Текст книги "Короткая память"

Автор книги: Александр Борин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

Глава шестая

Опросив ближайших друзей и родных покойного, Парамонов позвонил в прокуратуру города Котел, попросил к телефону следователя Короткова, который вел дело об убийстве Тарасова, и сказал, что ничего существенного узнать, к сожалению, не удалось. Тарасов, по всей видимости, из Туранска выехал один. О маршруте его никому ничего не известно. Вполне возможно, что маршрут свой заранее он не планировал, ехал куда глаза глядят. На вопрос Парамонова: имел ли он знакомых в городе Котел или в поселке Радужный, опрошенные ответить не смогли. По их сведениям, скорее всего не имел.

– А что у вас? – спросил Парамонов Короткова.

– Тоже не густо, – сказал Коротков. – Судя по железнодорожному билету, в Котел Тарасов прибыл пятнадцатого августа в двадцать один час. Ночевал в гостинице «Центральная», в одноместном номере. Гостиницу покинул в четыре тридцать утра. Ушел один, никого рядом с ним дежурная не заметила. А уже через три часа, в семь тридцать, гражданка Савицкая обнаружила труп Тарасова за сорок километров от города, около поселка Радужный.

– Какие есть предположения о цели его поездки в ваши края? – спросил Парамонов.

– Никаких, в сущности, – сказал Коротков. – Единственно, места у нас очень прекрасные. Леса, озера. Если бы хорошие дороги, так от туристов не было бы отбоя.

– Случаи безмотивной преступности прежде не наблюдались? – спросил Парамонов.

– Это как? – не понял Коротков. – Без всякого повода, из одних только хулиганских побуждений, кто-то берет и убивает человека?

– Да, примерно.

– Нет, такое у нас не водится, – сказал Коротков. – Не доросли еще, слава богу. За ломаный пятак могут, конечно, горло перегрызть, это встречается. А вот чтобы просто так, безо всякой причины, – нет, не помню.

– А если под пьяную лавочку?

– Когда, в шесть часов утра? Пьяницы в эту пору еще спят крепким сном. Да и не у шалмана же совершено преступление, а в глухом лесу.

– Кому-то, выходит, понадобилось убить Тарасова?

– Выходит, так. Весь вопрос: кому? Грабителю? Но бумажник на месте, деньги целы.

– Убийцу могли спугнуть.

– Конечно. Однако места здесь безлюдные. По данным экспертизы, Тарасова убили примерно за час до того, как Савицкая обнаружила его труп.

– А месть? Тарасов кому-то очень сильно насолил?

– Кому?

– Не знаю.

– Да нет, сомнительно, – сказал Коротков. – Тогда надо допустить, что у Тарасова были в наших краях враги. А откуда они, если сами же говорите, что, по словам опрошенных, прежде Тарасов здесь никогда не бывал? Обзавелся врагами за какие-нибудь полсуток?

– Лично я бы такой вариант не исключал.

– Что вы имеете в виду?

– Говорю, по-всякому могло быть... С кем он вступал в контакт за эти полсуток, установлено?

– Конечно, – сказал Коротков. – Дежурная в гостинице – раз. Буфетчица на этаже – два. Вечером он еще успел поужинать...

– Порядок в гостинице не наводил?

– Это в каком смысле?

– Ну, может, конфликтовал с кем?

– Нет, такого вроде не было. Потом – кассирша на автобусной станции, где брал билет до Радужного... Соседи в автобусе...

– Большой автобус?

– Шестьдесят пять пассажиров. У нас львовские ходят.

– Шофера допросили?

– Нет, он сейчас в отъезде. Свадьба у его сестры в Свердловске.

– Ну вот, – сказал Парамонов. – А вы говорите: всего полсуток…

Глава седьмая

Вечером друзья покойного Тарасова собрались у Татьяны Васильевны.

Пришла соседка с горчичниками. Все Танины уговоры оставить ее в покое не помогли. Сенина и Малышева выставили на кухню.

– Алеша, – сказал Сенин Малышеву, – завтра за телом надо ехать. В этот – как его? Радужный.

– Завтра?

– Следователь Парамонов так объяснил.

Они помолчали.

– Август, жара, а Парамонов говорит, что там в морге и холодильника-то, скорее всего, нет, – сказал Сенин. – А еще надо раздобыть цинковый гроб. Потом – хлопоты с перевозкой. Сколько времени уйдет?

– Если нет холодильника – значит, тело забальзамируют формалином, – предположил Малышев.

– Парамонов говорит, что судебно-медицинские трупы запрещено бальзамировать, – сказал Сенин.

– Почему?

– Не знаю.

Они опять замолчали.

– Ехать надо нам с тобой, – сказал Сенин. – Больше некому. Таня больна, да и вообще тут мужик нужен, женщина не годится. А в Витином институте сейчас мертвый сезон. Все гуляют.

– Завтра начинается судебный процесс над клеветником Демидовым, – сказал Малышев. – Мне необходимо присутствовать.

– А меня в Москву вызывают, на президиум, – объяснил Сенин. – Готовится новый учебник, я должен был стать руководителем авторского коллектива, но тут вмешался этот негодяй Гнедичев, оппонент Коломеевой. И теперь предстоит большая битва. Мне необходимо присутствовать.

Они замолчали.

– Интересно получается, – сказал Малышев. – Вити Тарасова болыше нет на свете, а дело его живет.

– В каком смысле? – не понял Сенин.

– Гнедичев по-прежнему вставляет тебе палки в колеса. А о клеветнике Демидове мир ничего не узнает, потому что я плюну на процесс и поеду завтра за Витей в Радужный.

– Алеша, – сказал Сенин, – что ты говоришь? Опомнись! Тарасов виноват в том, что его не вовремя убили? Сроки, понимаешь, с нами не согласовал?

Малышев не ответил.

– Если бы Витя Тарасов это слышал! – сказал Сенин. – До того занятые и деловые, что близкого друга некогда похоронить. Стыдно! Уму непостижимо!

* * *

Поезд до станции Котел отходил в три часа дня.

Сенин приехал на вокзал минут за десять до отправления. Прошел на перрон и увидел здесь Малышева.

Григорий Матвеевич нисколько этому не удивился. Иначе и быть, конечно, не могло. В конце концов, люди они, а не бездушные чурбаны.

Купе Сенина оказалось свободным. Кроме них двоих, никого в нем не было.

Заглянула проводница.

– Чайку? – спросила она.

– Обязательно, – ответил Сенин.

Проводница принесла два стакана чаю и пачку апельсинового печенья.

– Замотался, не успел пообедать, – сказал Сенин. – А у тебя что? Судят твоего клеветника?

– Не знаю, – сказал Малышев, – не интересовался.

– Почему же? – не понял Сенин.

– А зачем? Разоблачение в газете клеветника Демидова отменяется.

– Алеша, – сказал Сенин, – что с тобой происходит? Ну не ехал бы со мной в Радужный, сидел бы в своем суде. Человека убили, твоего друга. А ты! Сердце у тебя есть?

– Есть, – сказал Малышев. – Разве дело в том, что я в суде не сижу? Нет, Гриша, о клеветнике Демидове мне теперь уже ни при каких обстоятельствах нельзя писать. Нельзя, и все.

– Это почему же?

– А потому, – сказал Малышев, – что с мертвыми уже не спорят. Последнее слово всегда остается за ними. Это их великая привилегия, Гриша...

* * *

Конфликт той самой Демидовой с директором завода «Машприбор» начался два года назад. Демидова работала тогда начальником цеха ширпотреба, который, по модному обычаю, из отходов основного производства изготавливал некоторые товары бытового назначения.

Однажды их завод посетил руководящий товарищ из главка и, осматривая цех Демидовой, между прочим сказал, что недавно он побывал в одной братской стране и видел, какую прекрасную чудо-технику для современных кухонь там выпускают. Вот бы и нам ее освоить. «Хорошо, – пообещал директор. – Через два месяца мы представим вам свои соображения».

Демидовой бы смолчать, пропустить мимо ушей. Мало ли что, порядка ради, обещают любимому начальству? Зачем принимать всерьез? Но Екатерина Гавриловна вдруг разошлась. Какая чудо-техника? В тех условиях, что сегодня им созданы, при станках девятнадцатого века рождения, они и дедовские-то мясорубки делают с грехом пополам. Прожектерство, да и только.

Работник главка удивился. Сказал, что прежде всего товарищи, конечно, сами должны взвесить свои возможности. А если есть проблемы и нужна помощь главка, то вопрос этот необходимо обсудить специально.

Когда начальство уехало, директор завода вызвал Демидову и сказал, что она не умеет себя вести. В какое положение поставила она родное предприятие в глазах руководящего товарища? Демидова ответила: а разве директор не знает, что их цех ширпотреба оснащен хуже последней кустарной мастерской? Все ее докладные на этот счет систематически складываются под сукно, никакого толка. «Ну что ж, – сказал директор. – С таким настроением, Екатерина Гавриловна, цех действительно не поднять. Подумайте, по силам ли вам руководить им». «Это совет подать заявление?» – спросила она. «Ну а сами-то вы как считаете?» – «Я считаю, что сижу на своем месте. А если стала вдруг неугодной, то снимайте меня своей властью».

На том их разговор и закончился. А через месяц по заводу был издан приказ о реорганизации, и Демидову перевели в отдел главного технолога.

Она восприняла этот шаг крайне болезненно, очень близко к сердцу. Всем на заводе говорила, что пострадала исключительно за правду и за критику. Тут же, естественно, нашлись и другие обиженные и ущемленные директором завода. Кого-то он постарался раньше времени спровадить на пенсию: требовалось освободить место для нужного человека. Кому-то он отодвинул очередь на квартиру. Все обиженные и ущемленные теперь сплотились вокруг Екатерины Гавриловны.

Об этих и еще многих других несправедливостях директора завода она написала заявление в главк. Прибыла комиссия. Факты, в общем, подтвердились. Директору строго указали. Однако Екатерине Гавриловне приватно, в частной беседе, дали понять, что руководствовался директор не личными мотивами, а только интересами производства. Может, по-человечески и не хорошо было раньше времени отправить на пенсию заслуженного товарища и квартиру предоставить не заводскому ветерану, а тому, кто работает здесь без году неделя, но в результате выиграли люди, безусловно, ценные, перспективные, очень нужные заводу специалисты.

Короче говоря, получалось, что, хотя Демидова написала вроде бы правду, права в конечном счете оказывалась не она, а, наоборот, директор.

Примириться с этим Екатерина Гавриловна не захотела. Написала еще одно заявление. Ей, однако, ответили, что меры уже приняты и возвращаться к тому же вопросу нет никаких оснований.

Затея выпускать в кустарном цехе современную чудо-технику, как и следовало ожидать, очень скоро лопнула, провалилась. Месяца два о ней еще шумели. Созывались многолюдные совещания. Заводская многотиражка напечатала статью под широковещательным названием: «Кухня будущего». А потом все это окончательно забыли и похоронили, спустили в песок.

Екатерина Гавриловна выступила на очередной профсоюзной конференции и рассказала, как все было. И про приезд работника главка, и про директора, надававшего ему кучу заведомо пустых, невыполнимых обещаний, и про то, как она пыталась директору возразить, сказать правду, но ей заткнули рот, отстранили от должности. А что в результате? Ничего! Ноль, пыль в глаза, одни голые слова... Когда же наконец мы перестанем заниматься очковтирательством и самообманом?

Взяв в конце прений слово, директор ей ответил. Говорил он спокойно и чрезвычайно вежливо. Сказал, что личная обида – всегда плохой советчик, и он бы дружески порекомендовал Екатерине Гавриловне подняться выше своих личных обид и амбиций. Потом он остановился на цехе ширпотреба, и из его слов выходило, что от прекрасной идеи выпускать сегодня современное кухонное оборудование пришлось отказаться исключительно по вине Демидовой, которая за долгие годы руководства цехом довела его до самого плачевного состояния.

Перенести подобную несправедливость Екатерина Гавриловна уже не смогла. В тот же вечер она написала подробное, развернутое письмо министру, которое, однако, для рассмотрения и принятия мер переслали сюда же, директору завода.

С этого момента для Демидовой и начался на заводе сущий ад. Иначе как склочницей и кляузницей ее не называли.

Она отправила еще несколько писем, однако ответа на них не получила.

И вот тогда муж Демидовой, видя страдания своей жены и хватаясь, что называется, за соломинку, обратился к известному журналисту Малышеву, а для верности подписался именем Героя Советского Союза Котенко. С ней-то уже должны будут посчитаться…

* * *

Вагон потряхивало на стыках. Сенин и Малышев молчали.

– Если бы все-таки я написал свою статью, – сказал Малышев, – то никто, слышишь, Гриша, никто и никогда не смог бы ее опровергнуть. Ни одна живая душа... В чем, собственно, дело? Разве факты не подтвердились? Разве Демидов не украл чужое имя? – Малышев испытующе смотрел на Сенина, но тот по-прежнему молчал. – Да, да, да! – крикнул Малышев. – Я утверждал и утверждать буду: поступить так, как поступил Демидов, мог только подлец и самый низкий человек. И нечего, слышишь, совершенно нечего искать ему оправдание. Тут никто и никогда не переубедит меня!..

– Алеша, – тихо сказал Сенин, – объясни мне... На кого ты сейчас кричишь? На меня или... на Витю Тарасова?

В купе опять заглянула проводница.

– Чайку повторить?

Ей не ответили.

Проводница немного постояла на пороге и осторожно закрыла за собой дверь.

Глава восьмая

На станцию Котел поезд прибыл в три часа дня.

Еще в Туранске Сенин узнал, что цинковый гроб может изготовить Котельский механический завод. Однако директор завода встретил их более чем нелюбезно. Сказал, что такие работы завод вообще не выполняет. В порядке исключения гроб может быть готов через неделю.

– Как через неделю! – взмолился Сенин. – Это же невозможно!

– Ничем не могу вам помочь, – сказал директор.

Малышев вскипел, полез в бутылку. Это издевательство над человеческим горем. Он сейчас же пойдет в исполком.

– Ваше право, – сказал директор. – А мое право – вообще не принимать заказы от частных лиц.

Уже у проходной их догнал какой-то мрачный тип и спросил, сколько они заплатят, если гроб будет готов завтра.

– А сколько нужно? – спросил Сенин.

Тип заломил бешеную цену.

– Хорошо, – согласился Сенин.

– Аванс сейчас, – потребовал тип.

– Шкура, мародер, – с ненавистью проговорил вслед ему Малышев.

– Этому мародеру мы с тобой в ножки должны поклониться, – сказал Сенин.

С завода они отправились в прокуратуру.

Следователя Короткова, который вел дело об убийстве, на месте не оказалось.

Девушка-секретарь объяснила, что он повез обвиняемого на следственный эксперимент.

– Куда повез? – не понял Сенин.

– В Радужный.

– Обвиняемого? – переспросил Сенин. – Значит, надо понимать, убийца Тарасова уже пойман?

– Зачем кричите? – спросила секретарша.

– Девушка, милая...

– Всю информацию даст вам Коротков, – строго сказала она. – Если, конечно, сочтет нужным.

В раскаленном за день гостиничном номере стояла невыносимая духота. От натертого пола едко пахло мастикой. За стеной орало радио.

Нужно было как-то прожить пустой сегодняшний вечер и долгую бессонную ночь.

Они спустились в ресторан.

Здесь тоже было жарко и шумно. Под потолком монотонно вращались длинные лопасти вентилятора, однако никакой прохлады они не давали.

Есть не хотелось. Ели медленно, с трудом. И Малышев вдруг заговорил о том, каким, в сущности, тираном был покойный Витя Тарасов. Он всегда всех терроризировал. Свою жену, Киру Скворцову и их обоих. Ему все должны были подчиняться, танцевать под его дудку. Ну почему, почему этот великий лентяй, этот вечный неудачник имел над ними такую власть?

И тут Малышев заплакал.

И хотя Сенин никогда прежде не видел плачущего Малышева и представить себе его таким не мог, сейчас Григорий Матвеевич совершенно не удивился.

– Дурачок, – говорил он, – Витя же был нашей с тобой совестью. Он же не позволял нам с тобой жить обыкновенно.

– А кто, кто дал ему право быть моей совестью? – спрашивал Малышев. – Я? Ты? Кто? Где он взял такое право?

Утром они опять были в прокуратуре.

У двери в кабинет следователя Короткова стоял милиционер. Он сказал, что товарищ Коротков сейчас занят, ведет допрос.

– Скажите ему, пожалуйста, что мы из Туранска, приехали за телом Тарасова, – попросил Сенин. – Ждать никак не можем.

Милиционер заглянул в кабинет и, выйдя оттуда, разрешил:

– Заходите.

Перед следователем на стуле сидел тощий невзрачный парень в пестрой рубахе.

Сенин извинился, объяснил, что они должны забрать гроб и ехать в Радужный за телом. Но прежде им бы хотелось узнать о результатах следствия.

Пока Сенин говорил, парень тупо смотрел на него, но тут в его глазах промелькнуло что-то вроде любопытства.

– Да вот он, голубчик, – сказал следователь. – Во всем признался.

И Сенин с Малышевым поняли, что тощий невзрачный парень и есть убийца Вити Тарасова.

– Признался, куда ж ему деваться, – повторил следователь. – Люди же все видели... У тебя какой магнитофон-то? – спросил он парня.

– Чего? – не понял тот.

– Говорю, с каким магнитофоном ехал ты шестнадцатого августа в автобусе?

– «Вега», – сказал парень.

– Четырехдорожечный, что ли?

– Ага.

– Хорошая машинка, знаю... А музыку какую крутил?

– Чего?

– Спрашиваю, какую ты музыку крутил там в автобусе?

– «Сердца четырех», – сказал парень.

– Ансамбль, что ли, такой?

– Ага.

– А потерпеть, не шуметь в пять утра, если люди тебя об этом просят, ты никак не мог?

Парень не ответил.

– Включил, понимаете, на всю катушку, – объяснил следователь. А люди на работу едут. Кто-то детей везет. Те еще спят, ночь, считай, на дворе... Ему говорят: «Выключи, не греми, музыку будешь слушать у себя дома». А он огрызается: «Кому не нравится, пешком идите»... Говорил так? – спросил следователь парня.

– Не помню, – сказал тот.

– Смотри, – усмехнулся следователь. – Память, значит, совсем отшибло? Ну ничего, мы тебе восстановим твою память. Люди попросили водителя: «Вмешайтесь, наведите порядок». А он: «Сами, дескать, разбирайтесь, мое дело вести машину». И вот тогда потерпевший, то есть Тарасов Виктор Сергеевич, подошел к нему, – следователь показал рукой на парня, – и, ни слова не говоря, выключил магнитофон... Егоров, – спросил следователь парня, – до Радужного ты уже больше музыку не включал? Без песен ехал?

Парень поднял голову.

– Я его трогал, да? – злобно выкрикнул он. – Просил ко мне лезть? Начальники все, командуют.

– Ну-ну, Егоров, – остановил его следователь. – Ты не его трогал, ты дерзко нарушил общественный порядок. Ясно тебе?

Парень ничего не ответил.

– А в поселке Радужный, – сказал следователь, – потерпевший, то есть Тарасов Виктор Сергеевич, вышел из автобуса. И этот вышел вслед за ним. Догнал и всадил в спину нож. Человека убил только за то, что тот выключил его магнитофон, помешал музыку дослушать, «Сердца четырех»... Ну скажите мне, – попросил следователь, – в нормальное сознание это укладывается? У тебя, Егоров, лично у тебя свое собственное сердце есть? Или, может, тебя мать совсем без сердца родила?

Парень молчал.

Сенин смотрел на него, на этого мерзавца, на это ничтожество, на эту мразь и думал о том, что в отличие от них всех у Вити Тарасова никогда не было чувства опасности. Нельзя даже сказать, что он отличался уж слишком большой смелостью. Просто у него не было никогда чувства опасности. В этом, наверное, все дело.

– Ах ты гадина, – сказал парню Малышев. – Да я же тебя сейчас своими руками задушу, слышишь? Я же от тебя мокрого места не оставлю. Подонок проклятый...

– Товарищ, товарищ, – попросил следователь. – Что вы? Нельзя, не надо... Будем держаться в рамках закона. Можете не сомневаться, свое он сполна получит. На всю катушку.

До завода Сенин и Малышев ехали не проронив ни слова.

Цинковый гроб был готов. Вчерашний тип их не обманул.

Вечером с вокзала Сенин позвонил в Туранск Тане Тарасовой и сказал, что убийца уже пойман. Витя действовал героически, вступил в борьбу с бандитом.

Похороны состоялись через два дня. Народу собралось не слишком много: август, большинство преподавателей и студентов в разъезде. Но речи говорили. О том, каким замечательным человеком и прекрасным педагогом был Виктор Сергеевич Тарасов, как увлекательно и необыкновенно вел он занятия, и только ранняя, безвременная кончина помешала раскрыться всем его редким дарованиям, расцвести недюжинному его таланту, сделаться одним из самых крупных специалистов в своей области.

Сенин слушал это и думал о том, что будь сейчас Витя Тарасов жив, он бы такой неправды ни за что не потерпел. Перебил бы, вмешался, обязательно навел порядок и справедливость. И от этой мысли Григорию Матвеевичу хотелось криком кричать.

А Кира Скворцова, поддерживая еле стоящую на ногах Таню и сама с трудом держась на ногах, увидела среди людей, провожавших в последний путь Витю Тарасова, своего клиента Ивана Ивановича Пузикова. И подумала: «Что-то ведь я собиралась ему сказать... Что-то обязательно должна была ему сказать...»