой напускной любезности, но и без глумливости. Потом немка щелкнула пальцами, и мое тело оцепенело.

Первым должен был говорить тот, другой я. Видя, какое впечатление на меня произвела встреча с самим собой, немка невозмутимо пояснила, что этого, как она выразилась, персонажа господин Серегин подбил на взлете в восемьдесят пятом году, заменив на коммунистического ортодокса и сталиниста Григория Романова.

Ох, как он пел… Слова лились из него рекой, и становилось понятно, что он (я) не утаит ничего, вывернув перед этими людьми даже то, что сам я (он) старался никогда не вспоминать – уж слишком откровенным позором веяло от тех дел. Да, я не узнал ничего нового, однако лишний раз убедился в собственной мерзкой сущности, которая стала произрастать во мне еще с далеких детских лет. Я испытывал бесконечный стыд, слушая его (себя) – но не столько из-за отвращения к самому себе, сколько потому, что все это слышали ОНИ…. На лицах императора Галактики и его верных псов читалась насмешливая брезгливость. А я второй заливался соловьем, и все больше обнажалась наша с ним душа – гадкая, дряблая, зловонная, гниющая чудовищными язвами – именно такой я видел ее в аду… Причем во мне это было выражено в гораздо большей степени нежели в нем. И вот теперь те картины из Преисподней все отчетливей вставали передо мной по мере того, как другой я рассказывал о своих (моих) прегрешениях… Все было выложено подробно, начиная с периода детства и юности: прислуживание германским властям в период оккупации и бумага на немецком языке, которую я подписал по требованию офицера с приметным шрамом на щеке, и последующая карьера всеми правдами и неправдами из комбайнеров в Генеральные Секретари ЦК КПСС. На этом пути я никого не жалел, прибивался к сильным (Андроповский клан), топтал слабых, брал взятки и беззастенчиво пользовался служебным положением в личных целях, а также не упускал и малейшей возможности проникнуть на следующий уровень номенклатурной пирамиды. Движение вверх сделалось смыслом моей жизни, как у сперматозоида, который не думает и не сомневается, а лишь стремится вперед, к заветной цели. В каждом забеге их участвуют миллионы, а к финишу придет только один… Меня (его) подбили у той роковой черты, когда он (я) думал, что уже достиг самого высокого поста в Советском Союзе, и дальше его не ждет ничего, кроме сияния славы великого реформатора и миротворца.

И тут я особенно отчетливо понял, что между мной и им (другим мной) все же есть разница. Он еще не успел совершить наших главных преступлений. Так что наверняка его не мучали в аду…

Настала моя очередь говорить, продолжив с того места, на котором тот остановился. Понимая, что под воздействием каких-то чар не могу контролировать свои речи (как привык это делать, в чем-то лукавя, что-то утаивая или искажая), я начал буквально исповедоваться перед господином Серегиным. Я точно так же заливался соловьем, как и другой я, ужасаясь собственной откровенности и невозможности последовать рефлексу хоть на йоту приуменьшить на словах свои прегрешения.

Внимательно слушал мои излияния и гость Серегина, и лицо его при этом казалось чрезвычайно серьезным, почти окаменевшим.

Во время повествования я сам отслеживал свое превращение из дурака и труса в безнадежного грешника, осознающего свои злодеяния. Я словно бы наблюдал за собой со стороны, и адский огонь стыда вновь мучительно жег меня изнутри.

Когда началась моя трансформация? Конечно же, предпосылки были заложены изначально, с детства, когда немцы, оккупировавшие нашу территорию, казались мне вполне славными миролюбивыми людьми, желающими лишь порядка. У них были красивые улыбки и вкусные шоколадки, они так весело играли на губной гармошке…

Да, все связано… Видимо, как раз тогда ад начал вкрадчиво захватывать мою душу, даря в дальнейшем исключительную благосклонность судьбы. Именно ад поставил меня на самую высокую вершину… И поначалу все было хорошо, народ меня любил – такого молодого, красивого, с лицом живого человека, а не мумии. Потом наступил роковой восемьдесят шестой год. И вот в апреле грянуло роковое слово «Чернобыль»… Чудовищная катастрофа потрясла всю страну. А уже в ноябре состоялся саммит в Рейкьявике, который потом часто снился мне в тягостных кошмарах. Там, во время встречи с глазу на глаз Рональд Рейган выложил передо мной ворох компрометирующих документов, собранных на меня американской разведкой. Голубые глаза американского президента смотрели на меня с победным торжеством: мол, делайте, что мы скажем, мистер Горбачев, или все это станет достоянием свободной западной прессы, и тогда вам точно не усидеть в своем кресле. Переводчик там был только американский, из бывших наших, и, повторяя слова за президентом, он испытывал откровенное наслаждение моим унижением. Я же холодел и затравленно улыбался. И кивал… Кивал, глядя сквозь запотевшие очки на эти страшные бумаги, обжигающие руки… Меня загнали в угол. Все мои грешки, как оказалось, заботливо собирались и тщательно подшивались. Ни один из них не остался незамеченным.

Это был шантаж в любимом американцами стиле под дулом пистолета. Мистер Рейган, видимо, знал, как это делается, ведь много раз играл такие сцены в кино: он просто упивался ситуацией, чувствуя себя точно на экране. Он любовался собой. Он лучился дружелюбием, одновременно презирая меня. Более того – он испытывал брезгливость ко мне, такому жалкому, слабому, поверженному, ткнутому лицом в собственное дерьмо. Он просто топтался по мне, и эта его холодная улыбка была страшнее издевательского гогота…

Да, все это было именно в Рейкьявике, а не на Мальте. На Мальте в восемьдесят девятом году я встречался уже со следующим президентом Джорджем Бушем, и тогда этот солдафон относился ко мне как немецкий комендант к бургомистру оккупированного городка в стиле «принеси, подай и пошел вон». И я вновь сгорал от стыда и унижения, но быстро убедил себя, что все это делается во благо, и стыдиться, собственно, нечего. Ведь в конце концов наконец будет мир… И советские люди, возможно, еще скажут мне спасибо. Возможно… Я очень хотел тогда надеяться на это. На Западе, В Америке это «спасибо» я слышал постоянно, и оно грело мне сердце.

С момента встречи в Рейкьявике дорога в ад уже не подразумевала поворотов, свернув на один из которых, можно было потерять все, но сохранить душу от тлена. Шаг за шагом я шел к закономерному концу и вел в том же направлении свою страну. Все мои решения, на первый взгляд правильные и идеологически выдержанные, приводили только к ослаблению и разрушению основ социалистического строя. Все это происходило постепенно, поэтому народ до самого последнего ничего не понимал.

Однако году в девяностом, когда процесс полураспада был уже в разгаре, я вдруг понял, что могу не успеть соскочить с этой бешеной карусели, и тогда рушащаяся страна придавит меня своими обломками. Нужен был цивилизованный развод – без бунтующих голодных толп и новой корниловщины, неизбежной в том случае, если разное оголтелое офицерье захочет взметнуть на трон одного из авторитетных в своих кругах генералов. Вот этого я боялся больше всего, а отнюдь не мифических «новых большевиков».

Первая попытка с конфискационной денежной реформой, проведенной под флагом борьбы с нетрудовыми доходами, и последующим референдумом о сохранении СССР не удалась самым позорнейшим образом. Тупые совки, несмотря на все трудности, просто отказались расходиться по национальным квартирам. И тогда был задуман так называемый августовский путч, который должен был сразу убить нескольких зайцев. Во-первых, так можно было лишить легитимности союзные структуры, поставившие себя над законом. Во-вторых, участие в путче обезвреживало ту самую оголтелую армейскую верхушку, для которой важнее всего было защищать абстрактную Родину. В-третьих, таким образом мы выталкивали в первые ряды человека, которого в Вашингтоне назначили в мои преемники в качестве президента РСФСР, ведь это новое государство тоже было слишком велико для роли обычной страны.

И вот, когда все было уже почти сделано, пришел ужасный господин Серегин и сотворил с нами то же самое, что внезапно вернувшийся кот делает с веселящимися мышами. Цап-царап – и никто никуда не идет…

Закончив рассказ, я повернулся к своему ужасному мучителю и взмолился, чтобы меня не вышвырнули обратно в ад. Я лепетал, что все понял, раскаялся в том, что делал, и обещаю исправиться, только не надо отправлять меня в пекло преисподней! Только не это! Я вновь икал и уливался бурными слезами, давно поняв, что «блюсти лицо» перед этими людьми – занятие бессмысленное и нелепое. Я был похож на мальчика, умоляющего папку не бить его ремнем за двойку. Я был смешон и жалок, но мне было все равно. И если бы не странный паралич, прихвативший ниже пояса, я бы упал на пол и пополз к грозному вершителю судеб на коленях.

Тогда же и там же

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Бенефис двух Михаилов Меченых удался по полной программе. Товарищ Путин был впечатлен и взбодрен, как конь перед атакой. Однако то, что в самом конце под удивленные взгляды брата-близнеца выдал нам Горбачев из девяносто первого года, стало для меня настоящим откровением. То-то он был сам не свой, когда его «разморозили». Пока его тело стояло в стасисе, душа неведомым образом бродила по глубинам ада, скорее всего, по девятому кругу, где самое место таким предателям, как он. Очень интересно, однако… Я-то был уверен, что для человека период стасиса просто выпадает из жизни: это как бы моргнуть – и вдруг получить перед глазами совершенно другую картинку. Но, очевидно, остановка времени происходит только для бренной плоти, то бишь для тела. А вот жизнь бессмертной души продолжается… Интересно, для всех ли так? Мне и в голову не приходило расспрашивать о впечатлениях «размороженных», а теперь весьма, весьма любопытно…

Архангел мой, между прочим, тоже пребывал в недоумении по этому поводу, а энергооболочку можно было и не спрашивать: ад и рай – не ее специализация. Тогда я набрался храбрости и обратился напрямую к Небесному Отцу, и тот обстоятельно разъяснил мне политику своей партии по этому вопросу. Оказывается, когда тело великого грешника стоит в стасисе, его душа действительно попадает в ад, но не для отбытия приговора, а, так сказать, на ознакомительную экскурсию. Поскольку его тело еще не умерло, в списках заключенных он не значится, а потому черти не обращают на него особого внимания и не подвергают обычным для грешников мучениям. Остается только влияние местной окружающей среды, которая сама по себе является средством наказания, но это только предварительные ласки перед основными процедурами. Прелюдия, так сказать.

Интересно, что будет, если разморозить Троцкого и поспрашивать о том, каково ему было по другую сторону границы между жизнью и смертью? Или нет… Троцкий периода переговоров в Бресте только планировал свои преступления. Вот если бы заполучить Троцкого времен Гражданской войны, когда крови на нем было уже почти как на Гитлере, тогда совсем другое дело! Однако где ж его возьмешь? Эх, ничего не поделаешь, да и, по правде говоря, рациональной пользы из этого все равно не извлечь. Так что ни к чему это излишнее любопытство. Свидетельства месье Горбачева-старшего вполне достаточно.

– Ладно, – махнул я рукой, глядя на плачущего Горбачева, который выглядел столь ничтожно, что праведный гнев во мне давно утих и уступил место брезгливой жалости. – Хоть раскаяние твое не совсем искренне, мы еще подумаем, что с тобой сделать, а пока пойдешь размышлять о своем поведении в самую обыкновенную камеру, правда, без пауков и мокриц – не завезли их еще к нам на «Неумолимый». И все на этом. Товарищ Бергман, распорядитесь увести подследственных.

9 февраля 1995 года, 09:05 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Дело полковника Буданова точно в срок закончилось тем, чем и ожидалось. Ни Мобилизация, ни Святой Мир никоим образом не повлияли на поведение командира сто шестидесятого гвардейского танкового полка. Мобилизованным он был и до нашей манифестации, а последствия трех контузий и ненависть к чеченцам как таковым, взращенная двумя кровопролитными войнами, не имеют отношения к потусторонним негативным сущностям. Свистя трубой, чердак у героического полковника отъехал в сторону по абсолютно естественным исконно-посконным причинам.

Поэтому события развивались по колее, накатанной в Основном Потоке: Эльза Кунгаева была похищена и доставлена в командирскую палатку, только до изнасилования и тем более до убийства мы дело доводить не стали. Едва только возбужденный самец обозначил свои намерения, как в полутемное прокуренное пространство, освещенное одной тусклой лампочкой, питавшейся от отчаянно трещащего бензинового генератора, шагнули мы с Коброй, а также сопровождавшие нас товарищ Иванов и генерал Трошев, как представители законных российских властей. При этом мой внутренний архангел находился в состоянии холодной ярости, и от сияния наших атрибутов в палатке сразу стало светло, как в солнечный полдень.

Снаружи операцию прикрывали вооруженные парализаторами первопризывные амазонки из моей личной эскорт-гвардии. Женская солидарность для этих особ – дело святое, и бабуинов, которые думают тем, что у них болтается внизу живота, они ненавидят люто. Но так как я запретил кого-либо убивать, в руках амазонки держат парализаторы. Дело может обернуться по-всякому, потому что Буданова подчиненные одновременно и обожают, и боятся, ведь никому неизвестно, что может взбрести в голову этому трижды контуженному, да еще и кандидату мастера спорта по самбо.

Увидев нежданных визитеров, Буданов отскочил от девушки и схватился за пистолет (точнее, попытался схватиться), но я усилием мысли завернул его руку за спину. Это было гораздо проще, чем вывернуть его же наизнанку. А ведь, посмотрев на полковника Истинным Взглядом, я был готов и на это. Сущности Защитника Отечества и дикого зверя уживаются в нем вполне органично. И такие случаи тоже бывают, а не только сочетание гения и злодейства.

Тем временем Кобра подошла к Эльзе Кунгаевой, взяла за подбородок, вздернув его вверх, и внимательно посмотрела в глаза жертве маньяка.

– Нет, – решительно сказала Гроза Драконов, – эта девушка не снайпер и вообще не боец. На ней нет крови, так что я беру ее под свою защиту.

Со стороны Кобра и чеченка смотрелись как два зеркальных отражения – старшая сестра и младшая. Своим Истинным Взглядом я подтвердил сведения Кобры, после чего провозгласил:

– И в самом деле на ней нет крови русских солдат или кого-нибудь еще, поэтому, как защитник всех слабых и обиженных, я тоже беру ее под защиту.

– А с этим что делать? – с презрительной усмешкой спросил товарищ Иванов, кивком головы указав на полковника Буданова, побледневшего, как финская бумага.

Тот уже понял, что за люди заглянули к нему на огонек, и животное возбуждение сменилось в нем беспредельным ужасом. В бою полковник был храбр до полного отсутствия страха смерти: там был шанс за счет точного расчета, дерзости и везения не просто выжить, но и одержать победу, разгромить врага и погнать прочь, ступая по трупам побежденных. Убитых чеченцев этот человек не считал, а вот над каждым солдатом трясся как над родным сыном. Впрочем, и у него была своя особенность, не заметная невооруженным взглядом.

– Помимо всего прочего, этот человек адреналиновый наркоман, – сказал я. – Поэтому у него будет своя епитимья, о которой мы поговорим чуть позже. А сейчас нам нужно закончить с гражданкой Кунгаевой. Эй, кто-нибудь, позовите сюда адъютанта этого ушлепка Буданова!