Текст книги "Короткая память"

Автор книги: Александр Борин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)

– Павел Максимович, Беляеву плохо.

– Что? Где? – Фомин вскочил.

– Упал внизу на лестнице. Я «скорую» вызвала...

Фомин выбежал из кабинета.

Работники исполкома бросились за ним.

* * *

Был поздний вечер.

Кудинов сидел на скамейке в больничном парке.

Ждал.

На аллее показался Игорь Степанович Беляев.

Кудинов с тревогой обернулся к нему.

Беляев подошел к скамейке, сел рядом.

– Что? – спросил Кудинов.

– Сильнейший спазм, – сказал Беляев. – Но инфаркта нет, кажется.

– Слава богу, – вздохнул Кудинов.

– Слаб очень, – сказал Беляев. – Даже смотреть страшно.

Оба помолчали.

– Ну что, – спросил Игорь Степанович, – теперь ты мной доволен?

– Игорь! – укоризненно сказал Кудинов.

– А что тебе не нравится? Ты просил не совершать злодейства, я поступил, как ты велел. Правильно?

– А разве у тебя был другой выход? – тихо спросил Кудинов.

– Нет, разумеется, – сказал Беляев. – Правда, к двум могилам в нашей семье может теперь прибавиться третья, – он кивнул назад, на здание больницы. – Но она, Мотенька, будет уже целиком на твоей совести.

Кудинов не ответил.

– Поразительнейшая вещь! – сказал Игорь Степанович. – Ты вот добрейший, благороднейший человек. Мухи никогда не обидишь. А в результате губишь несчастного отца своей любимой жены. Выходит, и благородство не так уж безвредно, а? Бьет иной раз ниже пояса?

– Жизнь нас бьет, а не благородство, – тихо сказал Кудинов.

– А чьими руками? – спросил Беляев. – Разве не нашими собственными?.. Только знаешь, Мотя, если с отцом что случится, моя вина куда меньше твоей... Я случайно руль не удержал... Какая-то доля секунды!.. А ты ведь знал, на что идешь... Сознательно и обдуманно... Ты, Мотя, очень страшный человек. Гораздо страшнее меня...

Кудинов посмотрел на него.

– Значит, пускай невиновного Терехина в тюрьму? – спросил он.

Беляев покачал головой.

– Из тюрьмы, Мотя, возвращаются, – сказал он. – А с того света никогда. Мы с тобой это слишком хорошо знаем.

Опять наступила пауза.

– Я, Мотя, за все уже расплатился, – сказал Беляев. – Сполна! По самому крупному счету...

Ветер подул.

На деревьях зашумели листья.

– Могу тебе сказать, – Игорь Степанович посмотрел вверх, на деревья. – Из протокола-то осмотра следует, что не я заехал на полосу Терехина, а, наоборот, он на мою. Сегодня мне прокурор сообщил...

Кудинов не сводил с Игоря Степановича взгляда. Тихо произнес:

– Но ты же совсем другое говорил?

– Говорил. А они рулеткой мерили. По сантиметру... Стало быть, это еще большой вопрос, Мотенька, Кто из нас виноват – я или Терехин. Кому по справедливости полагается тюрьма…

* * *

Следователь Зубков допрашивал Игоря Степановича.

– Значит, вы утверждаете, что были на полосе Терехина? – спросил Зубков.

– Если мне не изменяет память, – сказал Беляев.

Зубков с любопытством взглянул на него:

– То есть? Вы что же, не уверены?

– А как я могу быть уверен? – сказал Беляев. – Все произошло мгновенно. Удар, огонь... Эта страшная картина...

– Как же тогда понимать ваше заявление? – спросил Зубков.

– Я думаю, вряд ли это надо объяснять, товарищ следователь, – сказал Беляев. – Если б вместо вас мог пойти под суд другой человек, вы бы тоже, надо полагать, не бездействовали.

– В любом случае я бы придерживался истины, – сказал Зубков.

– Вот мне и казалось, что я придерживаюсь истины, – сказал Беляев.

Зубков опять с интересом взглянул на него.

– Казалось? – спросил он. – А теперь больше уже не кажется?

– Не знаю, – сказал Беляев. – Этот след самосвала на моей полосе... Все его видели, зафиксирован в протоколе... Вполне допускаю, что я мог и ошибиться.

– Значит, отказываетесь от своего заявления? – спросил Зубков.

– Я подвергаю его сомнению, – твердо сказал Беляев.

* * *

... – Метр десять плюс ширина самосвала, два тридцать семь, – Зубков смотрел на сидящего перед ним Терехина. – Получается, Терехин, что вы заняли ровно сорок семь сантиметров встречной полосы...

Терехин вздохнул.

– Не было этого, – сказал он.

– А как мы с вами докажем?

– Не знаю.

– Вот и я, Терехин, не знаю.

Они помолчали.

– След на асфальте был же, раз мы его зафиксировали? – спросил Зубков.

– Был, наверное.

– Расстояние от бордюра я при вас мерил?

– При мне...

– Протокол мы с вами оба подписали?

– Да.

– Что же прикажете теперь делать?

– Не знаю, – опять сказал Терехин.

– Послушайте, Терехин, – рассердился Зубков. – Вы это бросьте – в незнайки играть. Вот здесь, – он ткнул пальцем в папку с делом, – черным по белому написано: ехали по встречной полосе и сбили Беляева.

– Честное слово, нет, – сказал Терехин.

Зубков насмешливо посмотрел на него.

– Под честное слово, Терехин, суды у нас еще никогда никого не оправдывали...

Терехин поднял голову.

– Ладно, пусть, – неожиданно сказал он. – Делать нечего.

Зубков внимательно смотрел на него.

– Вы что же, признаете себя виновным? – не сразу спросил он.

– Нет, – сказал Терехин. – на «жигуленка» я не налетал. Только это неважно.

– Как это неважно? – спросил Зубков.

– Неважно, – повторил Терехин. – Виноват не виноват, ничего от этого не изменится.

– То есть? – голос Зубкова прозвучал строго. – Что вы имеете в виду?

– Не изменится... – горестно вздохнул Терехин.

* * *

Актовый зал Дворца металлургов был переполнен. Шло торжественное заседание, посвященное пятидесятилетию молибденового комбината.

В президиуме среди почетных гостей находились председатель горисполкома Фомин и прокурор города Иван Васильевич.

Старик Беляев тоже занимал место в президиуме, сидел в первом ряду с краю.

И сын его, Игорь Степанович, был здесь.

Председательствующий объявил:

– Слово имеет профессор Игорь Степанович Беляев.

Тихо стало в зале.

Люди с любопытством разглядывали Беляева-младшего.

В самом конце зала рядом с яркой пышной блондинкой сидел начальник ГАИ Авдеенко. Он наклонился к своей соседке, что-то ей шепнул. Та улыбнулась, закивала.

И следователь Зубков был здесь. Пришел перед самым началом, свободного места уже не нашлось, и потому он стоял в проходе.

Игорь Степанович Беляев поднялся и неторопливо пошел к трибуне.

Облокотился на нее. Выждал паузу. Сказал:

– В прошлом году в Женеве один мой швейцарский коллега спросил меня, почему русские так любят поговорку: «Не боги горшки обжигают». Я рассказал ему про своего отца.

Старик Беляев в президиуме не пошевелился. Казалось, он ничего не слышал.

Игорь Степанович продолжал:

– Мой отец начал свою карьеру погонщиком ослов... Полвека назад на ослах, впряженных в арбы, доставляли сюда, на гору Свинцовую, материалы для будущего рудника... Однако на ослах далеко не уедешь, понадобились грузовики, и отец мой выучился на шофера... Первую машину с грузом для строительства молибденового комбината поднял в горы бывший погонщик ослов Степан Алексеевич Беляев.

В зале захлопали.

Старик Беляев по-прежнему сидел неподвижно как изваяние.

– ...Но вот молибденовому комбинату понадобились бурильщики, – сказал Игорь Степанович. – Где набрать их? Из-за границы не выпишешь. И тогда Степан Беляев выучился на бурильщика... При норме сорок погонных метров в месяц он проходил восемьдесят метров... Им и его товарищами было пройдено семь с половиной километров горных пород...

В зале опять захлопали.

– ...А когда пришло время вести взрывные работы, Степан Алексеевич Беляев сделался одним из лучших на комбинате взрывником. Но, если вдуматься, не породу он тогда взрывал, а наш вчерашний день, нашу вековую техническую отсталость... И лишь одной-единственной премудрости так и не выучился мой отец за всю свою жизнь, – сказал Игорь Степанович и неожиданно улыбнулся. – Правильно писать слово «молибден».

В зале засмеялись.

– Не обижайся, отец, – сказал Игорь Степанович. – Твоя судьба и есть подтверждение прекрасной поговорки: «Не боги горшки обжигают». Мы, твои дети, научились правильно писать и слово «молибден», и слово «космос», и слова «атомная энергия», и еще много-много других прекрасных слов... И не только правильно их писать, но и задавать тон во всей мировой науке. И за это, отец, низкий тебе поклон...

Игорь Степанович вышел из-за трибуны и поклонился отцу.

В зале грянула овация.

Председатель исполкома Фомин решительно поднялся со своего места, а вслед за ним поднялся и весь зал.

Продолжал сидеть только один человек – старик Степан Алексеевич Беляев.

Зал стоя ему аплодировал.

Вместе со всеми аплодировали ему начальник ГАИ Авдеенко, его соседка-блондинка, прокурор города Иван Васильевич и следователь Геннадий Сергеевич Зубков.

* * *

Терехин и Екатерина Ивановна готовились ко сну.

В доме было тихо. Дети уже спали.

– Давай уедем отсюда, – сказала Екатерина Ивановна. – Я больше не могу...

– Когда-нибудь уедем, – пообещал Терехин.

– Вхожу сегодня в магазин, а на меня пальцем показывают, – сказала Екатерина Ивановна. – А дети же все слышат!..

Они помолчали.

– Надо тебе на работу устраиваться, – вздохнул Терехин. – Лучше всего в комбинатовский детсад. Максим при тебе будет, а Таню определишь в ясли.

– Олег! – испуганно сказала она.

– А насчет Василия я с Кудиновым договорюсь. Чтобы взял на продленку. Думаю, он поможет... Как-нибудь и перебьетесь, пока я вернусь.

Она с ужасом посмотрела на мужа.

– Но ты же не виноват! – сказала она.

– Виноват, Катя, – вздохнул он.

– В чем? – Глаза ее расширились.

– В том, что цел остался... А они погибли.

– Потому что беляевский сынок ездить не умеет?

– Бесполезно, Катя... Чему быть, того не миновать.

Она закричала:

– Я знаю, следователю приказали его выгородить, а тебя посадить... Мы ведь никто, с нами как угодно можно... Но я в Москву поеду, до самого большого начальника дойду, я на них найду управу!

– Тише, – попросил он, – детей разбудишь.

Она замолчала. Только жалобно всхлипывала.

– Зря говоришь, Катя, – сказал Терехин. – Никто никому не приказывал... И следователь очень хороший человек, Зубков Геннадий Сергеевич... Но за Беляева две смерти, а что за меня?

Она молчала.

– И это, наверное, правильно, – сказал он.

– Чего правильно? – возмутилась она.

– А то, что горе перетягивает, – сказал он. – Так и должно быть. Если, конечно, мы люди, а не чурки березовые…

* * *

Кудинов сидел на почте, ждал междугородного разговора.

Уже поговорила какая-то старушка с Кишиневом, военный что-то долго объяснял своей жене в городе Саранске, а Кудинов все сидел и ждал.

Наконец женский голос в динамике объявил:

– Москва, третья кабина...

Кудинов быстро вошел, снял трубку, сказал:

– Нина?.. Ниночка, здравствуй... Это я, Матвей...

...Усталая простоволосая женщина, не очень молодая, в выцветшем домашнем халате сидела на табуретке в кухне своей большой московской квартиры и плакала в телефонную трубку.

– ...Оля была мне сестрой, – говорила женщина. – Больше, чем сестрой...

– Я знаю, – прозвучал в трубке голос Кудинова.

Из глубины квартиры слышались громкие детские голоса.

– Получили мою телеграмму? – спросила женщина.

– Да, спасибо, – сказал Кудинов.

– О чем ты говоришь? Спасибо! – Она опять заплакала.

– Нина, – сказал в трубке голос Кудинова. – Старики очень плохи. Степан Алексеевич две недели лежал в больнице.

– А как сейчас? – Она вытерла слезы.

– Да неважно... Очень неважно... Знаешь, Нина, у меня есть предложение... Только не отвергай его с порога... Ты бы прислала детей старикам, а?.. С кажем, на месяцок... Это единственное, что может их вернуть к жизни.

Женщина не ответила.

– Алло! – прозвучал в трубке голос Кудинова. – Ты меня слышишь?

– Слышу, – сказала она.

– Посадишь в самолет, а я их здесь встречу. В аэропорту. Хорошо?

– Это тебя Игорь просил позвонить? – спросила она.

– Да что ты, Ниночка! – сказал голос в трубке. – Никто пока не знает о нашем разговоре.

– Значит, дети теперь ему понадобились? – сказала Нина. – А когда раскатывал с той женщиной, дети никому не были нужны.

– Нина! – Голос Кудинова в трубке стал громче. – Что ты говоришь? Той женщины уже нет, она погибла!

– Я ей смерти не желала, – возразила Нина. – Судьба сама так распорядилась. Без меня.

В глубине квартиры еще сильнее расшумелись дети.

– Я ведь в курсе, Мотя, – сказала Нина. – Оленька мне часто звонила... Как представлю, что старики пируют со своей новой невестушкой... что хочешь делай, а простить им этого не могу.

Трубка молчала.

– Я стала очень злой, Мотя, – сказала Нина. – Такой злой, что даже самой страшно...

...Кудинов стоял в телефонной будке. Не перебивал Нину. Слушал. Вдруг сказал:

– А почему не спрашиваешь, что теперь с Игорем будет?

– А разве он виноват? – после некоторой паузы спросил ее голос в трубке.

– Одно тебе скажу, в тюрьму его не посадят.

– За что же в тюрьму? – услышал Матвей Ильич. – Кто-кто, а он-то уж до конца жизни наказан.

– Не знаю, – сказал Кудинов.

– Что?

– Ничего, – сказал Кудинов. – Я говорю, ты совсем не злая. Ты молодец, Нина, ты очень добрая... Решишь с детьми, дай телеграмму.

* * *

Игорь Степанович Беляев и старики сидели за накрытым столом.

Бутылка водки была уже почти пуста. Пил, впрочем, один Игорь Степанович. Рюмка старика оставалась нетронутой.

– Все, баста, – сказал Игорь Степанович. – Решение принято. В Москву вас забираю, к себе. Из этой дыры…

– Хорошо, Игоречек, – сказала Вера Михайловна, – только не пей сейчас больше. Ладно?

– Это не самое страшное, мама, – возразил Игорь Степанович.

В комнату вошел Кудинов.

– Добрый вечер, – поздоровался он.

– А, зятек! – сказал Игорь Степанович. – Прошу к нашему шалашу.

Вера Михайловна заторопилась.

– Сейчас, Мотенька... Я тебе отдельно, на масле.. – Она вышла за дверь.

– Язвенникам можно? – Игорь Степанович поднял над столом бутылку.

– Немножко, – сказал Кудинов.

Игорь Степанович налил ему.

– За тебя, святой человек! – громко объявил он. – За тебя!

– Спасибо, – поблагодарил Кудинов и пригубил рюмку.

Игорь Степанович пристально следил за ним.

– Брезгуешь? – спросил он.

– Ну что ты! – сказал Кудинов и отпил еще глоток.

– Может, компания не устраивает? – спросил Беляев.

– Компания что надо! – сказал Кудинов.

В комнату вошла Вера Михайловна, в руке она держала сковородку.

– А знаешь, отец, – сказал Игорь Степанович, – зять-то наш в тюрьму меня уговаривал... Пойди, говорит, попросись. Может, упекут за решетку... Дай бог!

Старик Беляев молча смотрел на них.

Вера Михайловна поставила на стол сковородку. Руки у нее дрожали.

– Ты пьян, Игорь, – сказал Кудинов.

– Правды не хочешь? – спросил Игорь Степанович.

– Потом выясним всю правду, – пообещал Кудинов.

– А зачем ждать? Я тебе и сейчас все скажу. – Игорь Степанович облокотился о стол и приблизил к Кудинову свое лицо. – Да ты же, Мотенька, хотел, чтобы я был виноват, – произнес он. – Мечтал, признайся! А почему? Да потому что, – он засмеялся, – всегда мне завидовал... Всю жизнь... Я себе все мог позволить. Молодую красавицу-жену! Дом в столице! Друзей, которых всегда сам выбирал... А ты?.. Когда-то тебя Ольга выбрала... Потом старики приютили... Захолустная школа – твой потолок... И вот эти, – он ткнул пальцем в сковородку, – вареные помои.

– Дети, – сказала Вера Михайловна. – Что вы делаете?

– Язвенник несчастный! – сказал Игорь Степанович.

После долгой паузы Кудинов произнес:

– Если б это слышала твоя сестра...

– Моя сестра, – сказал Игорь Степанович, и голос его прервался, – моя сестра никогда б не отправила меня в тюрьму. Даже если я во всем виноват, а не Терехин.

Кудинов встал.

– Постой, – сказал ему старик Беляев.

Кудинов остановился.

– Сядь, – сказал старик.

Кудинов снова опустился на стул.

– Уезжай, Матвей, – сказал старик.

– Куда? – не понял Кудинов.

– От нас уезжай, – сказал старик. – Ты нам чужой, мы тебе чужие...

– Степочка! – прошептала Вера Михайловна. – Что ты говоришь?

Кудинов сидел откинувшись на спинку стула.

Очень тихо было на террасе. Слышно, как где-то вдали стрекочет машина.

– Нет, Степан Алексеевич, – проговорил Кудинов, – никуда я от вас не уеду... Игорь ведь правду сказал, на всем белом свете были у меня вы да Оля... А теперь только вы одни остались. – Он поднял рюмку. – Ваше здоровье, Степан Алексеевич. И спасибо вам за все. – Допил водку. Положил что-то в рот. И вышел.

Степан Алексеевич не пошевелился.

И тут Игорь Степанович заплакал.

Сидел, уронив голову на стол, и бессильно рыдал, как там, на мосту, когда догорали его бежевые «Жигули».

* * *

Прокурор Иван Васильевич был у себя в кабинете.

В дверь постучали.

– Можно, – сказал прокурор.

В комнату вошел следователь Зубков. В руке он держал папку-скоросшиватель.

– Присаживайтесь, – сказал прокурор.

Зубков сел.

– С чем пожаловали? – спросил прокурор.

– Иван Васильевич, – сказал Зубков, – это не Терехина следы.

Прокурор посмотрел на него.

– Ну и шутник вы, Зубков, – без всякой улыбки произнес он.

– Я вполне серьезно, – возразил Зубков.

– Да перестаньте, – сказал прокурор.

Зубков растерянно глядел на него.

– Иван Васильевич, – попросил он, – да вы меня выслушайте, пожалуйста! Я же места себе не находил... Если это следы Терехина, то почему же все обломки лежат на другой полосе? Ехал он, значит, по встречной, а с «Жигулями» столкнулся на своей собственной? Абсурд же получался, верно?

Лицо прокурора оставалось непроницаемым.

– Вот, – сказал Зубков, – экспертиза нам вернула материалы. Мы ведь как рассуждали? Вот след Терехина, вот беляевских «Жигулей». Но ширина-то их – метр шестьдесят один. А потому самосвал, занявший даже сорок семь сантиметров встречной полосы, с ними бы никогда не столкнулся... Машины бы преспокойно разъехались. Вот так! – он изобразил руками. – Между ними оставалось бы еще ровно девяносто два сантиметра... Огромное расстояние. А раз они все-таки столкнулись, то это уже не Терехина и Беляева следы, а чьи-то чужие. В протоколе осмотра места происшествия мы допустили грубейшую ошибку.

– Все? – спросил прокурор.

– Признаю, что это целиком моя вина. Вот докладная на ваше имя. – Зубков достал из папки лист бумаги и положил перед прокурором. – Готов понести любое наказание. Вплоть до отстранения от работы.

Прокурор даже не взглянул на бумагу.

– Ты понимаешь, что говоришь? – спросил он.

– Вполне, – сказал Зубков.

– Да кто же это нам с тобой позволит? – сказал прокурор. – Ты бы еще вчера прямо с трибуны взял профессора под стражу.

Зубков тяжело вздохнул.

– Ситуация очень непростая, – признал он, – я понимаю... Но факт остается фактом... Это не Терехина следы. Привлекать его нет никаких оснований.

Прокурор промолчал.

– От нас же с вами ничего не зависит, Иван Васильевич, – сказал Зубков. – Гражданке Фемиде служим...

За окном послышался шум подъехавшего автобуса. Он остановился на площади, прямо под окнами прокуратуры. Открылась дверца, и на асфальт вышли несколько человек. То были гости, прибывшие на юбилей молибденового комбината. Их сопровождал председатель исполкома Фомин. Гости его окружили. Фомин показал им в сторону гор. Что-то стал рассказывать. Гости слушали его и кивали.

– Вы ведь считаете, наверное, что Зубков не человек, а машина? Ни души, ни сердца? – отвернувшись от окна, спросил Зубков прокурора. – Скажите, считаете?

Прокурор ничего ему не ответил.

– А я как подумаю об этих несчастных стариках Беляевых, так все внутри переворачивается. – Зубков сокрушенно покачал головой. – Но что же нам делать, Иван Васильевич? Беляева пожалеть – значит не пожалеть Терехина. Невиновный будет расплачиваться за чужие грехи... А разве можно такое допустить?.. Сами знаете: никогда, ни в коем случае.

За окном послышались голоса, смех. Фомин, видимо, рассказывал гостям что-то очень забавное.

– Знаю, завтра нам с вами опять скажут: «Беляев же не нарочно, а нечаянно, зла он никому не хотел». – Зубков нервно сцепил пальцы обеих рук. – Но нечаянно, Иван Васильевич, можно соседу на ногу в толчее наступить. Или чашку из рук выронить... А если ты за руль сел и так вел машину, что в результате два человека погибли, то по закону это уже не нечаянность, а преступная неосторожность. Легкомыслие и самонадеянность. Помните? Лицо не предвидело опасных последствий, хотя должно было и могло их предвидеть... Именно так: должно было и могло. И не случилось бы никакой беды. Часть третья статьи двести одиннадцатой Уголовного кодекса. От трех до пятнадцати лет лишения свободы... – Зубков поднял голову. – Но я надеюсь, Иван Васильевич, – сказал он, – я очень надеюсь, что, учитывая обстоятельства дела, горе в семье и все прочее, государственный обвинитель попросит для Беляева минимальный срок наказания. Так ведь?

За окном опять зашумел мотор.

Гости, оживленно переговариваясь, возвращались в автобус.

Последним поднялся на ступеньку Фомин.

– Я ведь чего к вам пришел, Иван Васильевич, – глядя в окно, сказал Зубков. – Прошу продлить срок следствия.

– На сколько? – тоже глядя в окно, спросил прокурор.

– Думаю, недельки за две я теперь уложусь, – не отрываясь от окна, сказал Зубков.

* * *

Суд в Туранске размещался на первом этаже нового жилого здания.

Дела здесь обычно слушались рядовые, малоинтересные, и заседания проходили в полупустых залах.

Сегодня, однако, негде было яблоку упасть.

Казалось, весь город спешил узнать, чем закончится суд над сыном старика Беляева, мужем и братом двух погибших женщин.

– ...Подсудимый, встаньте, – председательствующий, не старый еще мужчина в темном кожаном пиджаке и водолазке цвета кофе с молоком, обратился к Беляеву.

Тот поднялся.

– Суд предоставляет вам последнее слово, – объявил председательствующий.

Беляев помолчал.

– Мне сказать нечего, – произнес он наконец. – Вина моя доказана. Решайте... Прошу только учесть, что на моем иждивении находятся двое несовершеннолетних детей и старики-родители...

– Все? – чуть обождав, спросил председательствующий.

– Да, все, – Игорь Степанович тяжело опустился на широкую, сколоченную из желтых полированных досок скамью.

– Суд удаляется на совещание, – объявил председательствующий, и трое судей скрылись за маленькой дверью.

В зале началось движение.

Кудинов встал со своего места, подошел к Игорю Степановичу, сел рядом.

– Прости меня, Игорь, – сказал он.

– Бог простит, – ответил Беляев. – Скажи лучше: денег у тебя шиш небось?

– Каких денег? – не понял Кудинов.

– А на что собираешься две семьи содержать? Стариков и Нину с детьми? Ты ведь у них один теперь остался. Думал об этом?

– Думал, – сказал Кудинов. – Как-нибудь продержимся.

– Ничего подобного, – сказал Беляев. – Это мои родители и мои дети! Значит, так... Деньги будешь брать с моей книжки. Из тюрьмы доверенность пришлю на твое имя. Это можно, я узнавал...

– Хорошо, – сказал Кудинов.

– Я тебе доверяю, – сказал Беляев. – Ты ведь у нас парень честный, – он усмехнулся, – даже слишком...

...Старики Беляевы тоже были здесь, в зале. Вера Михайловна все время тихо плакала. Степан Алексеевич сидел молча, неподвижно, казалось, окаменел совсем.

Неожиданно он поднял голову.

Терехин находился совсем близко, на соседней скамье.

– Убийца, – негромко сказал ему Степан Алексеевич.

Терехин вздрогнул. Посмотрел кругом. Люди же все сейчас слышали! Он, Терехин, совершенно не виноват. На суде это было абсолютно точно доказано.

– Степан Алексеевич, – сказал Терехин, – но это же неправда. Суд ведь установил, я ни в чем не виноват.

Старик пристально, не отрываясь, глядел на него.

– За что ты их убил? – спросил он. – Что они тебе сделали?

Терехин обернулся. Почему молчат люди? Отчего не заступятся за него? Ведь сейчас на их глазах была раскрыта вся правда, теперь всем должно быть совершенно ясно, что произошло там, на мосту...

Шофер с автобазы – это он когда-то пообещал Терехину письмо общественности в его защиту – терпеливо объяснил старику:

– Ты не прав, отец. Слышал же, суд выяснил, кто виноват.

Но шоферу немедленно возразила бойкая тетка в пуховом платке.

– Ишь ты, суд выяснил, – сердито сказала она. – Сердце отца, оно вещее... Лучшее всякого суда знает, кто виноват, а кто нет.

– Верно, – подтвердил дядька сзади. – Чтобы свой своих загубил? Да никогда не поверю!

Люди с ненавистью глядели на Терехина.

– Самосвал – это ж танк... А «Жигули» – жестяночка... Получается, жестяночка танк задавила? Рассказывайте!..

– Ишь ты, рожа твоя бесстыжая! Чего вылупился?..

– Креста на нем нет...

– Совести надо не иметь, чтобы вину перевалить на родственника...

Точно удары сыпались эти слова на Терехина. Он молчал, не спорил. Сидел уставившись в пол.

Услышал вдруг: в зале мертвая тишина.

Поднял голову.

Увидел: два милиционера вошли в зал. Один из них приблизился к скамье, где сидел Беляев с Кудиновым, коснулся рукой его плеча, сказал негромко:

– Отойдите. Посторонним не положено.

– Прощай, Матвей, – сказал Беляев.

Терехин тоже поднялся со своего места. Ни на кого не глядя, пошел к двери. Торопливо закрыл ее за собой. Оказался в коридоре.

Его спросили:

– Объявляют уже?

Он не ответил.

Вышел на улицу.

Его ослепляло солнце.

Где-то весело кричали дети.

В соседнем доме на полную мощность включено было радио. Голос Валентины Толкуновой пел страдая: «Зачем вы, девочки, красивых любите?»

Терехин побежал.

Прохожие с удивлением оборачивались ему вслед.

Ни в чем не виноватый, кругом оправданный, дождавшийся закона и справедливости, Терехин бежал задыхаясь, не оглядываясь, как преступник с места преступления.

* * *

В здании аэропорта было шумно и многолюдно. Одни ждали вылета, другие недавно прилетели и торопились к выходу, третьи встречали кого-то и волновались, не задерживается ли рейс.

Матвей Ильич Кудинов подошел к окну справочного бюро.

– Рейс двадцать три – ноль шесть как идет? – спросил он.

Девушка взглянула в свои записи.

– По расписанию, – ответила она.

– Спасибо. – Кудинов отошел от окна и тут увидел стоящего перед собой Ваську Терехина.

– Здрасте, – сказал Васька.

Кудинов оглянулся по сторонам. Никого из взрослых Терехиных видно не было.

– А ты здесь чего делаешь? – удивился Кудинов.

– Улетаю, – сказал Васька.

– И куда же, если не секрет? – поинтересовался Кудинов.

– На кудыкины горы, – сердито сказал Васька. – Разве можно спрашивать: куда? Пути не будет.

– Извини, пожалуйста, – сказал Кудинов. – И как же ты собираешься лететь? Один? Или, может, в компании?

– В компании, – сообщил Васька. – Вон они, на улице. Максим пирожков объелся.

...Среди множества чемоданов, тюков и корзин на скамейке перед зданием аэровокзала сидели Олег Олегович и Екатерина Ивановна Терехины. Молчали. В глазах Екатерины Ивановны стояли слезы. Рядом куксился Максим, что-то щебетала Таня. Родителям, однако, явно было не до них.

К скамейке подошли Кудинов с Васькой.

– Здравствуйте, – поздоровался Матвей Ильич.

Екатерина Ивановна посмотрела на него, но ничего не ответила. Отвернулась.

– Катя, ты чего? – испуганно сказал Терехин. – С тобой же здороваются.

Но Екатерина Ивановна упорно продолжала молчать.

Кудинов с Терехиным отошли. Тот вздохнул:

– Сама все твердила: уедем, уедем... А как меня оправдали – ни в какую! Зачем, мол?.. Тут у нас дом, хозяйство. Старались, обзаводились... А на новом месте – все с нуля.

– Так действительно – зачем ? – спросил Кудинов.

Терехин опять глубоко вздохнул.

– Я тоже раньше думал: лишь бы только правда на суде выяснилась... И буду жить, как и жил... А вот не получается. Не могу я теперь ездить по этому месту. Не могу, и все!

Кудинов промолчал.

– Задержись я тогда на полминуты или, наоборот, раньше проскочи, они были бы живы... Ведь не с Иваном Ивановичем – со мной они там на мосту столкнулись. – Он тоскливо посмотрел на Кудинова. – А некоторые никак не понимают. Говорят: ты-то здесь при чем? Беляева суд обвинил, три года дали, а ты чист... А я и сейчас, после суда, не могу смотреть вам в глаза, – признался он.

К ним подошел Васька. Поглядел на отца и молча прижался к его руке.

– Он один меня и понимает, – засмеялся Терехин. – Верно, Василий?

– Так это ж самое главное, – сказал Кудинов.

– Что?

– Чтобы дети понимали все наши сложности.

– Вот-вот, – сказал Терехин. – Так мне и говорят. И моя Катя тоже... «Чего это ты себе разные сложности придумываешь? Живи проще».

– Неправильно говорят, – сказал Кудинов.

– Считаете?

– Да, считаю. В народе как сказано? Простота хуже воровства. И это очень мудро.

Терехин задумался.

Над их головами захрипел динамик, и осипший голос произнес:

– Совершил посадку самолет, следующий рейсом двадцать три – ноль шесть из Москвы.

– Простите, – сказал Кудинов. – Это мой.

...Шли прибывшие пассажиры. Веселые. Возбужденные. Говорливые. А среди них – Матвей Ильич Кудинов. В правой руке он нес большой кожаный чемодан, на плече висела сумка с изображением олимпийского медведя. Рядом шагали два мальчика. Старшего звали Антоном, ему было восемь лет. Младшему, Андрею, недавно исполнилось шесть.

...Терехин издали их увидел.

– Катя, – сказал он. – Да это же знаешь кто? Стариковские внуки. Дети Игоря Степановича... Может, им нужно чего? Подойти?

Екатерина Ивановна исподлобья поглядела в ту сторону.

– Додумались, – сердито сказала она. – Детей одних, как багаж, отправляют...

Кудинов с мальчиками уже усаживались в такси.

* * *

Такси подъехало к калитке беляевского сада.

Шофер, обернувшись, открыл дверцу, и мальчики тут же оказались в объятиях Веры Михайловны и Степана Алексеевича.

Но детям уже было некогда. Антон куда-то тащил деда. Андрей, захлебываясь от нетерпения, что-то быстро рассказывал бабке.

Вера Михайловна смотрела на детей, и впервые за эти долгие страшные дни на глаза ее навернулись слезы любви и радости.

Кудинов рассчитался с шофером, достал из багажника вещи и пошел в дом.