Текст книги "Короткая память"

Автор книги: Александр Борин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)

Глава девятая

Окна судебного зала выходят на тихую улицу.

Сегодня ясный, погожий осенний день.

В такую погоду жизнь как будто замирает, течет медленнее.

Не так мчатся троллейбусы.

Не так бегут люди.

Кажется, все кругом перестает спешить.

На противоположной стороне улицы уже битый час болтают две девушки. Низенькая, полненькая, с сумкой через плечо и высокая, в коричневой болонье. Высокая рассказывает, низенькая слушает и заливается от смеха.

За время Нининой болезни я привык, что существуют два совсем разных мира. Один – нормальный, продолжающий жить по-прежнему, как ни в чем не бывало. Другой – я и Нина.

Нормальный мир переполнен, как всегда, тысячами разных забот. Я не слышу, о чем говорят там, за окном, две девушки, но могу догадываться: выйти ли замуж, поступить ли на службу, родить ли ребенка, переехать ли в другой город, купить ли шубу?..

Наш с Ниной мир был, наоборот, удивительно беззаботным.

Слишком мало оставалось нам с ней проблем, которые нужно было решать.

Но Нина вдруг сделалась необычайно говорливой.

– Знаешь, – внезапно начинала она, – мамину комнату и наши две можно было поменять поближе к центру.

Я не сразу даже соображал, о чем идет речь... Комнату ее матери и две моих мы выменяли на три вместе пятнадцать лет назад. Было много споров, волнений, теща ни на чем не могла остановиться, каждый день у нее возникали новые, все более фантастические идеи... Я нервничал, злился, отказывался заниматься «этой самодеятельностью». Одна Нина держалась весело и спокойно. Выслушав требования своей матери и мой горячий монолог, она отвечала: «Ничего, все сложится удачно». – «Как? – кричал я. – Как удачно, если мы втроем не можем ни до чего договориться?.. Сумасшедший дом!» – «Ничего, – отвечала она. – Покричим и договоримся. Что ты, Женечка? Надулся как индюк».

Нинина мама давным-давно умерла. В комнатах, которые тогда выменяли, мы не прожили и двух лет. Сразу же я получил от института новую прекрасную квартиру. Какая разница сейчас, ближе или дальше от центра были те комнаты? Какую роль это играет в нашей жизни?

Но Нина смотрит на меня в упор, глаза ее напряженно расширены, в них слезы.

Ей это очень, очень важно!

– Ты права, – говорю я, – можно было поближе...

– А помнишь квартиру на Обуховской? Под окнами трамвай ходил?..

На Обуховской? Нет, не помню. Очень смутно.

– А как же, – говорю я. – Конечно, помню.

– Надо было менять. Мы дураки. Трамвай через год сняли.

– Да, верно.

От этого пустого и бессмысленного разговора о комнатах, до которых нам нет никакого дела, у меня холодеет сердце.

Хочется отшвырнуть стул, тарелку с котлетой, раскрытую книгу, кинуться к Нине, прижать ее к себе и целовать, целовать, целовать, знать, что мы вместе, вдвоем, рядом...

Но я молчу. Сижу как изваяние.

А Нина говорит, и от возбуждения у нее дрожат губы.

– На Садовой, – спрашивает, – нам предлагали смежные комнаты или смежно-изолированные?

– На Садовой? – Я силюсь вспомнить.

– Ну как же ты забыл! – Она сердится. – Там был стенной шкаф, мы хотели его снять и сделать выход в коридор...

О господи! Да что нам с ней до этих сто лет назад забытых шкафа и коридора? Кому нужны они?

– По-моему, – говорю я, – там не хватало ширины...

Я прекрасно понимаю, зачем Нине этот разговор.

О настоящем и будущем нам с ней нельзя говорить. Прошлое – вот единственное, где мы еще вольны, свободны, ничем не связаны.

То, что давным-давно прошло, исчезло, не существует, имеет сейчас для Нины единственно реальный смысл и единственно реальный интерес.

* * *

Что-то сказала судья.

Я опять не расслышал.

Она выжидательно смотрит на дверь.

В зал вошел свидетель Олег Владимирович Зайцев.

Олег Владимирович сотрудник моей лаборатории. Серьезный, молчаливый человек. У него один недостаток: начисто лишен воображения. В научной работе это ему чаще всего вредит, но иногда – помогает. Я могу быть совершенно уверен, что желаемое никогда не примет за сущее. Даже ненароком.

Зайцев – свидетель защиты, и первым допрашивает его адвокат.

После того, как, по моей просьбе, прочли в суде благоприятный для Рукавицына документ, адвокат поглядывает на меня с уважением и явной опаской. Я ему непонятен, подозрителен.

– Свидетель Зайцев, ответьте, пожалуйста, – говорит адвокат, – вам известна гражданка Оськина Дарья Федоровна?

Зайцев подумал, произнес:

– Известна.

– Расскажите, пожалуйста, при каких обстоятельствах вы с ней познакомились?

Опять пауза, раздумье.

– Оськина пришла к нам в институт.

– Зачем?

Олег Владимирович безразлично смотрит на адвоката.

– За препаратом Рукавицына для своего мужа.

– У мужа Оськиной был рак?

– Да, рак легкого.

– Почему именно к вам, а не к самому Рукавицыну обратилась Оськина?

Пауза.

– Рукавицыну запрещено было давать больным препарат.

– И он честно выполнял это требование?

– Насколько мне известно, да.

– Очень хорошо, – сказал адвокат. – Прошу показание свидетеля занести в протокол. Пока продолжались научные опыты, подсудимый медицинской практики не вел... Итак, значит, Рукавицын не мог дать Оськиной препарат и она пришла к вам?

– Да.

– Вы ей дали?

– Нет.

– Почему?

Зайцев невозмутим и серьезен.

– У меня не было лишних флаконов. Только те, что необходимы для опытов.

– А где хранился остальной запас?

– У Евгения Семеновича.

Адвокат быстро взглянул на меня и отвернулся.

– Вы Оськину направили к профессору Костину?

Зайцев помедлил. Нехотя ответил:

– Я решил сам поговорить с Евгением Семеновичем.

– О чем?

– Чтобы дать ее мужу препарат.

Короткий шум в зале. И опять мертвая тишина.

– Поясните, пожалуйста, свидетель, – зазвеневшим вдруг голосом попросил адвокат, – получается, вы, врач, научный работник, онколог, собирались дать мужу Оськиной препарат Рукавицына? Я вас правильно понял?

Зайцев чуть заметно пожал плечами.

– Видимо, так... – сказал он.

– Что же заставило вас принять такое решение?

Адвокат ест его глазами.

Зайцев помолчал немного, сказал:

– Не понимаю.

– Я спрашиваю, – повторил адвокат, – почему вы, квалифицированный врач, специалист, сочли все-таки возможным дать больному не утвержденный, как положено, препарат Рукавицына?.. Очевидно, у вас были на то какие-то свои основания, причины?

Зайцев молча глядел на адвоката.

– Оськина несколько раз к нам приходила, – нехотя сказал он. – Я смотрел врачебное заключение...

– Ну и что?

– У больного был канцер обоих легких с метастазами в лимфатические узлы. Традиционная медицина... пока еще... практически здесь бессильна... Так что, я полагал, повредить больному уже ничем нельзя...

– Понятно, – радостно сказал адвокат. – Спасибо, товарищ свидетель. Нам совершенно ясны и понятны ваши побуждения...

* * *

Что ему понятно?

Почему он так ликует?

О чем вообще может он судить?

Зайцев тогда зашел ко мне в конце рабочего дня. Потоптавшись на месте, вдруг попросил препарат Рукавицына для мужа одной женщины.

– Какой женщины?

– Каждый день приходит, плачет... Я не устоял…

– Садитесь, Олег, – сказал я.

– Я на минуту...

– Садитесь, – приказал я.

Он сел.

– Что у больного? – спросил я.

Он объяснил.

– Думаете, пауки помогут?

Он сделал неопределенный жест плечами.

– Скорее всего, там уже ничего не поможет. Так, для очистки совести...

– Чьей совести, Олег?

Он удивился моему вопросу.

– Старухи, его жены... Будет знать, что сделала все возможное и невозможное. Легче жить.

Я был спокоен.

– Оказывается, у вас есть воображение, Олег? – сказал я. – Это меня радует.

Он промолчал.

Я выдвинул ящик стола, достал отчет об опытах над препаратом Рукавицына, подписанный, в частности, и Зайцевым.

– Вот тут, – сказал я и поискал глазами нужное место, – вот тут говорится, что препарат Рукавицына богат разнообразной микрофлорой... Были выделены в обильных количествах столбнячная палочка, палочка газовой гангрены и стрептококк... Верно?

– Да, – сказал Зайцев.

– Вы, кажется, специально исследовали, поддается ли препарат стерилизации с помощью имеющихся сегодня в практике средств?

– Но, Евгений Семенович...

– Я вас спрашиваю.

– Исследовал.

– Прекрасно. И что же?

Пока он собирался с ответом, я сказал сам:

– Не поддается стерилизации, Олег. Никакими средствами. Термическая обработка, любые фильтры, в том числе и мембранные, сразу же лишают его всех качеств биогенного стимулятора... Хоть водичкой из-под крана заменяй – никакой разницы. Так? На организм воздействует только жидкость, нашпигованная столбняком и гангреной. Правильно?

– Правильно, – хмуро сказал он.

– Так какого же черта, – спросил я, – какого черта вы хотите дать мужу старухи средство, которое может его заживо сгноить? О совести старухи вы подумали. А о своей собственной? Своя собственная совесть у вас есть, Олег?

Он ответил:

– Не во всех же порциях есть столбняк и гангрена. Рукавицын сколько колол – и ничего пока.

– Проносило, значит?

– Ну да, проносило.

– А если с мужем старухи не пронесет? В этой склянке окажется как раз столбнячная палочка? Вы можете заранее определить, в каких она есть, а в каких нет?

– Нет, не могу.

– То-то и оно. Колоть станете с закрытыми глазами. Рискуя убить человека.

Он сказал:

– Можно же попытаться иммунизировать больного, сделать ему прививку. Сперва ее ввести, а потом уж препарат.

Я спросил:

– Какую прививку, Олег? Против столбняка? Или против газовой гангрены? Или против ужасного бутулизма? Грамм один способен убить сотни биллионов мышей. Против чего прививку? Вы же сами только что сказали, что порции препарата нестандартны, неодинаковы... Разве вы знаете, какие еще патогенные возбудители содержатся в шприце, который сейчас держите в руке? Даже идентифицировать всю эту грязь, увидеть, из чего она состоит, мы с вами не смогли в условиях нашей обычной институтской лаборатории.

Он слегка пожал плечами:

– Но, Евгений Семенович...

– Что? Что Евгений Семенович?! – спросил я.

Он произнес, поражаясь моему непониманию:

– Но муж Оськиной все равно скоро умрет... Тут никакого риска...

Мне захотелось швырнуть в него чем-то тяжелым.

– Да, мать вашу... – сказал я. – Все равно умет!.. Какое право вы имеете так говорить? Вы что, господь бог? Читаете наперед судьбу? Кто вам позволил, как подопытную мышь, убивать живого человека только потому, что, по-вашему, он должен все равно скоро умереть? Да вас надо поганой метлой гнать из медицины...

* * *

Адвокат не сводил с Зайцева глаз.

– Дальше что было? – спросил он. – Вы обратились к профессору Костину за препаратом?

Зайцев нахмурился.

– Да, – сказал он. – Но мы с Евгением Семеновичем разошлись во мнениях.

* * *

Разошлись во мнениях!

Со мной истерика тогда случилась, самая настоящая. Я кричал Зайцеву, что великие медики мира – великие! – приговаривали больного к смерти, а он выживал. Что рисковать живым человеком, вкалывать ему столбняк и гангрену, может только самая последняя сволочь, самый низкий негодяй, палач в белом халате...

Чего только я ему тогда не наговорил!

* * *

– И вы отослали Оськину ни с чем? – карающе спросил адвокат. – Не дали ей препарата?

После паузы Зайцев произнес:

– Я ей сказал, что мы посоветовались и решили: в случае с ее мужем препарат бессилен. Нет никакой надежды.

– Солгали ей, значит?

Зайцев молчал.

Такое ему явно не по плечу.

Адвокат буравил его взглядом.

– Я спрашиваю, свидетель: вы солгали Оськиной?

– Не знаю, – тихо сказал Зайцев.

* * *

Этого вечера я никогда не забуду.

Только вернулся домой, сел ужинать – в передней раздался звонок.

Нина пошла открывать, кликнула:

– Женя, к тебе.

Я вышел.

Старуха. Сгорбленная. Добротное меховое пальто. Платок на голове.

– Простите, ради Христа, – сказала она, – вынуждена дома побеспокоить... В институте не допускают до вас...

– Слушаю.

Она робко улыбнулась.

– Оськина я... С вами сегодня Олег Владимирович разговаривал.

Я сказал быстро, категорическим тоном:

– Пожалуйста, завтра ровно в десять. В институте... Я приму.

Старуха не сдвинулась с места.

– Нет, – возразила она, – я вам не верю.

Нина стояла тут же, в передней, не уходила.

– Что значит не верите? – весело удивился я. – Разве я обманщик?

Старуха не пошевелилась.

– Рукавицын говорит, вы можете дать препарат, – сказала она.

– Не знаю, о чем идет речь.

Она жалко смотрела на меня.

– У вас в лаборатории...

– Повторяю: я не знаю, о чем идет речь...

Старуха замолчала.

– Пожалуйста, – попросил я, – приходите завтра в десять. В институт. Мы обо всем поговорим. Хорошо? Очень вас прошу.

– Профессор, – старуха сделала шаг ко мне, – мой муж умирает от рака. Все уже отказались от него. Все. Понимаете?

Она стояла посреди передней, и ее бил озноб. Нина смотрела то на меня, то на старуху.

– Хорошо, заходите, – я почти втолкнул Оськину к себе в кабинет.

Плотно закрыл дверь. Но в квартиреу нас, я знал, слышно каждое слово.

– Тише! – сказал я.

– Что? – она не поняла.

– Что вы хотите? – быстро спросил я.

– Дайте мужу лечение Рукавицына, – попросила она.

– Никакого лечения Рукавицына не существует.

Она покачала головой:

– Неправда.

Не хватало только начать ей сейчас читать лекцию.

– Чистая правда, клянусь вам... Делаем некоторые опыты на мышах... Но до лечения людей еще очень и очень далеко.

– Все равно, – сказала она, – дайте хоть что-нибудь.

Она не садилась. Продолжала стоять как изваяние.

Я спросил:

– Как вас зовут?

– Дарья Федоровна.

– Дарья Федоровна, почему вы мне не верите? – Не у нее, у меня был сейчас умоляющий голос. – Если бы я мог помочь вашему мужу, неужели бы отказался? Ну как вы думаете? Я не зверь.

Она не сводила с меня взгляда.

– Рукавицын сказал, что у мышей рассасываются опухоли.

Надо было немедленно прекратить этот разговор. Но Оськина стояла не шевелясь.

Я спросил:

– А не сказал он, что эти самые мыши тут же дохнут от столбняка и гангрены? И мы пока бессильны помешать этому?

Она недоверчиво возразила:

– Скольких в городе он колол – и ничего.

– Счастливый случай. Еще бы немножко поколол – и убил бы кого-нибудь. Непременно.

Оськина тяжело вздохнула.

– Пусть, – произнесла она тихо.

Я крикнул шепотом:

– Что вы говорите? Отдаете себе отчет?

Она спросила:

– А сидеть сложа руки лучше?

Я знал – Нина слышит каждое наше слово.

– Тише! – попросил я.

– Что?

– Тише! Да как вы можете так рассуждать?! – сказал я. – Какое имеете право? Откуда вы знаете, сколько ему жить осталось?.. Только на минуту представьте: из-за вашего легкомыслия муж погибнет в страшных муках... Вы видели когда-нибудь столбняк? А гангрену? Лежит человек в полном сознании, страшные боли, и заживо гниет. Как в могиле. Ничего нет страшнее. Любая другая смерть покажется избавлением, сущим раем... Место вы себе потом найдете? Захочется жить после этого?

Оськина снисходительно посмотрела на меня.

– Профессор, – сказала она, – знаете, сколько мы с ним настрадались... О!.. Вся наша жизнь была наперекосяк. И разлука, и бедность. Только-только начали входить в норму... За все, что мы с ним натерпелись, должно же нам повезти. Я верю. Не погибнет он от заразы, пронесет... Дайте ему препарат. Весь грех перед богом и людьми я беру на себя.

Оськина стояла передо мной. Платок съехал с ее головы.

– Это невозможно, Дарья Федоровна, – сказал я.

Она не пошевелилась.

– Не дадите?

– Нет. Я не могу сделаться убийцей вашего мужа.

После долгого молчания она сказала:

– Да, конечно... Я понимаю... Вы не можете...

Она повернулась и пошла из комнаты.

Нина по-прежнему стояла в передней. Спиной прислонясь к дверному косяку.

Оськина с ней не попрощалась.

Нина проводила ее взглядом.

Я закрыл за старухой дверь.

Нина не задала мне ни одного вопроса.

Но в тот вечер – впервые не таясь меня – она заплакала.

Я сидел рядом и молча гладил ее волосы.

Глава десятая

– Товарищ председательствующая! – сказал прокурор.

Судья вопросительно обернулась к нему.

Гуров встал.

– Товарищ председательствующая, разрешите задать вопрос общественному обвинителю. Невольная улыбка тронула губы судьи.

Как же это он так, Иван Иванович? Старый, опытный юрист должен знать, что общественному обвинителю не задают в процессе вопросов. Не предусмотрено законом.

Гуров выдержал ее взгляд.

– Товарищ председательствующая, – сказал он, – я понимаю, что несколько выхожу за рамки обычной процедуры. Однако прошу сделать такое исключение. – Он посмотрел на адвоката. – Хотя бы в силу состязательности нашего процесса, – добавил он.

Судья покачала головой.

– Нет, – сказала она, – я думаю, нам с вами, товарищ прокурор, – эти слова она произнесла с ударением, – нам с вами нет нужды нарушать процессуальный закон. Верно?

– Не надо заносить ответ Евгения Семеновича в протокол, – возразил Гуров. – Люди в зале услышат, и достаточно... Очень важно, товарищ председательствующая.

Судья пожала плечами. Взглянула на меня: как, мол?

– Готов ответить на любой вопрос прокурора, – сказал я.

– Оля, не записывай, – тихо велела судья.

Я сижу, а Гуров стоит рядом. Низко склонился надо мной.

– Евгений Семенович, – сказал он, – вы уж простите, но весь разговор сегодня такой тяжелый...

Я кивнул. Чего он хочет?

– Мы слышали, как адвокат допрашивал сейчас свидетеля Зайцева... Ни такта, ни совести... Все средства хороши.

Я опять кивнул.

– Но в зале, наверное, есть люди, у которых в результате сложилось впечатление, будто вы могли, но не захотели спасти мужа Оськиной...

К чему он клонит?

– Скажите, Евгений Семенович, вы давали препарат Рукавицына своей больной раком жене?

* * *

Это он меня спрашивает?

Меня?

Мертвая тишина кругом. Слышу, как бьется собственное сердце.

Прокурор Гуров стоит рядом, почти касаясь моего плеча, и у него совсем не злое, не дикое, а просто серьезное, озабоченное лицо.

Он хочет спасти меня. Я понимаю. Отстоять в глазах людей мою репутацию.

Но как у него повернулся язык задавать мне такой вопрос?

У себя дома, рядом с самым близким, самым родным на земле существом, я не врач, не ученый. Я обыкновенный жалкий, содрогающийся от собственного бессилия человек, готовый ухватиться за чудо, за соломинку. Оськина – я. Слышите? Та же придавленная горем Оськина. Мое страдание – только мое страдание, моя боль – только моя боль, мои действия – только мои действия... Дайте мне на них право, хоть здесь освободите от всякого отчета...

* * *

– Евгений Семенович, – бесконечная бабья жалость в глазах судьи, – можете не отвечать прокурору. Не надо.

* * *

Конечно, я могу не отвечать прокурору. Я не обязан ему отвечать. Даже от подсудимого не требуют, чтобы он наизнанку выворачивал свою душу. Даже подсудимому оставляют в душе уголок, куда не осмеивается заглянуть никакое правосудие. А я – не подсудимый. Я всего-навсего общественный обвинитель.

Прокурор Гуров невозмутимо и беззлобно глядит на меня. Очень добросовестный человек.

Но я не могу не отвечать прокурору. Я обязан ему отвечать. Подсудимый свободнее меня. Ему легче. Он пришел сюда защищаться. А я обвинять пришел.

Разве я смогу обвинять Рукавицына, не ответив вопрос прокурора?

* * *

– Нет, – говорю я в полной тишине зала, – своей жене я не давал препарат Рукавицына.

* * *

Я сказал чистую правду. Как оно есть.

Но, вижу, мне не верят.

Конечно, я вру. Вру бессовестно. Разумеется, я лечил жену препаратом из пауков. Какой дурак, имея на руках это прекрасное средство, не постарается им спасти родного человека? А там уж как судьба... Пан или пропал.

На других мне, профессору, наплевать, у других я отнимаю их последний шанс, прячусь за бюрократический параграф, а родной жене, конечно, постарался продлить жизнь. Как Поповой и Баранову. Потому что, известно, своя рука – владыка...

Никуда не деться мне от презрительного молчания зала.

Прокурор Гуров терпеливо ждет.

Вот так же он когда-то требовал от меня, чтобы я перестал упрямиться, признал чудодейственную настойку Рукавицына.

Что-то охотничье есть в мальчишеском лице адвоката.

Жестокое сочувствие в глазах Мартына Степановича Боярского. «Вы этого хотели, Евгений Семенович!»

А Рукавицын в восторге. Ему очень интересно!

Только судья, кажется, все прекрасно понимает. Как хорошо, что она молчит, не вмешивается. Умница судья.

Что ж, пускай не верят. Я не могу заставить публику мне поверить. Бессмысленно добиваться понимания от чужих людей. Я его даже не хочу, такого понимания. Неизвестно, что тяжелее – осуждение или сочувствие чужих людей.

Неправда. Хочу.

Потому что я пришел сюда обвинять Рукавицына.

Какой все-таки это непосильный труд – обвинять.

* * *

– Я должен объяснить, почему не лечил жену препаратом Рукавицына?

Сжимаю крышку стола.

– Товарищ председательствующая совершенно справедливо разъяснила нам, что сегодня судят Рукавицына, а не его препарат... И все-таки, хотя юридического значения это не имеет, присутствующих больше всего волнует один вопрос: обещает ли что-нибудь практической медицине препарат Рукавицына?..

Нет, не то. Не о том я говорю.

– ...Даже если и предположить, что препарат Рукавицына, а точнее, созданное на его основе какое-либо совершенно новое лекарственное вещество когда-нибудь пополнит арсенал онкологических средств...

Нет, не то. Совсем не то.

Теперь Гуров сидит, а я стою рядом.

Он смотрит на меня снизу вверх.

Я говорю:

– Вы спросили, товарищ прокурор, давал ли я жене препарат Рукавицына. Я ответил: «Нет, не давал». И увидел, что присутствующие в суде мне не верят... А вы не подумали, – говорю я и обращаюсь уже не к Гурову, а в зал, – не подумали, что если бы я давал жене препарат Рукавицына, то, возможно, вот этой самой рукой, – я подымаю вверх правую руку, и глаза людей прикованы к ней – я убил бы свою жену, как Рукавицын убил гражданку Сокол и еще двоих?

Бесконечная тишина.

Все замерли.

– Или бы спасли ее, как Рукавицын спас Попову и Баранова, – тихо, будто самому себе, возразил адвокат.

– Безобразие! Я вас отстраню от процесса. – Судья не выдержала. Ее душит гнев. – Черт знает что!.. Переходит всякие границы.

Я говорю:

– Да, вы правы, товарищ адвокат. Или спас бы жену, если считать, что Поповой и Баранову действительно помог биогенный стимулятор... Вы правы, товарищ адвокат, до самой смерти я буду задавать себе один-единственный вопрос: я не убил или не спас свою жену? Не убил или не спас? Не убил или не спас?

Что это – рыданье в голосе?

Зачем я повторяю как заведенный? Нет, так нельзя... Надо переждать. Какая тишина в зале!

– Ну так что же, товарищ адвокат? – говорю я. – Разве из этого следует, что у меня был какой-то выбор? Какой? Спасти или убить? Шанс – сюда, шанс – туда? Чет-нечет?.. Полагаете, видя среду, кишащую смертоносными инфекциями, я должен был ввести ее в организм человека? Только потому, что это самый родной, самый близкий мне человек и никто не привлечет меня к ответственности?.. Авось пронесет... Авось не изойдет в судорогах... А если не пронесет? Стоять рядом и знать, что это сделал ты? Вы когда-нибудь видели столбняк?.. Говорить себе: ах, жаль, не повезло... Вы, гуманный, порядочный человек, это мне предлагаете?

Да, наверное, я их пронял.

Не дышат, так слушают меня.

Прокурор удовлетворенно кивнул. Он мной доволен.

Понимаете? Он доволен мной.

Стальные глаза у адвоката.

– Тогда почему же, Евгений Семенович, – так же тихо и вежливо спросил он, – вы выгнали Рукавицына из лаборатории, как только умерла ваша жена?