Текст книги "Год 2000-й. Перелом эпох (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Соавторы: Юлия Маркова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

К тому же я не вижу, где там можно было аккуратно вмешаться, чтобы улучшить ситуацию. Очередная война на Балканах должна была начаться лишь через восемь месяцев, первая чеченская уже закончилась позорнейшим Хасавьюртовским сговором, а внутри дрожащей на холодном ветру России торжествовали самые гнусные либеральные силы. Они уже раздели Родину-мать до трусов и раздуванили между собой все, что имело в их глазах хоть какую-нибудь рыночную ценность, а остальное сдали в утиль как ненужную рухлядь. Голодные толпы ревели на улицах, а нувориши подсчитывали прибыль в свободно конвертируемой валюте и приумножали свои счета в западных банках.

Единственное чувство, какое могло овладеть мной в такой ситуации, это неистовая ярость, и внутренний архангел не стал бы меня сдерживать – а тут уже не до аккуратности. Однако там стоило только начать, и массы бы тоже сразу сорвались со стопора, круша всех, и виноватых и непричастных. Революционное самосознание – оно такое: сначала стоит по колена в крови своих врагов, а потом по пояс в крови своих детей.

Нет, если бы России действительно грозило повторение семнадцатого года*, с параличом всего и вся, разрухой и гражданской войной, как предрекали некоторые кликуши, то я бы вмешался и действовал по обстоятельствам, не сдерживая силы своих ударов. Но депутаты удержались от самых экстремистских шагов, а Евгений Максимович (Примаков) сумел провести ситуацию по лезвию ножа, за что страна должна была поставить ему памятник из чистого золота.

Примечание авторов: * 21 августа 1998 года Госдума приняла постановление «О рекомендации Президенту Российской Федерации Б. Н. Ельцину уйти в отставку и прекратить досрочно исполнение полномочий». За постановление проголосовали двести сорок пять депутатов, против – тридцать два. А если бы при небольшом толчке извне это была бы уже не рекомендация, а импичмент, при том, что в премьерском кресле еще сидел назначенный громоотводом молодой и «перспективный» деятель Сергей Кириенко, из которого исполняющий обязанности президента был как из унитаза саксофон? В таком случае и повторение ситуации октября 1993 года, если бы ненавидимый всеми Ельцин уперся рогом, и его бегство из страны одинаково приводили бы Россию к аналогу Февральской катастрофы семнадцатого года. С такой Думой и таким премьером страна просто не дожила бы до досрочных президентских выборов.

Поэтому отпускаем ту ситуацию и возвращаемся к двухтысячному году. Колдун, когда я поручил ему разработать ноосферное заклинание мобилизации для местного Владимира Владимировича, совершенно по-взрослому наморщил лоб и сказал, что на самом деле это не такое простое дело. В сорок первом году все было ясно и понятно: вот страна, вот ее признанный всеми вождь, а вот лютый враг, поэтому цепочка мотивирующих флюидов на слова «Священной войны» выстраивалась прямо и однозначно, как в учебнике по алгебре. В двухтысячном все совсем не так. Разных врагов и внешних и внутренних там богато, как тараканов за печкой, и интерес тоже не общий для всех, а у каждого свой, пусть даже сумма всех интересов медианного большинства имеет результирующую составляющую, отличную от нуля и направленную в нужном нам направлении. А еще тот мир буквально кишит разной нечистью. Никого, подобного демону Люци или хотя бы Адольфу Гитлеру, там не ощущается, зато мелких бесов алчности, злобы, высокомерия, эгоизма и равнодушия столько, что они похожи на рой мух, с жужжанием вьющихся над зловонным мусорным баком. Охотиться за каждой такой сущностью с мухобойкой – занятие совершенно бесперспективное, поэтому Колдун подумает, как в структуру заклинания «Мобилизации» вставить элементы другого ноосферного заклинания «Святой Мир», как раз и предназначенного для борьбы с засильем злых сущностей. Люди, которые сейчас осеменены всеми этими бесами, от применения этого заклинания лучше не станут, но у них хотя бы появится возможность критически оценивать последствия своих поступков.

Еще Колдун посчитал, что количества солдат и офицеров, которых удастся собрать на аэродроме «Северный», недостаточно для создания критической массы мотивационных флюидов, и чтобы исправить это положение, необходимо задействовать большую часть воюющей там группировки. Для этого в мире моей супруги следует закупить светодиодные экраны и все соответствующее оборудование для связи через наши орбитальные сателлиты и раздать их в части и гарнизоны численностью от роты и выше, чтобы новый гимн одновременно и синхронно пело как можно больше максимально мотивированных людей. А он, то есть Колдун, составит свое заклинание так, чтобы собирать мотивацию со всей зоны боевых действий, а не только с тех, кто находится на расстоянии прямой видимости.

Идея здравая и очень интересная, при этом некоторое количество материальных затрат не имеет никакого значения, ибо дело все, а деньги ничто.

Тысяча двести восемьдесят шестой день в мире Содома, четыре часа пополудни, Заброшенный город в Высоком Лесу, башня Терпения, госпиталь

Тамара Павловна Рохлина, генеральская жена и пока еще несчастная мать

Сейчас у меня есть время и возможность подумать обо всем… Раньше я намеренно избегала это делать, опасаясь, что сойду с ума от собственных размышлений. Но теперь, когда все вдруг так резко перевернулось и невероятное ворвалось в наше унылое бытие, отведя беду и поманив надеждой, я решила наконец дать волю своим мыслям. Тем более что все к тому располагало.

В госпитале таинственного Тридесятого царства нас приняли со всем возможным вниманием, а не как неприятную докуку. Возможно, это из-за нашей провожатой, а может, в этом месте так относятся ко всем пациентам. Пожалуй, второй вариант более вероятен. Увидев местного главврача Галину Петровну Максимову, я поразилась, насколько она напоминает своих коллег из госпиталя в Ташкенте, где я служила медсестрой до того, как вышла замуж за Льва и родила Елену*.

Примечание авторов: * Елена – старшая дочь Рохлиных, год рождения 1970-й.

Если вы видели одного военного врача, то считайте, что видели их всех. Окинув нас с Игорем таким внимательным взглядом, что показалось, будто я попала под рентген, Галина Петровна неожиданно тепло улыбнулась, перебросилась несколькими словами на латыни с малышкой Лилией и принялась командовать молоденькими остроухими девушками, составлявших медперсонал.

Моему сыну назначили первый раз находиться в ванне с живой водой семьдесят два часа, после чего днем он должен бодрствовать, пребывая в обществе сверстников по умственному возрасту, а в ванне проводить только ночи. Еще ему прописали уколы какой-то «сывороткой жизни номер один», через день, но только когда он перейдет на режим «ночной санаторий». И тут я усомнилась, что лечение какой-то живой водой окажется действенным – это казалось дремучим знахарством. Тогда Галина Петровна еще раз окинула меня внимательным взглядом и отчеканила приказным тоном, что по причине перенесенных моральных страданий и душевных переживаний прописывает релаксирующую ванну продолжительностью в шестнадцать часов, как раз до завтрашнего утра, чтобы после нее я была как новенькая.

– Не спорьте, моя дорогая, – немного смягчившись, сказала она, – завтра сами скажете мне спасибо. А сейчас идите и верьте, что все мы здесь специалисты в этом вопросе и знаем, что делаем.

Я побрела за остроухой девицей, покорно сняла всю одежду в раздевалке и, накинув полотняный банный халат, спустилась в подвальное помещение, где находились купальни. Там царил полумрак, мерцали разноцветные отблески (по большей части эти искрилась вода в ваннах), а где-то вдалеке ангельские голоса неразборчиво выводили расслабляющую мелодию. Дополнял обстановку тонкий запах, который, кажется, был тут повсюду – он навевал мысли о чем-то возвышенном. Мой скепсис сразу как рукой сняло, и, как в детстве, я почувствовала приближение чего-то таинственного и невозможного. И, когда меня подвели к «моей» ванне, без колебаний скинула халат и погрузилась в теплую искрящуюся воду, которая тут же принялась пощипывать тело будто нарзан.

Испытывая невероятное блаженство, я буквально парила в этой воде, не ощущая ни жара, ни холода, ни веса собственного тела. А главное, что Игорек так же получал свое лечение, и теперь я, пережив только одно погружение в эту воду, в самом деле верила, что с ним все будет хорошо. Теперь я не сомневалась, что могу доверять этим людям и их лечению. И какое же это было облегчение… А ведь эти люди спасли моего мужа! А соответственно, всю нашу семью. Господи, даже вообразить трудно тот ад, который ждал нас, если бы они не явились вовремя!

Перед глазами проходила вся история моей семейной жизни. Много было хорошего, конечно… Есть что вспомнить – давно забытое в нерадостной повседневности последних лет. Да, мотались по гарнизонам, но для меня это не было обременительно. Пережили многое… Я всегда поддерживала Льва, и, хоть он не был склонен к сентиментальностям (как большинство военных), но был мне благодарен. Суровый, порой жесткий, все же он был честным и порядочным человеком, хорошо понимающим ответственность, иногда, может быть, слишком прямолинейным… Я ни в чем его никогда не упрекала. Да… старалась соответствовать, была настоящей женой генерала. Я гордилась им, своим мужем.

Лев мечтал о сыне. Это всегда так в среде военных: сын видится продолжателем династии, преемником отца. И как же был счастлив он, когда родился Игореша! Стал мягче, спокойнее, просто беспрестанно улыбался, любую свободную минуту посвящал малышу.

А потом нагрянула беда… И словно черная черта перечеркнула все, и с той поры жизнь уже не приносила ни удовольствия, ни даже удовлетворения. Мы стали несчастной семьей, и несчастье это усугублялось из года в год, меняя всех нас… Это началось тогда, когда Игорь заболел. Ему едва исполнился годик. Он чуть не умер тогда, наш малыш. Ах, я готова была отдать все, лишь бы он выздоровел! Страшно вспоминать те бессонные ночи, слезы и мольбы в пустоту… притихший дом, ставший вдруг холодным, темным и неуютным.

Врачи сделали все возможное – наш мальчик выжил. Но страшная болезнь не прошла даром. Это был уже не тот жизнерадостный розовощекий бутуз, уже выговаривавший «папа» и «мама». Взгляд Игорька потерял живость, он стал вялым, безучастным, и кричал день и ночь – и даже в этих криках чудилось мне что-то чужое, пугающее. Что ж, я знала приговор врачей – они были честны с нами. Когда мы с мужем выслушивал их прогнозы и рекомендации, я боялась взглянуть на Льва. Он стоял застывший, бледный, сжав челюсти, и лишь его подбородок нервно подергивался – это было страшно… И уже тогда для меня стало понятно: ничего уже не будет по-прежнему. Умственно отсталый ребенок с энцефалопатией, нуждающийся в пожизненном уходе… Даже неизвестно, сможет ли наш сын когда-нибудь обслуживать себя хотя бы в самых элементарных вещах.

Первое время Лев, словно цепляясь за безумную надежду, обращался с сыном так, как прежде. Сажал на колени, укачивал. Только теперь не счастливая безмятежность была на его лице, а напряженность. Он вглядывался в глаза сына – и мрачнел. И вот он стал понемногу отдаляться… Сначала ссылался на усталость, а потом стало как бы само собой разумеющимся, что ребенком занимаюсь только я. Дочь переживала вместе с нами, но она могла позволить себе более-менее нормальную жизнь обычного подростка. С отцом они не были близки. Лев не проявлял к ней чрезмерного деспотизма, но и не интересовался особо ее жизнью – впрочем, как мне казалось, Леночка от этого вовсе не страдала.

Когда Игорьку исполнилось пять лет, рухнули все робкие надежды. Чем старше он становился, тем тяжелее было с ним справляться. Он впадал в беспричинные приступы агрессии, кидаясь на меня или на того, кто оказывался рядом, крича при этом таким страшным голосом, что хотелось заткнуть уши и биться головой о стену. Чего мне стоило давать ему таблетки! А это было необходимо – препараты хоть немного снимали частоту этих приступов. Разговаривать наш сын научился годам к восьми… И это явилось для меня хоть маленькой, но все же радостью.

Лев к тому времени попросту перестал его замечать. Для него сына будто бы больше не существовало – был лишь источник вечного нервного напряжения. Я видела, что мужу неуютно дома… До меня доходили разного рода сплетни о похождениях супруга, о его интрижках, но я, сжав зубы, дала себе слово, что ничто не сможет выбить меня из седла. Лишь одна мысль страшила меня – что муж бросит нас, уйдет совсем…

Постоянное напряжение, конечно же, не могло быть подавляемо бесконечно. Мы иногда скандалили, и порой я, совершенно изнуренная под тяжестью ответственности, испытывала желание ударить его. Он со мной не особо церемонился: мог скрутить руки, грубо оттолкнуть. И, хоть мы продолжали спать в одной постели, оба чувствовали, что порвалась та нить, что связывала нас, делала одной семьей. Я понимала, что становлюсь неуравновешенной. Меня стали преследовать перепады настроения, разного рода компульсации. Наши знакомые, конечно же, не могли не замечать этого… Представляю, что говорили о нашей семье за спиной. При этом я очень боялась сойти с ума… Врач прописал успокоительное, но оно мало помогало. Казалось, что однажды я просто сломаюсь. Нельзя было допустить этого! Что тогда станет с Игорем? Кто позаботится о мальчике, ведь никому он, кроме меня, не нужен?

Я была уверена, что, заикнись я о том, чтобы сдать Игоря в хороший специнтернат, муж поддержал бы эту идею. И если бы мы сделали это, наша жизнь, возможно, наладилась бы. Но я не могла! Не могла оставить сына на чужих людей, пусть даже отличных специалистов! Я любила его. Он был нужен мне любым. Это была моя кровиночка, мой сынок. Мужчины не способны понять это материнское чувство, ведь не они вынашивают ребенка, не они рождают его в муках. Мужчинам важна перспектива, и в своем ребенке они видят себя. Для большинства из них ребенок – это не дар, а что-то вроде достижения. Ради продолжения рода… Какое уж теперь продолжение!

Впрочем, язык мой не повернулся бы утверждать, что муж перестал испытывать к сыну любовь. Но эта любовь была мучительна, невыносима для него. Наш сын не мог ответить на эту любовь так, как ему бы хотелось. Маленькое любимое чудовище – вот кем был наш Игореша… Он был главным в нашем доме, его поведение определяло настроение, атмосферу – и с этим ничего нельзя было поделать.

Я посвящала сыну всю себя. Ни на что не надеясь. Ничего не ожидая. Уже не веря ни в какие чудеса. Это стало моим смыслом жизни, и, несмотря на все тяготы ухода, забота об Игоре давала редкие минуты радости. Я старалась максимально адаптировать его к жизни. Я обзавелась книгами о том, как воспитывать особенных детей – и это очень помогало.

Ах, если бы он был просто умственно отсталый! Играл бы тихо в свои кубики, катал бы по полу машинки, рассматривал в книгах картинки… Тогда все было бы намного проще. Но эти его приступы, когда в него словно бы вселялся сам дьявол, неизменно пугали меня, надолго выбивая из равновесия, и без того относительного. Глаза у него становились страшные, словно две клокочущие бездны, из горла вырывались просто нечеловеческие звуки. В это время с ним было трудно справиться – в нем появлялась удивительная сила, юркость какая-то. А ведь он рос… Физически он развивался в соответствии с возрастом. Справляться с ним своими силами становилось все труднее.

И вот настал подростковый период, и то, что было раньше, показалось мне цветочками. Я не могла оставить Игоря одного ни на минуту. Он мог ни с того ни с сего за пару минут разгромить всю комнату, не оставив ничего целого. Кое-как удавалось его скрутить, орущего, кусающегося и царапающегося. Когда подобные эпизоды становились почти непрекращающимися, Игоря приходилось отвозить в больницу, где он проводил около месяца, чтобы по окончании лечения выйти тихим, исхудавшим, с пустыми глазами, и оставаться таким пару недель…

Честно признаться, пребывание Игоря в психиатрической лечебнице было периодом отдохновения, когда я подолгу лежала в кровати и наслаждалась покоем. В это время я могла посетить парикмахерскую, прогуляться по магазинам, сходить в гости, в театр. Я начинала чувствовать себя женщиной, еще совсем не старой. Оживлялся и муж, проводя дома больше времени, чем раньше. Но незримая стена продолжала разделять нас. Я избегала смотреть в его глаза, потому что неизменно видела там один немой вопрос «Когда мы от него окончательно избавимся?».

Когда в нашем доме произошли все эти удивительные события, которые уберегли моего мужа от гибели, Игорь как раз не так давно был выписан из больницы, а потому был достаточно тих, вовремя ложился и хорошо спал. Дочь уже давно была замужем и жила отдельно, навещая нас иногда.

Ночное происшествие и все, что за этим последовало, напоминало какую-то фантасмагорию. Сначала в наш дом проникли бандиты и, наставив пистолет на моего мужа, сказали, что сейчас будут его убивать. Им нужен был его страх, но Лев не испугался. Смерти он отбоялся еще в Афганистане, позор был для него гораздо горше. Потом все разом переменилось… В спальне возникли новые персонажи. Именно возникли из ниоткуда, а не вошли или ворвались. Главный из них привычным плавным движением извлек из ножен явно смертоносный старинный меч с листовидным острием, который засиял так неистово, что в спальне стало светло, как под кварцевой лампой. С бандитами этот странный незнакомец разговаривал на довольно чистом русском языке с иностранным акцентом, таким презрительным и даже пренебрежительным тоном, будто был судьей, который уже вынес смертный приговор.

Любезно объяснив причину ночного нападения бандитов, таинственный незнакомец представился Сергием, сыном Сергия из рода Сергиев, путешественником между мирами, полководцем и самовластным монархом, а еще специальным Исполнительным Агентом Творца Всего Сущего по вопросам, решаемым путем меча. Потом объяснил, что, если он сейчас уйдет, прихватив с собой только бандитов, то человек, который жаждет смерти моего мужа, непременно повторит попытку, и тогда из нашей семьи не выживет никто. Подобные случаи у нас были на слуху, так что я поверила в такой исход сразу и бесповоротно. Наш спаситель предложил уйти вмести с ним, потому что очень уважает Льва как Защитника Отечества, и пообещал нам множество разных благ. В омоложение я не поверила, а вот слова о полном восстановлении здоровья всем членам семьи кольнули в самое сердце.

И тогда Лев, скрепя сердце, объяснил, чем болен наш сын и каково его нынешнее состояние. И господина Сергия будто подменили. Громовым голосом, каким отдают команды на поле боя, он позвал какую-то Лилию – и в нашей спальне объявилась девочка с нимбом ангелочка над головой, назвала нашего спасителя папочкой и спросила, кого нужно вылечить.

И если все это время я пребывала в каком-то ступоре, то в определенный момент – о, я запомню его навсегда! – вся моя душа встрепенулась и озарилась светом. Это произошло, когда Лилия, бросив на Игоря лишь беглый взгляд, сказала, что вылечить его вполне можно. Мол, для нее это сложная, но не невозможная задача. Никогда, никогда я не надеялась услышать таких слов!

Вылечить сына! Сделать его нормальным! Обычным ребенком – таким, каким он был бы, если бы не проклятая болезнь! О, как часто я воображала, каким бы он был тогда… Часто, слишком часто… а потом рыдала в подушку, испытывая почти физическую боль от неосуществимости воображаемого…

Мой сынок был бы умненьким, старательным, рассудительным мальчиком, немного скрытным и застенчивым. Он всегда-то был красив, даже в своей болезни, и глубокий разумный взгляд, осмысленная улыбка придали бы ему бесконечного очарования… Слава Богу, он больше похож на меня. На отца тоже, конечно – но его резкие черты в облике сына сглажены моими…

О, неужели все это возможно⁈ Они не сказали, как долго будет продолжаться лечение, но и того, что я слышала, достаточно, чтобы испытывать такую радость, какой я прежде и не знала! Они непременно сделают моего Игоря нормальным юношей! Раз уж этим людям покоряется пространство, то что им стоит избавить ребенка от последствий тяжелой болезни?

Радостное волнение так переполняло меня, что вдруг захотелось помолиться. Кому? В Бога я не верила. Хотя, надо признаться, когда Игорь заболел, я неумело обращалась к Нему, как, наверное, делают это все отчаявшиеся матери. То, что молитва не помогла, лишний раз убедило в том, что Всевышнего не существует. Помню, как, рыдая, смотрела я в небо и трясла кулаками: «Ты не помог – значит, тебя нет!!!».

Так с чего же вдруг меня одолело такое странное желание? В этот момент до меня внезапно дошло, что ко мне пришла вера. Просто она опустилась и окутала тело теплым облачком, а потом растворилась во мне, сразу открыв глаза на многое… Есть Бог! Кто же устроил все таким образом, что мой муж оказался спасен? Это ведь несомненное чудо, которое не укладывается в привычные представления – в этот, как его, материализм, вбиваемый десятилетиями нам в голову. Только Бог может творить чудеса. Это Он послал господина Сергия в наш мир, чтобы тот поступил тут по совести и спас тех, кто оказался в беде.

Вот и мой муж… Он хотел спасти… ну, может, не мир, но нашу страну. И если господин Сергий и его люди исполняют замысел Бога, следовательно, Бог на стороне моего мужа, который нужен Ему для чего-то – и это все значит, что и в остальном Он нас не оставит! И я… я благодарна Ему, Всевышнему… Пусть простит он меня, что не умею молиться, но ведь слышит же Он меня сейчас⁈ Не может не слышать… На этот раз кажется, что Он очень близко, совсем рядом…

Я знала, что отныне не буду прежней. Тяжесть свалилась с моей души. Хотелось дышать полной грудью, хотелось рассмеяться и… запеть. Не было уже и малейших сомнений, что Игоря вылечат. И тогда все у нас наладится! Может быть, пройдя через это испытание и заново обретя сына, и муж мой многое осознает, станет мягче, внимательней… Я ведь люблю его, своего генерала. Любовь эта как-то затерлась и поблекла на фоне всего происходящего в нашей семье, но теперь – теперь – мы узнаем друг друга заново, мы поговорим честно и открыто, мы обнимемся так, как давно не обнимались…

30 января 1995 года, 16:05 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Генерал Рохлин находился на гипнопедическом обучении больше суток: я попросил поставить ему самую полную из всех имеющихся программ. За это время ему несколько раз делали перерыв на прием пищи и отправление естественных надобностей, после чего Лев Яковлевич снова садился в гипнокресло и погружался в искусственный сон, предвкушая новую порцию откровений.

Помимо всего прочего, разобравшись с подготовкой к манифестации Мобилизации, я отдал указание в мирах восемьдесят пятого, девяносто второго и девяносто пятого года прислать местным Тамарам Рохлиным приглашение на официальном имперском бланке с печатью прибыть в мои владения вместе с сыном для прохождения полного курса лечения. Там моя особа в представлениях не нуждается, и все ответственные господа-товарищи сразу же забегают ошпаренными тараканами, обеспечивая красную дорожку и умильные улыбки. Лилия говорит, что чем в более раннем возрасте начнется лечение, тем проще будет справиться с последствиями болезни.

Однако стоп. Маленький Игорь в этих мирах – не один такой неизлечимо больной ребенок, доставляющий невыносимое горе своим родителям. Более того, многие такие дети брошены на попечение государства в домах малютки и специнтернатах, и являются полными сиротами при живых родителях. Прежде под мои тотальные медицинские программы попадали только ветераны и инвалиды войн двадцатого века, которым мы должны столько, что и не расплатиться. Организовать что-то подобное для больных детей мне раньше не приходило в голову. А зря. Дети – наше будущее, а ранее неизлечимо больные дети, полностью выздоровевшие с помощью магических и галактических технологий – это будущее, по умолчанию вырывающееся за рамки Основного Потока. И правила тут должны быть такие же, как и с ветеранами войн. Если ребенок-инвалид воспитывался в полной семье, то мои милости будут с обоими его родителями. Если отец оставил такую семью и ушел к другой, то этот человек для меня не существует, зато женщина, не бросившая несчастное чадо, получит то, о чем не могла и мечтать. Но если больного ребенка извлекли из дома малютки или специнтерната, значит, у него нет родных, и после выздоровления он на общих основаниях как полный сирота будет воспитываться у меня в Метрополии. Dixi! Да будет так!

Но долго ли, коротко ли, а генерал Рохлин снова стоит у меня в апартаментах. Теперь он все знает и понимает, откуда в нашем деле растут руки, а откуда ноги. И во всем он со мной согласен: и в этике, и в целеполагании, и в тактике, и в стратегии. Сам бы сделал так же, если бы представился случай, за исключением политики, в которой, в отличие от тактики, мой гость разбирается слабо. Наместником он быть еще способен, а вот взяв на себя самостоятельное управление, неизбежно наломает столько дров, что сто лет вперед печь топить хватит.

– Приветствую вас, Лев Яковлевич, – говорю я, – и поздравляю с успешным завершением программы обучения. Теперь с вами можно говорить предметно и серьезно, без того, чтобы каждый ответ порождал целый ворох новых вопросов.

– Да уж, – вздохнул генерал, – умеете вы, Сергей Сергеевич, ошарашить непривычного человека.

– Вам с самого начала были известны все мои должности и титулы, – сказал я. – Так с чего же вам быть ошарашенному?

– Ну, полководцы бывают разные и монархи тоже, – ответил Лев Рохлин, – но вы к категории «разное» не относитесь. Я бы так не смог – влет определив, кто тут свои а кто враги, не ведая сомнений, рубить наотмашь направо и налево недрогнувшей рукой. И ведь не ошиблись вы нигде ни разу, даже в самых неочевидных ситуациях.

– Никто не ведает о своих истинных способностях, пока не попадет в особые обстоятельства, – ответил я. – Капитан Серегин, некогда провалившийся на самое дно мироздания, сейчас мне кажется незнакомцем, даже не родственником, хотя люди, знавшие меня с самого начала, уверены, что их командир совсем не изменился. Впрочем, разговор сейчас не обо мне, а о вас. Обратно в ваш мир у меня дороги нет, да и не хочется возвращаться туда, где любой шаг вправо или влево мог привести к необратимой катастрофе. Сейчас мы разворачиваем действия в марте двухтысячного года. Казалось бы, прошло совсем немного времени, а ситуация изменилось почти до неузнаваемости. Былые кумиры уже не в чести, да и отставка господина Ельцина не ослабила, а укрепила государственный организм Российской Федерации. Не знаю, быть может, в феврале семнадцатого история России тоже пошла бы по-другому, если бы Михаил Александрович из рук думских деятелей трон все же принял, а потом, взяв под контроль армию и получив народную поддержку, бросил бы им в лицо клочки разорванных «демократических» кондиций. Был уже соответствующий прецедент в самом начале восемнадцатого века. Но не тот оказался типаж – слишком прямолинейный и непреклонный, не понимающий, что иногда требуется уйти в глухую оборону или, пользуясь условиями местности, организовать на пути врага засаду.

– Вы намекаете на то, что я оказался бы плохим президентом, а ваш господин Путин хорошим? – обиделся генерал Рохлин.

– Я, Лев Яковлевич, не намекаю, а говорю об этом прямо, – отрезал я. – Не ваша это стезя – быстро принимать единственно верные решения в условиях постоянно меняющейся обстановки, большая часть которой вам неизвестна. Ваш обычный образ действий – захватить тактически выгодные позиции, обеспечить открытые линии снабжения, и уже потом навязать противнику борьбу на истощение, когда его ресурсы будут иссякать быстрее, чем к вам станут подходить подкрепления. Однако на переломе эпох никаких союзников, готовых обеспечить снабжение, у России нет, ее позиции крайне невыгодные, и жесткие меры по наведению порядка способны их лишь ухудшить. Если даже с самыми благими намерениями пытаться прыгать через три ступеньки, можно не только порвать штаны, но и, споткнувшись, сломать себе шею. Большевики в начале восемнадцатого года пусть будут вам примером. Они хотели всего и сразу, чтобы коммунизм был уже завтра, но не добились ничего, кроме Гражданской войны, из которой вышли с большими потерями. Победив на поле боя, ибо белые генералы воевали каждый сам за себя и к тому же были преисполнены барской спеси, соратники Ленина потерпели идеологическое поражение, потому что вынуждены были признать неработоспособность имеющейся у них марксистской теории, и перешли к импровизациям в виде Новой Экономической Политики. У вас все должно было быть и проще, и страшнее. Никакой великой идеи вы в мир не несли, а просто хотели навести в стране порядок, отобрать у жуликов и воров все, что они успели растащить по карманам, приютить сирых и накормить голодных. Однако лобовыми армейскими методами эту задачу было решить невозможно, ведь добровольно вам была готова подчиниться только меньшая часть населения. Поэтому при превышении меры насилия над силой сопротивления ветхая халабуда российской государственности неизбежно рассыпалась бы в прах, и собирать ее заново пришлось бы уже совсем другим людям, если, конечно, Запад не организовал бы в Россию очередную «гуманитарную» интервенцию, примерно как в бывшую Югославию. Есть у меня сведения, что на Балканах мы наблюдали всего лишь генеральную репетицию, а вот уже намеченная премьера так и не состоялась по причине отсутствия соответствующих условий в виде распада российской государственности и начала второй гражданской войны.

– Так что же, люди, которые хотели меня убить, были правы? – мрачно спросил Лев Рохлин.

– Ни в коем случае, – покачал я головой. – Во-первых, если бы не их дурацкие действия, вызванные патологической местечковой тупостью и безграничной алчностью, то у вас никогда не возникло бы желания пойти в политику, это я вижу совершенно определенно. Во-вторых, само ваше убийство они спланировали самым подлым из всех возможных способов – так, чтобы виноватой в нем все считали вашу жену. Это обстоятельство такой отягощающей силы, что я даже еще не решил, какое наказание было бы адекватным в данном случае. Банальной анальной колотерапии будет явно недостаточно.

– Но при этом в мире девяносто пятого года вы продвинули, гм, моего брата-близнеца, до должности министра обороны, а это всего полшага до позиции военного диктатора, – сказал мой собеседник. – Нет ли в этом какого-нибудь противоречия?