Текст книги "Год 2000-й. Перелом эпох (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Соавторы: Юлия Маркова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 20 страниц)

Annotation

Все произошло внезапно. Услышав зов погибающих в жестоком бою за высоту 776 российских десантников, Серегин открыл портал в этот карман, чтобы оказать им помощь, и так энергично махнул мечом-покладенцом, что не только разорвал карман, получив полноценный доступ в этот мир, но и начисто выбил его из накатанной колеи. И все это без Магической Пятерки, курения фимиамов и танцев с бубнами. А дальше – работы непочатый край. Положение если и лучше, чем в прошлом мире, то ненамного. Народ уже понял, к чему надо стремиться, а вот либеральные элиты и их заграничные хозяева будут зубами и ногтями сопротивляться движению в правильном направлении, а это значит, что Божьему Бичу есть дело по специальности.

Прочитав эту книгу, вы узнаете, какие нестандартные решения примет Серегин, чтобы вывести Россию на магистральный путь развития, выполнив задание своего Патрона сделать будущее этого мира лучше.

Год 2000-й. Перелом эпох

Часть 121

Часть 122

Часть 123

Часть 124

Год 2000-й. Перелом эпох

Часть 121

Часть 121

18 января 1995 года, 10:05 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Семнадцатое января миновало, а землетрясения в Кобе все еще не случилось. Концентрация напряжений в разломе земной коры под проливом Акаси продолжает увеличиваться; пружина взводится все туже, и когда ее сорвет, мало не покажется никому. И в Основном Потоке это землетрясение было далеко не подарком, но теперь может случиться так, что, несмотря на все противосейсмические ухищрения в архитектуре, этот город просто стряхнет с лица Земли. Если бы такое происходило на цивилизованной имперской планете, угрожаемый населенный пункт просто бы эвакуировали, чтобы избежать человеческих жертв, после чего землетрясение было бы инициировано принудительно.

Но тут времена не имперские, и уж тем более не цивилизованные, кричать: «Бегите, несчастные!» просто бессмысленно, ибо добровольно уехавших будет процентов пять, а демократические государственные мужи и такие же дамы о благополучии сограждан думают в последнюю очередь. Как там пел Шнур: «Выборы, выборы, кандидаты – люди с пониженной социальной ответственностью». Вся эта «демократия» – только о том, каких козлов в огород пускать, а каких нет. Впрочем, Япония этого мира – страна недружественная, имеющая к России территориальные претензии, и я ей ничем не обязан, кроме непосредственной помощи пострадавшим при стихийном бедствии. Другое дело – возможное землетрясение в Нефтегорске, но там до угрожающих показателей еще далеко.

Акция в Киеве ранее была отложена до завершения спасательной операции в Кобе, и теперь я в сомнениях, то ли ждать дальше, то ли форсировать события на Украине. Форсировать очень не хочется: можно наломать дров. Все же Кучма – это не прыщавый пасечник Ющенко (квинтэссенция селянской тупости) и не алчный расчетливый делец Порошенко (в девичестве Вальцман). Не зря же его с траектории прагматического союза с Россией сбивали сначала отрезанной головой гражданина Гонгадзе, а потом и первым майданом. А это само по себе показатель, ведь иные прочие сами бежали в пекло впереди паровоза. Поэтому подождем еще немного – быть может, гражданин Кучма сам придет к нам с повинной головой, и тогда судьба его будет не столь брутально жестока, как предполагалось изначально.

С одноразовым колонизационным транспортом все тоже сложилось так, что лучше не бывает. Не успел я челноком вернуться на «Неумолимый», а его псевдоличности уже просились в Единство. И еще одна тонкость. Кондиционированные рабы в качестве источника ментограмм для изготовления псевдоличностей не годятся категорически, поэтому исходные составляющие офицеров транспорта (окрещенного мной как «Кот-бегемот»), происходят из позднеимперских времен. На родную реальность рабы из машины взирали с ужасом и отвращением, будучи воспитанными при радикально ином строе, а вот у меня им даже понравилось. Одновременно с принятием страшной встречной клятвы я дал им личные имена, после чего процесс обращения завершился, и началась гуманизация.

А вот у живых членов команды перспективы не столь оптимистичные. К Птице при их обследовании я обращаться не стал, обошелся бывшими мамочками соответствующей специализации. Вердикт их был суров и бескомпромиссен: даже при полном отключении кондиционирования они навсегда останутся такими, как сейчас, ибо на протяжении не столь уж и короткой жизни кондиционирование впечаталось в саму суть их личности. Нелетальными методами такое заболевание не лечится.

Другое дело колонистки. Для патрицианок они очень молоды – от четырнадцати до двадцати пяти лет, и в колонизационный полет попали сразу после выпуска из репродукционных центров. На данный момент успели разбудить только медицинскую команду и пилотов челноков. И хоть ведут они себя пока как нечаянно оживленные куклы Барби, мои магини Разума уверены, что это вполне обратимо, стоит лишь перемешать этот контингент с уже обращенными остроухими и поверившими в лучшее будущее обитательницами репродукционных лагерей.

Кстати, одного неоримлянина в эту историю посвятить все же пришлось. Я имею в виду Конкордия Красса. Когда я рассказал этому достойному администратору о том, какой именно контингент будет жить и работать на подчиненной ему территории, он сначала ужаснулся, а потом все понял правильно. Ужаснулся он тому, что рабами после крушения Империи стали потомки патрициев, а правильно понял все остальное.

– Я отнесусь к этим женщинам как к членам своей фамилии! – пылко заявил он. – Я буду им как отец, а госпожа Валерия Конкордия станет приемной матерью.

В устах обычного неоримлянина это было бы несколько двусмысленное заявление, ибо кондиционированные рабы тоже считались членами фамилии. Однако Конкордия посчитать обычным никак нельзя. Во-первых, в его семье никогда не утилизировали и не продавали состарившихся слуг, а содержали их на пенсионе до самой смерти. Во-вторых, он мой Верный, а значит, произнося эти слова, исходил из тех понятий, что приняты в Воинском Единстве, а не в Неоримской империи. В-третьих, Истинный Взгляд сказал, что в моем собеседнике взыграла классовая патрицианская солидарность. А вот межрайонцев, то есть разночинцев, и в самом деле подпускать к колонисткам нельзя и на пушечный выстрел.

Однако на Конкордия Красса можно возложить только общие административные заботы – как об обустройстве новоприбывших, так и о том, где и что они будут строить. Для непосредственного руководства им нужен совершенно иной куратор, желательно женщина русско-советского происхождения, не лишенная руководящих талантов. А вот тут у меня все было глухо, как в танке… ровно до тех пор, пока я не вспомнил про старшую жену Петра Багратиона Екатерину Павловну, в девичестве Романову. Вот кому любое море по колено и любое дело по плечу. Однако навестить семейство Багратионов и поговорить о делах я банально не успел: едва эта мысль пришла в голову, как случилось то, что Кобра назвала «проколом».

Я ощутил, что где-то в пределах моей досягаемости бога-полководца священной оборонительной войны, но не в одном из известных мне миров, идет жестокий бой, в котором небольшое подразделение русских войск погибает под натиском многократно превосходящего врага, но не отступает и не сдается. В ноздри ударил острый запах сгоревшего пороха и тротила, уши услышали грохот взрывов, посвист пуль и трескотню перестрелки, потом занавес перед глазами раздернулся – и я увидел картину ночного* боя во всей ее полноте.

Примечание авторов: * бой за высоту 776 начался в четыре часа пополудни, за час сорок пять минут до заката, и продолжался до пяти часов утра, когда во тьме только-только становится видна линия горизонта. Дополнительно ситуация осложнялась новолунием: месяц примерно в фазе одной пятой взошел в четыре часа утра, когда исход боя был уже предрешен.

«Бой за высоту семьсот семьдесят шесть, – прокомментировала энергооболочка. – местное время: двадцать девятое февраля двухтысячного года двадцать часов семнадцать минут. Шестая рота второго батальона сто четвертого парашютно-десантного полка семьдесят шестой Псковской дивизии ВДВ против банд Басаева, Хоттаба, Идриса и иных отморозков, общей численностью от полутора до двух тысяч штыков. Участники бандформирований пробивают себе выход из мышеловки Аргунского ущелья, а российские десантники имеют приказ их не пропускать. Смотри, Серегин, оно все твое, осталось только протянуть руку и взять».

Энергооболочка права. Если я приложу не особо большое волевое усилие, то смогу прорвать барьер и превратить просмотровое окно в полноценный портал. А там – кто не спрятался, я не виноват. На случай внезапного осложнения обстановки в любом из данных мне миров в ангарах «Неумолимого» в минутной готовности к вылету дежурят эскадрон «Шершней», уже погруженный в «Святогор», и пара «Каракуртов», а через полчаса с момента получения приказа готова выступить дежурная бригада штурмовой пехоты. И неважно, что это всего лишь карман – в любом случае делать надо то, что велит совесть. Все прочее неважно, ведь российским десантникам там срочно требуется моя помощь.

– Дежурным подразделениям боевая тревога! – передал я по каналу Воинского Единства. – Вылет на задание через портал. В только что открытом мной мире, где еще отсутствует орбитальная сканирующая сеть, нашим, бьющимся в окружении жестоких врагов, требуется экстренная помощь и поддержка.

Мгновенный отклик, подтверждающий, что команда понята и принята к исполнению – и вот уже «Святогор» с «Шершнями» и оба дежурных «Каракурта» оторвались от палубы ангаров, втянули в брюхо посадочные лапы-опоры и зависли в воздухе в ожидании открытия порталов. Пора!

Порталы, что удивительно, открылись как бы сами собой – мне осталось только бросить на высоту «семьсот семьдесят шесть» заклинание Поддержки и наблюдать за тем, как работает идеально отлаженная военная машина, в которой каждый солдат-Верный знает не только свой маневр, но и его смысл. Пока «Святогор» выпускал из необъятного брюха стаю «Шершней», тот «Каракурт», что был в плазменном обвесе, отвесил полный залп по тому месту, где его сканеры засекли плотную концентрацию сил противника.

В ночной тьме это было особенно феерическое зрелище. Прорезая низкие облака, плазменные заряды подсветили их так, что, казалось, само небо раскалилось добела. На несколько секунд стало светло, как в летний солнечный полдень, потом ослепляюще-яркие клубки огня вырвались на всеобщее обозрение, залив все вокруг неистовым светом Первого Дня Творения, последовал удар и счетверенный взрыв суммарной силой в две килотонны, вспышка которого была видна на десятки километров вокруг. Удар был уничтожающе точен, и несколько сотен боевиков разом прекратили свое земное существование, вознесшись горячим пеплом прямо ко входу в чертоги ангела смерти Азраила. Учитесь, как надо работать, мои злобные девочки: в ложементе первого пилота мой соотечественник и почти современник, маг Огня (и прочая, прочая, прочая), капитан Андрей Зотов.

И, будто отозвавшись на это буйство первозданных сил, в окружающем Мироздании что-то треснуло и хрустнуло, и я с удивлением понял, что порвал карман, и не только получил в тот мир полноценный доступ, но и выбил его из Основного Потока. Ну, честное слово, ничего не сделал, только заглянул в немного приоткрытую дверь – и вдруг такое. И тут я вспомнил: энергооболочка говорила, что прорывавшуюся из Аргунского ущелья бандитскую группировку возглавляли такие одиозные особи, как Басаев и Хаттаб. Именно в них целил и попал товарищ Зотов. Рядовых боевиков можно снимать с карты сотнями, от этого история не поменяется, зато главари – это совсем другое дело. Сколько раз того же Басаева зажимали в угол, но он умудрялся выскочить из захвата будто намыленный. Но против лома, то есть залпа «Каракурта» в плазменном обвесе, приемов в этом мире еще просто не придумали. Принимаем спонтанное и немного сумбурное начало кампании как данность, и работаем с этого места дальше.

И вот ведь еще какая штука. Дима-Колдун говорил, что канал, ни шатко ни валко наполняющийся энергией, ведет куда-то в конец девяносто восьмого – начало девяносто девятого года, а тут вдруг я пинком распахиваю дверь в самый конец февраля двухтысячного. Ельцин уже ушел, Путин пока находится в статусе Исполняющего Обязанности, Вторая Чеченская пошла на перелом, но победы в ней пока не видно даже на горизонте. Главные темы экономики: деревянный неконвертируемый и стремительно обесценивающийся рубль, а также выплаты по иностранным кредитам, по мнению большинства экономистов, способные вызвать еще один дефолт. Что касается политической жизни, то там перелом наметился, но еще не осуществился.

В правительстве рыла пока все те же, что были и при Ельцине, а в Думе… в Думе после последних выборов все неоднозначно. Очевидным является только сокрушительное поражение либеральных сил. В результате расклад такой: в миноритариях ходят «Яблоко», ЛДПР и СПС, а на вершине политической пирамиды – КПРФ (имитация коммунистической партии из красной резины со вкусом марксизма), Единство и блок «Отечество – вся Россия», возглавляемый Евгением Примаковым. И уже за широкой спиной академика скромно прячутся такие бесы либеральной демократии, как Лужков и Яковлев. Идейная ОВРовщина, имплантированная в правящую партию, потом еще долго будет икаться России и ее народу. И все это от того, что все знают, кто виноват (Ельцин и компания), но никому не известно, что делать, чтобы исправить положение.

При этом, как сообщает энергооболочка, самое отстойное либерастье («Яблоко») и их западные покровители уверены в том, что «по уровню наглости манипулирования общественным сознанием это была беспрецедентная кампания. Все силы, вся мощь государственных институтов были направлены на то, чтобы обеспечить результат государственному аппарату. Результатом является победа ностальгических и реакционных сил, то есть коммунистов, и победа государственной машины над гражданским обществом и демократическими институтами». Как говорится, конец цитаты. Чистейшей же воды готтентотская логика! Если выборы выиграли либералы, то это хорошо, и достижение этой цели оправдывает любые средства, а вот если победили государственники, то это не потому, что сторонники дикого капитализма и безудержных рыночных реформ обгадили все, к чему смогли прикоснуться, а только в силу административного ресурса, подтасовок и манипуляций.

Впрочем, эти времена известны мне не только по сообщениям энергооболочки и страницам книг. Я тут жил уже во вполне зрелом возрасте, видел все своими глазами – и ельцинские времена, и начало путинской эпохи. Ну, ничего, на отсутствие крепкой памяти и здоровой злости я никогда не жаловался, но теперь к этому комплекту добавились еще и длинные руки – достану нехорошего человека хоть в Москве, хоть в Берлине, хоть в Нью-Йорке. Впрочем, на данный момент это задача далеко не первой очереди. Сейчас главное – закончить войну в Чечне с таким счетом, чтобы ничего, подобного Норд-Осту, Беслану, и терактам на самолетах, никогда не могло случиться. А для этого, опять же, требуется бить не по пехоте, а по главарям и их западным (и восточным) покровителям. Если кто-то дает террористу деньги и оружие, предоставляет убежище и даже просто одобрительно похлопывает по плечу и называет героем, тот сам становится террористом, со всеми вытекающими из этого факта последствиями. Например, для российских властей британский лорд Джадд неприкосновенен и неуязвим, но у меня по этому поводу совсем другое мнение. Было дело, давили мы гнид и покрупнее.

Тем временем, не находя больше компактной цели для удара, «Каракурт» ушел на верхний эшелон, а над полем боя несколько раз туда-сюда косой волной прошли злобные «Шершни», вбивая в землю все невбитое и истребляя неистребленное. Магнитоимпульсные пушки – оружие страшное, а бортовые прицельно-навигационные комплексы, которым не помеха ни тьма, ни дым, ни пыль, ни туман, лишают противника даже возможности спрятаться и затаиться в ночи. Впрочем, за каждым боевиком флаеры огневой поддержки не гонялись – их целью, как правило, становились небольшие группки бандитов, пулеметные и минометные расчеты, а также кадры, имевшие при себе радиостанции и спутниковые телефоны. Нафиг-нафиг такое счастье, дави их всех. Кому попало рацию в руки не дадут. И вот наконец на поле боя появилась она – ее величество штурмовая пехота. Но только боя никакого не было – так, отдельные инциденты со стрельбой во время прочесывания местности с целью выполнения приказа «пленных не брать».

Конечно, можно было бы всплошную залить местность депрессионным излучением, чтобы потом штурмовой пехоте осталось лишь связать бесчувственные тушки, оставив их на произвол судьбы и местных федеральных властей, вот только на такой гуманизм я пойти никак не мог. Незаконные вооруженные формирования – это явление абсолютно добровольческое, поэтому каждый боевик выбирает себе командира по вкусу и по душе, а те, что сами пошли за Басаевым и Хаттабом, присутствовать среди живых не должны никак. А то знаю я местное правосудие, которое по простоте душевной или за денежку малую выпустит людоеда обратно на свободу, и глазом не моргнет. Впрочем, окажись на этом месте отряды с не столь одиозной и зловещей репутацией, то так бы я и сделал: парализовал, а потом попытался бы провести через инверсию. Но в данном случае для этого нет ни почвы, ни основания.

И, наконец, последним на месте событий появился «Святогор», оборудованный как санитарный транспорт. Еще совсем недавно он забирал российских солдат и офицеров, раненных при новогоднем штурме Грозного, и вот то же самое уже происходит в следующем мире, где те события уже поделались далекой историей. Там, на высоте, бойцы шестой роты, увидев опускающуюся прямо на их головы клиновидную громадину, в молчании задрали лица к небу, не спуская глаз с инопланетного Левиафана. Чтобы понять, что этот аппарат не является порождением местной цивилизации, не требуется быть профессором околовсяческих наук, а большая красная звезда на днище, подсвеченная посадочными фарами, прямо подтверждала навеянное заклинанием поддержки ощущение, что это пришли свои. Дополнительно это чувство усилилось, когда из раскрывшегося чрева гиганта появились не солдаты-робокопы (чего бы им там делать?), а медицинская эвакуационная команда, которая принялась собирать и грузить на борт раненых.

Впрочем, таковых, включая командира 6-й роты майора Сергея Молодова, командира 4-й роты майора Александра Доставалова и командира второго батальона подполковника Марка Евтюхина, набралось всего тридцать два человека. При этом ранение майора Молодова считалось смертельным, но Лилия, как всегда, объявившаяся в самом нужном месте в самое нужное время, добавила к моему заклинанию Поддержки толику своего мастерства и заявила, что жизнь этого человека теперь вне опасности. Мол, на пару с Валерией Доминикой и югоросской сывороткой они его вытащат и поставят на ноги, будет как новенький.

Вскоре, забрав раненых, санитарный «Святогор» улетел, а вскоре были поданы челноки для обратной амбаркации штурмовой пехоты, закончившей утилизацию остатков бандформирований. Все прочие дела были поставлены на паузу до утра. И вот теперь, блестяще отыграв блиц-экспромт, мне следует собрать команду соратников и советников и разобраться с тем, что это было и как действовать дальше, а также закрыть неотложные «хвосты» на других направлениях. И разговор с Екатериной Павловной и Багратионом – на первом месте.

18 января 1995 года, 11:15 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

На совещание по вопросу планирования действий в двухтысячном году я собрал своих соратников из Магической пятерки, плюс мою супругу и пока внештатную Мэри, а также весь комплект Самых Старших Братьев, включая оберста Слона. Им этот мир не чужой, поэтому любому есть что сказать, а мне все это надо внимательно выслушать и намотать на ус.

– Итак, товарищи, свершилось, – сказал я. – Счастье нашлось там, где не ждали. Думали, что придется пробираться к ключевому моменту российской истории закоулками, через дефолт и попытку импичмента Ельцина, а оказалось, что есть возможность прорваться напрямую, минуя буераки.

– А почему вы радуетесь, что не понадобилось разбираться с дефолтом? – спросил Александр Тамбовцев. – Ведь это тоже далеко не самая светлая страница нашей истории.

– Дефолт – это последствия попытки построить на заемные деньги дешевую имитацию благополучия при изначально провальной экономической политике, – ответил я. – Заливать эту дыру золотыми интервенциями было бы занятием весьма дурацким и бесперспективным, потому что это ничего бы не исправило и никого ничему не научило. В таком случае вислоухие ишаки – коллективные Черномырдины и Гайдары – продолжили бы прежний губительный курс на рыночные реформы и набрали бы еще больше кредитов, а народ и далее безмолвствовал, ведь его вклады в банках сомнительного качества сохранились бы в целости и неприкосновенности. При этом какие-либо попытки исправить положение были бы встречены с раздражением и даже ненавистью. Мол, сделай нам красиво, господин Серегин, и отойди в сторону, а мы тут будем пановать. Нет уж, в такие игры я предпочитаю не играть, и помогать считаю нужным тем, кто использует мою поддержку для развития, а не банально проест.

– Да, – подтвердила Мэри, – наш главный босс мистер Серегин полностью прав. Ваш дефолт девяносто восьмого года – следствие того, что за семь лет до этого из провальной советской экономической политики вы кинулись в ее не менее провальную противоположность, в то время как истина лежала ровно посередине между двумя крайностями. Исходя из этого, я сделала для себя вывод, что неприятности в экономике появляются в тот момент, когда решения начинают принимать исходя из идеологических догм, а не рациональных мотивов.

– Рациональные мотивы, Мэри, тоже бывают разные, – хмыкнул я, – но, в общем и среднем, все правильно. Дефолт девяносто восьмого года был нужен для того, чтобы народ на всех уровнях очнулся от рыночного либерального дурмана и увидел, что стоит по пояс в трясине. Именно это обстоятельство самым решительным образом повлияло на исход думских выборов девяносто девятого года и президентских двухтысячного, что стало началом разворота страны на новый курс. И хватит на эту тему: то, что по поводу своего поражения думают разные либеральные деятели, мы сейчас обсуждать не будем. Время этих людей безвозвратно ушло, и наша задача – поскорее спровадить их туда, откуда они никому уже не смогут навредить.

Сделав небольшую паузу, я добавил:

– Что касается возможного выхода в начало девяносто девятого года, то у меня нет и не было никакого желания в третий раз подряд воевать за братушек, тем более что господин Милошевич сам стал причиной своих несчастий. К тому же варварские бомбежки Белграда были нужны для того, чтобы мировое сообщество, и, в первую очередь, русский народ, смогли разглядеть за американской маской поборников демократии и прав человека кровавое мурло колониалистов и безжалостных убийц. Видимо, было нечто такое, что поджимало кролика Билли, раз он решился на неоправданную и неспровоцированную агрессию в отношении страны, которая не сделала Америке ничего плохого. Или это и в самом деле был полигон для отработки действий против России, которую его друг Борис примерно за год должен был довести до распада и гражданской войны всех со всеми. Вероятность такого мотива далеко не нулевая. Однако, к счастью, этот поворотный пункт тоже остался позади, теперь в американское прекраснодушие верят либо идиоты, либо те, кому за это платят деньги. Третьего не дано, и это тоже факт тамошней действительности.

– Мне горько, – сказала Мэри, – когда в таком ключе обсуждают страну, в которой я родилась, но должна признать, что тут не было сказано ни слова неправды. Демократия и права человека – это слишком общие и абстрактные слова, чтобы ради них бомбить города и убивать людей, и в то же время террористы и экстремисты, вне зависимости от национальности, всегда остаются террористами и экстремистами. Поэтому прошу считать меня не американкой, а имперской гражданкой американского происхождения.

– Браво, милочка! – воскликнула товарищ Антонова. – Признание ошибок и даже преступлений своей страны – это показатель ваше личной зрелости, тем более что эти деяния были совершены не от крайней необходимости, а исключительно ради утверждения абсолютной власти и права на произвольное насилие.

– Когда-то, – вскинула голову Мэри, – в Америке были американцы британского, шотландского, ирландского, германского, французского, итальянского и даже русского происхождения – так почему бы теперь не быть имперцам родом из Америки? Думаю, если кинуть клич, таких людей окажется немного, но это будут лучшие из лучших.

– А разве вы не заметили, – вздохнула Нина Викторовна, – как из десятилетия в десятилетие мельчает ваша элита, политики в Белом Доме и Конгрессе все ничтожнее и суетливее, а идеи и методы у них все глупее и глупее? По сравнению с мистером Клинтоном или Обамой президенты Эйзенхауэр и Форд кажутся настоящими глыбами человеческой мысли.

– Несмотря на некоторую общую деградацию, умные люди в Америке не редкость, только вот на самый верх государственной пирамиды хозяева жизни пускать их в дальнейшем не собираются, – поправил я товарища Антонову. – У умных всегда есть свое мнение, зачастую отличное от мнения большинства жирных котов, а потому проблем с ними у тех может быть больше чем достаточно. Советский Союз рухнул, Америка стронг, так что думать больше незачем. А если найдется кто-то несогласный, так давить его бомбардировщиками, крылатыми ракетами и экономическими санкциями, а для этого большого ума не надо, знай себе размахивай большой дубиной. Впрочем, сейчас мы обсуждаем совсем не Америку. Поведение этого государственного образования уже давно измерено, взвешено и признано негодным. Ничего хорошего я от исключительного Града на Холме не жду, а потому, едва вашингтонские политиканы сунутся мне под руку, поступлю с ними как обычно в таких случаях. И вот тогда отольются малышу Билли сербские слезы. Но наша главная проблема не в Америке, а во внутрироссийской действительности, которая после девяностых находится еще в полужидком состоянии. Когда там все отвердело, то никакие американцы ничего с этим не могли поделать, не говоря уже о разной пузатой европейской шушере.

Самые Старшие Братья переглянулись, и товарищ Тамбовцев ворчливо произнес:

– Действительность в двухтысячном году была полужидкой, потому что не было в ней ни точки опоры, ни каких-либо жизненных ориентиров. Все четко понимали, чего именно допускать ни в коем случае нельзя, но никто не знал, к чему следует стремиться. Вот и Владимиру Владимировичу страшно было отрываться от либерального берега и пускаться вплавь в неизвестность, ведь возвращения к советским порядкам с их всеобщим дефицитом и диктатом мертворожденной идеологии ему хотелось меньше всего. Вот так и брели мы, нащупывая под собой дно, пока либеральный берег не скрылся в тумане, а впереди все равно было не видать ни черта, ибо мнения о желаемом будущем у всех были разные, зачастую противоположные. Одним хотелось в Либеральную Империю, чтобы образованные и «культурные» люди поделались господами над простонародным быдлом, и при этом чтобы над ними не стоял американский хозяин с кольтом в руке, забирающий себе все самое вкусное. Другие хотели жить в улучшенной и исправленной версии Советского Союза, чтобы все у всех было общее, одинаковое и красивое, как будто недостатки той системы можно было исправить какими-нибудь косметическими ухищрениями. Третьи были серединка на половинку – не хотелось им ни в Советский Союз за номером два, ни в Либеральную империю, потому что и то и другое казалось неприемлемым, хоть и по разным причинам. Эти люди желали, чтобы достоинства двух систем соединялись, а недостатки аннулировались, и, самое главное, чтобы их мнения и желания тоже имели для власти какое-нибудь значение, а то и в советские, и в либеральные времена кремлевские небожители были напрочь оторваны от народа. Владимир Владимирович по большей части народ слышал, а вот иные прочие, вроде господина Медведева, страдали по этой части глухотой и внимали только своему ближайшему окружению, которое шептало: «Не смейте кошмарить бизнес».

– Любая идеология умрет, если оторвется от жизни, – сказал я. – И это факт. Не вдаваясь в подробности, скажу, что и марксизм, и либерализм – это книжные теории, при своём рождении не прошедшие проверку практикой, и внедряли их в жизнь такие же книжные люди. Результат известен всем. В одном случае было разорение и немедленная гражданская война, в другом разорение наступило сразу, а гражданская война оказалась растянутой во времени почти на тридцать лет. А вот когда до марксизма дотянулся такой практик, как товарищ Сталин, эта идеология после приспособления по месту помогла ему взметнуть страну на дыбы и от сохи и лаптей прийти к ядерному оружию и космическим ракетам. Темнейший у нас тоже практик, и это главное. Если теория окажется неработающей, он ее или отбросит, или попытается переделать. Переделка либерализма во что-то человеколюбивое – изначально занятие дурацкое, однако никакого другого исходного идейного материала для прикладной работы в начале двухтысячных и позже под рукой у товарища Путина не имелось, ибо все прочие теории были уже прокляты и напрочь отвергнуты.

– Мне кажется, – сказала Нина Антонова, – что мы сейчас занимаемся тем, что упорно толчем в ступе воду. Согласно ельцинской конституции, в России нет и не может быть никакой идеологии, и в то же время это само по себе тоже идеология беспринципности, вседозволенности, общей распущенности, беспорядочных половых и политических связей, а самое главное – бездетности, чтобы население России само собой вымерло как можно скорее. Людей, желающих для России подобного исхода, не так чтобы очень много, но они при деньгах, власти и информационных ресурсах.

– Интересно, а какова идеология нашего обожаемого командующего? – с легкой иронией спросила Мэри Смитсон. – Я с вами почти с самого начала, но не заметила, чтобы он был особенно привержен к марксизму или еще какому-нибудь экстремальному политическому учению.