Текст книги "Короткая память"

Автор книги: Александр Борин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)

Спрашиваю:

– А у вас получится?

– Что?

– Жить поплевывая, без головных болей?

Жигаев долго смотрит на меня и ничего не отвечает.

А я с горечью думаю: а вдруг и вправду Анатолий Борисович научится в результате жить спокойно, без головных болей? Как те, другие.

«Не перестаю себя казнить»

Прошло два месяца после публикации очерка о Жигаеве, и редакция получила от Анатолия Борисовича письмо с просьбой напечатать его в газете. Вот оно, это письмо, привожу его полностью:

«Очерк «Просители и благодетели» написан обо мне. Я, Жигаев Анатолий Борисович, бывший главный инженер Краснопресненского ППЖТ, осужден судом на шесть лет лишения свободы и пишу из колонии усиленного режима.

Я хотел бы обратиться к читателям газеты и сказать им следующее.

Каждый день и каждый час не перестаю казнить себя за то, что ради дела преступил закон.

Зачем я пошел на это? Почему вовремя не остановился? Не осознавал, что делаю?

Как хотелось бы ответить на такие вопросы четко и однозначно. Но однозначного ответа я не нахожу. Даже сейчас, глубоко переживая и осознавая свою вину.

На предприятие, которому спущено было производственное задание, но не были созданы условия для его выполнения, пришел главным инженером я, человек, имеющий технические знания, но не имеющий знаний, как и где раздобыть те или иные необходимые материалы, как заставить людей работать без инструмента и спецодежды, как удержать способных работников, чтобы те не разбежались.

Ждать, пока кто-нибудь сверху внемлет всем нашим просьбам, обратит наконец на нас внимание, создаст надлежащие условия для работы, а до тех пор сидеть сложа руки, допустить, чтобы остановилось производство, – об этом я и подумать тогда не смел. Сама такая мысль показалась бы мне дикой и преступной.

Простая ежедневная задача – вовремя разгрузить вагон, дать заводу цемент – мне казалась тогда самой важной на свете. Как выяснилось, гораздо важнее и собственной моей судьбы, и благополучия моей семьи.

Мне потом говорили: «Дав за насос взятку, уступив вымогателю, ты принял самое простое и легкое решение». Да нет, совсем нелегко идти на нарушение и чувствовать, как ты зависим и беззащитен перед вымогателем. Но ведь при всех моих стараниях насоса я так и не получил, а вымогатель готов был помочь – немедленно и сразу. И я решился...

Прекрасно понимал, что ставлю себя под удар, что рискую своей безупречной до тех пор репутацией, но наивно считал, что по-человечески, как производственник и хозяйственник, всем все сумею объяснить и меня поймут. Бывшие мои сотрудники могут подтвердить, как я им говорил: «Я же не на дачу себе беру этот насос, не в карман его кладу, меня заставляет отчаянное и безвыходное положение нашего предприятия...» Думал: ну выговор мне объявят, с работы снимут. Тюрьмы, честно скажу, я не ждал...

Я пострадал, пострадал очень сильно. Пострадала и моя семья. Но пишу это письмо не только для того, чтобы как-то объяснить свой собственный поступок, но и затем, чтобы сказать тем хозяйственникам, которые сейчас на свободе и тоже, может быть, решают свои больные сиюминутные производственные проблемы: остановитесь, задумайтесь, не нарушайте закона! Не существует таких поводов, ради которых можно было бы нарушить закон. Слишком тяжелая эта ноша – быть осужденным, даже если преступление ты совершил не из корысти, а для дела. Нет такого дела, ради которого можно было бы совершить преступление.

И еще я хочу обратиться к тем работникам вышестоящих хозяйственных учреждений, которые по должности обязаны создавать на подчиненных им предприятиях нормальные производственные условия: не перекладывайте свою работу на плечи нижестоящих, не отмахивайтесь от них как от назойливых мух. Не толкайте их на преступление! Вы, конечно, чисты перед законом, к вам не обращались: «Подсудимый, встаньте!», вас не разлучали с семьей и с обществом на долгие шесть лет. Да только чиста ли ваша совесть?

Я верю, я очень верю, что наступает время, когда ради дела никому и никогда не придется нарушать закон.

А. Жигаев, осужденный, бывший главный инженер Краснопресненского ППЖТ».

* * *

Ох какой шквал читательской почты вызвала эта новая публикация.

«Прочла исповедь А. Жигаева и до сих пор не могу успокоиться, – писала читательница из Пензы. – На глазах слезы, а на сердце камень. Не будет преувеличением сказать, что все мы, каждый по-своему, в ответе за эту трагическую судьбу». «Если бы в свое время меня схватили за руку, как уважаемого мною Анатолия Борисовича Жигаева, то мне надо было бы влепить лет эдак двадцать, – признавался в своем письме инженер из города Донецка. – Потому как, не пускаясь во все тяжкие, не нарушая законы и инструкции, мне и моим товарищам не удалось бы создать изобретение, удостоенное впоследствии Государственной премии СССР». «Не надо доказывать, что никому и никогда нельзя нарушать законы, – размышлял юрист из Омска. – Но давайте же наконец называть вещи своими именами. Знаете ли вы хоть одного хозяйственника, который бы не стоял перед выбором: либо не сделаю дела, либо совершу нарушение. Дилемма – дикая, нелепая, трагическая и противоестественная. Но она существует!» «Кому выгоден хозяйственник-преступник? – спрашивал педагог из Москвы. – Тому прежде всего, кому невыгодна экономическая и организационная перестройка хозяйства, кто держится за старые рычаги и критерии, кто по-новому работать не умеет или не желает».

Проблемы, связанные с историей инженера А. Б. Жигаева, редакция «Литературной газеты» решила вынести на обсуждение специального «круглого стола». В работе его приняли участие наши видные юристы, экономисты, философы, деятели науки и практические работники.

Вот некоторые выдержки из его стенограммы.

Заместитель директора Центрального экономико-математического института, член-корреспондент АН СССР Н. Я. Петраков:

– ...Пока ученые, практики, журналисты и драматурги бойко обсуждают вопрос, как решить стоящие сегодня острые экономические проблемы, жизнь идет своим чередом, и появляется тип «бескорыстного преступника», нарушающего закон в интересах общества, вершащего, так сказать, свой хозяйственный самосуд. Благородные Деточкины из кинофильма «Берегись автомобиля» оказались реальными (и распространенными) фигурами в нашей экономике... Но я спрошу: а до того еще, как «благородный Деточкин» дал за насос взятку, совершил свое преступление, разве уже не было совершено совсем другое преступление? Кем? А теми людьми, которые отвечают за материально-техническое снабжение производства... Правда, сегодня снабженцы из министерства вам скажут: «Позвольте, но не мы же делаем насосы. Мы распределяем только то, что нам отпускают. Вот если нам дадут права...» Верно! Если тем же снабженцам дадут все необходимые права, то и ответственность за «неснабжение» будет на них возложена уже не чисто эфемерная, символическая, как сегодня, а самая реальная, настоящая: административная, материальная, а может быть, и уголовная. Потому что права и обязанности – это своеобразные «сиамские близнецы», и получение прав обычно тянет за собой и груз ответственности...

Доктор философских наук, профессор В. И. Толстых:

– ...Проблему «бескорыстного преступника» можно, пожалуй, сформулировать так: он – трагическая жертва такого разделения труда, когда одни решают, ни за что или почти ни за что не отвечая, а другие отвечают, ничего или почти ничего не решая.

Директор Института государства и права АН СССР, академик В. Н. Кудрявцев:

– ...Когда читатели газеты возмущаются тем, что хозяйственников, ставших жертвой различных экономических неурядиц, судьи приговаривают, бывает, к длительным срокам лишения свободы, я возмущаюсь вместе с читателями. Думаю, по отношению к таким нарушителям очень часто может быть применена мера наказания, не связанная с лишением свободы. Для этого совсем не надо менять закон! Надо только умело, с толком им руководствоваться. Достаточно сказать, что действующий закон предусматривает более десятка оснований, по которым виновного можно не лишать свободы или вообще освободить от наказания. И если судья не умеет или не хочет воспользоваться всей палитрой предусмотренных законом средств, значит, он плохой, неумелый судья.

Выступления газеты, прозвучавшее в них неравнодушное общественное мнение в конце концов возымели действие. Скоро редакция получила сообщение о том, что прокурор города Москвы опротестовал приговор, вынесенный А. Б. Жигаеву, а Московский городской суд протест этот удовлетворил. Сочтя возможным не изолировать Жигаева от общества, суд назначил ему условное наказание с обязательным привлечением к труду.

А еще через несколько месяцев в редакции зазвонил телефон, и я услышал в трубке голос Анатолия Борисовича:

– Здравствуйте... Спешу сообщить вам, что я наконец дома, живу в Москве. Поступил на работу. Жизнь, кажется, налаживается. Большое спасибо газете...

Порадоваться бы, вздохнуть с облегчением! А между тем на столе у меня уже лежало новое письмо, и опять от очередного «хозяйственного Деточкина».

Сколько же их, таких неравнодушных, совестливых бедолаг, которые видеть не могут, как страдает, гибнет дело, и потому на преступление идут, как на подвиг!

Автор этого нового письма – житель поселка Кутулик Иркутской области Х. Х. Шангареев.

Иркутская история

«...Через пятнадцать дней, – писал Х. Х. Шангареев, – кончается срок отсрочки приговора суда, взятой мною, чтобы оставить небольшой бюджет для семьи, так как сколоченное годами трудовое сбережение конфисковано. А также я хочу побыть немного возле старой больной матери. Уважаемый Александр Борин! Простите меня за это нескладное письмо и неразборчивый почерк. Прочел ваш очерк о Жигаеве, всплыли в памяти бессонные ночи, слезы родных, закомых и свое горе. Разволновался и решил сразу сесть и написать вам. Помогите мне, пожалуйста».

Следующее письмо я получил уже от жены Шангареева: «Мужа посадили, увезли, и я, наверное, скоро сойду с ума. Ведь он не взял для себя ни копейки».

Это чистая правда. Хаким Хамат Закирович Шангареев, так же как и Жигаев, лично себе не взял ни единой копейки. В приговоре суда Усть-Ордынското Бурятского автономного округа, лишившего обвиняемого свободы на те же долгие шесть лет за хищение в крупных размерах, так прямо и сказано: сам расхититель не имел никакой материальной выгоды. К рукам расхитителя, да еще расхитителя крупного, действительно не пристала ни одна государственная копейка.

А произошло вот что.

Шангареев работал электромонтером. В поселке его хорошо знали, ценили и почитали. Трижды избирали депутатом поселкового Совета. Один срок был даже заместителем председателя исполкома. А однажды пригласили его в райком партии и предложили занять должность начальника районного коммунхоза. В порядке партийной дисциплины, так что не откажешься.

Поселок Кутулик расположен в двухстах километрах от Иркутска. Топливо и вода здесь привозные. Уголь возят из Черемховского бассейна, это примерно в пятидесяти километрах от поселка. Воду доставляют из скважины. Она находится чуть ближе, однако надо ведь еще развести воду по многочисленным объектам. В поселке – два детских сада, две школы, баня, прачечная, гостиница... И все они имеют свои собственные котельные. Не подвезут вовремя уголь и воду – котельные встанут, заморозятся, а зима в Восточной Сибири длинная, и морозы достигают пятидесяти градусов. Однажды был такой случай: не доставили вовремя воду к новому детскому саду – его котельную пришлось остановить, заморозить, а сам детский сад закрыть. Полгода его потом ремонтировали.

Подвозят в Кутулик уголь и воду на автомашинах. В хозяйстве Шангареева имелось три водовозки и два самосвала. Но автомашины, как известно, потребляют бензин. А выделялось его коммунхозу в размере примерно 30—40 процентов необходимого количества. То есть заранее как бы предполагалось: десять дней в месяц поселок может жить в тепле и с водой, а остальные двадцать дней должен холодать.

И это, повторяю, не сбой в расчетах, не неожиданное стечение обстоятельств, не результат стихийного бедствия. Нет, таковы здесь норма, расчет и план. По плану должны были замораживаться котельные, закрываться детские сады и коченеть люди. Все возможные несчастья поселка как бы предусматривались заранее. Трезво, спокойно и на холодную голову.

Но так как все прекрасно понимали, что Шангареев не даст поселку замерзнуть, этого не допустит, – подобная картинка наблюдается сплошь и рядом: бензина нет, его не выделили, а машины все-таки бегают, – то как бы незримо, между строк, планировалось и различное фокусничание Шангареева, нарушение им разных правовых норм. Потом мы будем гадать, сетовать: да как же он мог пойти на такое, зачем? А преступление Шангареева уже в планах сидело, в фондовых ведомостях. Оно уже заранее было запрограммировано. И поэтому не надо делать удивленного вида. Свое преступление Шангареев совершил по плану.

Старший оператор Кутулинской нефтебазы Мизавцев, выслушав как-то очередные мольбы и слезы начальника районного коммунхоза, объяснил ему, что выход из безвыходного положения все-таки есть. Он, Мизавцев, зальет бензином коммунхозовские автомашины, но получит за него живыми деньгами, то есть себе в карман. Речь, понятно, шла о бензине, который Мизавцев украдет на нефтебазе и продаст Шангарееву. А не хочет Шангареев, брезгует или боится – его дело. Хозяин – барин.

Заметьте: пока Жигаев свой насос, а Шангареев – свой бензин просили официально, легально, как положено, ничего конкретного они не слышали: «Изыщите, постарайтесь, придумайте». Первые реальные и конкретные предложения Жигаев и Шангареев услышали только от воров. Жигаев – от вора Заикина, Шангареев – от вора Мизавцева.

Однако, согласившись на его предложение, Шангареев и сам вынужден был совершить преступление. Живые деньги, которые требовал Мизавцев, следовало откуда-то взять, добыть. И Шангареев (та же самая схема) распорядился составить фиктивные наряды на несуществующие работы, якобы выполненные Мизавцевым в коммунхозе. Всего, таким образом, тот прикарманил 1656 рублей.

Результат читателю уже известен: шесть лет лишения свободы, которые Шангареев должен отбывать – в колонии усиленного режима, и официальное подтверждение суда о том, что ни рубля из тех 1656 Шангареев лично себе не взял. Если хочет, может этим утешаться.

И все-таки между делом Жигаева и делом Шангареева есть одна очень существенная, принципиальная разница. Там, помните, человека толкнули на преступление его собственные начальники, палец о палец не ударившие, чтобы помочь предприятию.

Здесь случай еще сложней. Гораздо сложней.

* * *

Я спрашиваю себя: что же все-таки заставило сердобольного Шангареева совершить такое преступление? Ошибки, бездействие местных товарищей? Ну а если бы они работали усердно, энергично, как положено, имел бы тогда начальник коммунхоза Шангареев хоть один-единственный шанс спасти поселок, обеспечить его водой и топливом, не прибегая к помощи вора Мизавцева?

Давайте посмотрим. Для этого, однако, нам придется углубиться в сухую и специальную материю, тут уж ничего не поделаешь.

Все фонды на бензин Шангареев получал в жилищно-коммунальном управлении Иркутского облисполкома. Именно оно, это управление, планируя Шангарееву одну треть от насущной его потребности, толкало его на различные фокусы. Но ведь не по злой же воле, не от хорошей жизни оно его толкало. Само это управление тоже сидело на скудном, голодном пайке, в свою очередь от областной плановой комиссии получало всего лишь тридцать процентов необходимого горючего. Разве одни только шангареевские водовозки и самосвалы двадцать дней из тридцати вынуждены были простаивать на приколе? А весь иной областной коммунхозовский транспорт, который используется для содержания и ремонта жилого фонда, для благоустройства городов и поселков, уборки мусора, содержания гостиниц? Разве он, этот важнейший транспорт, не вынужден точно так же бездействовать две трети времени из-за того только, что областная плановая комиссия недодает областному жилищно-хозяйственному управлению всех нужных фондов?

Значит, в нем корень зла, в облплане?

Тоже – не выходит. Облплан распределяет между всеми управлениями и подразделениями облисполкома только те фонды, которые сам получает из Москвы. Мало получает – значит, мало и раздает. Из ничего – ничего не добудешь.

Правда, здесь в области, существуют и настоящие бензиновые богачи, крупные предприятия союзного и республиканского значения. Но они-то свои фонды получают от собственных министерств и ведомств, и фонды эти не имеют ни малейшего отношения к тому жалкому бензину, который распределяется по бакам местных автомашин.

И случись вдруг, что у такого завода бензина накопится сверх меры, хоть залейся им, при всем старании за год его не сожжет, поделиться горючим с бедным соседом местного подчинения завод не вправе. И тот и другой – советские, государственные предприятия, собственность у них одна и та же – государственная, социалистическая, однако граница между ними выше и строже государственной. И граница эта – на замке!

Вот и получается, что в отличие от жигаевской истории дело, выходит, тут уже не в чьих-то ошибках и не в чьем-то бездействии. Даже чисто теоретически – только он, вор Мизавцев, и мог спасти от лютой стужи сибирский поселок Кутулик. А кто еще? Никто! У всех остальных или бензина не было, или же он был, но отдать его они не могли. Только он, вор Мизавцев, и располагал драгоценным горючим и мог легко его отдать. Столько, сколько угодно, в неограниченном количестве. Из материалов видно, что краденое горючее Мизавцев продавал не только Шангарееву. Продал, например, восемь тонн бензина Заларинскому дому престарелых. Недорого взял, по-божески, всего двести рублей. Не своровал бы Мизавцев эти восемь тонн – глядишь, и померзли бы бедные старички.

А теперь такой вопрос: что же все-таки помогало воровать вору Мизавцеву, создавало ему все необходимые для этого условия?

Плохо велся учет на Кутуликской базе? Контролеры ворон считали? Нужная документация ужасно хромала? Не знаю. Возможно.

Но может быть, всего сильнее способствовала процветанию вора Мизавцева сама эта система снабжения бензином, призванная не допустить утечки на сторону ни капли государственного горючего и оставляющая без бензина половину парка государственных машин?

При всех различиях между историей Анатолия Борисовича Жигаева и делом Хакима Хамат Закировича Шангареева в одном, думаю, они вполне сходятся. В основе обоих случаев лежит именно то, что Член-корреспондент АН СССР Н. Я. Петраков назвал за редакционным «круглым столом» отсутствием реальной, настоящей, подлинной ответственности за неснабжение.

* * *

Однажды мне пришлось писать об эксперименте, который в ту пору по решению правительства проводился в городе Воронеже, в семи областях РСФСР, в Эстонии и в Минской области.

Состоял эксперимент в следующем: для государственных предприятий и учреждений отменялись все фонды на бензин. Подъезжает государственный автомобиль и заправляется по потребности. Сколько ему надо, столько и берет.

Первые три месяца нефтеснабовские бухгалтеры хватались за голову: владельцы транспорта, опасаясь, что завтра эксперимент отменят, снова запрут от них горючее, не заливали бензином разве что водосточные трубы. Но уже на четвертый месяц, убедившись, что ворота нефтебаз на засов, как ни странно, от них не замыкаются, хозяева пятитонок угомонились и стали брать бензин только в дело, то есть по потребности. К концу года удивленные бухгалтеры подсчитали, что расход незапертого воронежского бензина получился значительно меньшим, чем в соседних областях, где вовсю еще действовали строгие фонды.

Чуда здесь никакого не произошло: прежде хозяйственник из богатой организации забирал в декабре с базы тонны ненужного ему бензина, глядел не в бак своей машины, а в фондовую бумажку, знал, что, если он сегодня откажется от лишнего горючего, завтра ему и нелишнее срежут. Теперь же, когда фонды были отменены, хозяйственник брал лишь столько, сколько ему действительно надо. Перестали хватать бензин про запас, перестали обмениваться им на черном рынке: я тебе – бензин, а ты мне – бульдозер. И ловчить, химичить, создавать на базе неучтенные излишки, чтобы сбыть их потом по дешевке голодному потребителю, тоже, надо полагать, стало незачем. Ради чего, ради каких таких прелестей пойдет потребитель к вору Мизавцеву, когда можно спокойно и свободно заправиться у государственной колонки?

Словом, начатый эксперимент явно заслуживал самого пристального, самого тщательного, глубокого изучения и, может быть, постепенного дальнейшего его распространения.

Однако прошло несколько лет, и все вернулось на круги своя. Опять – повсюду строгие фондовые замки, горючее распределяется только по карточкам.

Я обращался к специалистам, ответственным товарищам и задавал им детские вопросы:

– Но ведь, прежде чем похоронить эксперимент, результаты его, наверное, где-то все-таки обсуждались? Анализировались?

– Нет, – отвечали мне специалисты, – не обсуждались и не анализировались.

– Ну хорошо, – настаивал я, – но какой-то официальный документ об отмене эксперимента все-таки, наверное, был, мотивы такой отмены приводились? Ведь не просто так возник он, а по решению правительства?

– Нет, – отвечали мне, – никакого официального документа не было, и никакие мотивы не приводились. Эксперимент заглох, отмер сам по себе.

Но такого ведь не бывает, чтобы сам по себе. Ведь должны же были существовать, вероятно, какие-то причины, основания, чтобы от нового, по всей видимости, полезного и выгодного отказаться, а старое, явно невыгодное, воскресить и возродить? Какая-то логика должна была наблюдаться?

А как же, были, конечно, причины. И своя логика тоже, разумеется, действовала.

Для практического распространения новой системы снабжения требовалась перестройка в самом широком смысле. Перестройка методов планирования, перестройка экономическая и юридическая, перестройка психологическая, отказ от тех способов и привычек, на которых целые поколения снабженцев зубы съели. А иначе, без такой широкой перестройки, ввести новую систему снабжения горючим, оставив все вокруг по-прежнему, без изменения, означало бы повторить ходивший в ту пору веселый анекдот: одно автохозяйство города в порядке эксперимента перешло на левостороннее движение.

Однако время для такой перестройки тогда еще не подоспело. Стране, обществу предстояло еще до нее дожить.

Сегодня система снабжения, и в том числе снабжения горючим, кардинальным образом совершенствуется. Не знаю, возродится ли опять эксперимент тех лет, или будут найдены иные, сегодняшние формы и методы. Твердо знаю другое: речь идет не только об успехах экономики, речь идет о спасении живых людей. На кого она станет работать, новая система снабжения: по-прежнему на вора Мизавцева или все-таки на неравнодушного и совестливого хозяйствонника Шангареева? Вопрос стоит круто: отобьем или не отобьем мы руки у таких, как Шангареев?

Погасим или сохраним мы у них желание работать? А может, возьмут и плюнут на все, угомонятся, не захотят пропадать в тюрьме?

В письме своем жена Шангареева дальше мне писала: «Муж хотел все по-хорошему, а вышел преступником. Ой, как каюсь, что когда-то он стал коммунистом. Ведь только по партийной части его поставили руководителем, и он не имел права отказаться. Если буду жить, пока вырастут сын и дочь и их дети, не допущу, чтобы стали они партийными. Пусть будут простыми людьми и живут тихо и спокойно...»

Вас не пугают эти слова? Отчаянье написавшей их женщины? Мне ее письмо по ночам снится.

* * *

Анатолию Борисовичу Жигаеву повезло: его судьбой захотели заняться прокурор города Москвы и члены Московского городского суда. Шангарееву повезло куда меньше.

По просьбе редакции газеты дело его было истребовано и изучено в Прокуратуре РСФСР. Заместитель прокурора республики Н. С. Трубин внес протест в порядке надзора. Речь в нем шла о том, что преступление Шангареева было вынужденным, никакой корысти он не имел. Учитывая все обстоятельства, реальное положение вещей, заместитель Прокурора РСФСР просил назначить Шангарееву наказание, не связанное с лишением свободы.

Протест прокурора рассматривался на заседании Президиума Верховного суда РСФСР. Я на нем присутствовал, могу рассказать, как оно проходило.

С докладом выступил член Верховного суда РСФСР.

Суд, понятно, орган юридический, и в сообщении докладчика речь шла прежде всего о юридической стороне дела. Предложение прокурора о том, чтобы Шангареева не изолировать от общества, докладчик отверг: Шангареев способствовал вору Мизавцеву, а стало быть, он его соучастник, и освобождать из колонии преступника нельзя.

Не мне определять, какая из этих двух точек зрения юридически более обоснованная. Однако мне казалось, что рассмотрение такого дела в суде не могло и не должно было ограничиваться только узкими, специальными юридическими задачами. Да, конечно, не судам решить, как всего лучше отладить в стране снабжение бензином. Но сколько раз уже говорилось, писалось, подчеркивалось, что, рассматривая конкретные дела, суды обязаны вскрывать корни и причины, порождающие те или иные преступления. Сколько раз Пленум Верховного суда СССР требовал от судебных органов аналитического, исследовательского, вдумчивого подхода к каждому решаемому ими делу. А в чем он в сущности состоит, такой аналитический, исследовательский подход? Прежде всего в том, наверное, чтобы не отгораживаться от реальных проблем жизни, от ее болей, печалей, тревог, не запираться наглухо в уютной башне из слоновой кости: «Что, дескать, там, за шторенными окнами, у вас происходит? Честные люди вынуждены становиться преступниками? Не наше дело. Наше дело карать, и только карать».

А ударить в набатный колокол? А использовать такую сильную форму государственного, правового воздействия, как судебное частное определение? Поднять в нем голос – нет, не в защиту одного Жигаева или одного Шангареева, в защиту святого права работника работать, не становясь преступником? У кого еще, как не у судебного органа, исследующего такие дела, найдутся более веские, более доказательные, более убедительные законные аргументы и доводы, чтобы в глазах общества обнажить всю остроту и всю важность этих кровоточащих проблем?

Но нет, в докладе члена Верховного суда РСФСР ни слова не прозвучало о корнях и причинах, породивших когда-то уголовное дело преступника Шангареева. И как должное, вероятно, расценил докладчик тот факт, что ни одна из судебных инстанций, рассматривавших ранее это дело, не сочла нужным отозваться на него сильным частным определением, дать ему не только юридическую, но и гражданскую оценку.

Правда, назначенное Шангарееву наказание, шесть лет лишения свободы в колонии усиленного режима, докладчик все-таки поставил под сомнение. Многовато, пожалуй. Предложил ограничиться четырьмя годами. Председательствующий спросил: другие предложения есть? Других предложений у членов Президиума не было. На том высший судебный орган республики и завершил рассмотрение дела бывшего начальника Кутуликского райкомхоза.

* * *

Разговор наш – не только о «бескорыстных преступниках», на какой почве они возникают и какого наказания заслуживают. Разговор идет о том, какой вообще урон экономике, государству, людям наносят любые попытки упростить осмысление и решение тех гигантских, сложнейших задач, которые стоят сегодня перед обществом: будь то снабжение бензином коммунального транспорта или судебное исследование очередного уголовного дела. Народная поговорка «Простота хуже воровства» очень часто приобретает сегодня почти буквальный смысл. Кто подсчитает, сколько все мы теряем, терпим от такой вот опасной, разорительной, убийственной простоты?

В очерке «Короткая память» речь шла о том, как шесть лет преследовали московских шабашников, которые буквально спасли город Воркуту, помогли ликвидировать крупный брак, допущенный при строительстве жизненно важных объектов.

А незадолго до опубликования этого очерка я получил письмо от одного читателя из города Новокузнецка. «Сколько-то лет назад, – писал он, – с чьей-то легкой руки создалось мнение о необходимости труда «шабашников»... Выгодно ли использовать труд «шабашиков»? Выгодно, скажет руководитель хозяйства. И районный руководитель скажет: выгодно, ему ведь тоже надо рапортовать. Государству только невыгодно, обществу в целом, если оно хочет остаться здоровым».

Отвечая читателю, я осторожно усомнился, можно ли так огульно, одним махом, решать действительно сложную проблему, о которой сегодня много думают, пишут, спорят? Если заранее наперед ясно, что государству шабашничество всегда невыгодно, то зачем понадобилось принимать постановление правительства «Об упорядочении организации и оплаты труда временных строительных бригад»?

И получил от своего корреспондента новое письмо. «По всей вероятности, – возражал он, – я неправильно воспринимаю газетные публикации, полагая, что пишутся они с целью помочь делу, в то время как за ними кроется всего лишь желание авторов блеснуть словом, слогом, идеей. Все эти ломания копий на страницах газет тоже имеют какую-то тайную цель, а не ту, которая представляется наивному читателю, вовлеченному иной раз в полемику. Скорее всего, вы имеете уже определенные установки, иначе как можно всерьез полагать, что шабашничество не приносит вреда? Или, если исходить из вашего письма, оно может где-то в чем-то приносить пользу, а в чем-то нет?.. Берусь утверждать, что всякое (курсив автора письма. – А. Б.) шабашничество зло. Либо во зло выльется. Рано или поздно. Потому что сама идея шабашничества рождена из желания «зашибить деньгу – желания отнюдь не возвышенного...»

Видите, как оно просто: все шабашники – воры. Всегда и везде. Чего тут долго думать?

Я не стал бы так подробно останавливаться на письме читателя из Новокузнецка – в конце концов, каждый волен иметь свое собственное мнение, – если бы не одно чрезвычайно существенное обстоятельство: автор письма работает следователем и, как он мне пишет, часто ведет дела по обвинению шабашников.

Воображу лишь, что́ угрожает человеку, чье дело ведет следователь, заранее уже твердо убежденный в том, что всякое шабашничество есть зло и что иного интереса, нежели зашибить деньгу, у шабашника нет и быть не может, – и, знаете, дрожь охватывает.

Московский коллега моего оппонента, молодой милицейский следователь, ведя дело инженера, строившего вместе с бригадой шабашников картофелехранилище в подмосковном совхозе «Красная звезда», требовал, чтобы инженер признался в том, что он воровал деньги. А инженер отрицал: нет, не воровал. И тогда, добиваясь от шабашника покладистости, молодой следователь нарушил закон и на трое суток посадил его в КПЗ. В протоколе задержания в графе «Мотивы задержания», следователь написал: «Для установления истины по делу». Догадываетесь, какая нужна была следователю истина? Самая простая, понятно: раз шабашник – значит, обязательно вор. Всегда вор. Иначе и быть не может.