Текст книги "Короткая память"

Автор книги: Александр Борин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)

Погоня

Операция была задумана и выполнена по всем канонам детективного жанра.

Самолет из Воркуты прибыл на московский аэродром Шереметьево в час ночи.

У трапа пассажиры сели в автобус, который доставит их к зданию аэровокзала.

На полпути автобус неожиданно остановился.

– Проверка документов, – объявила дежурная. Ее сопровождал мужчина в штатском.

Паспорт одного из пассажиров мужчину сильно заинтересовал. Возвращая его владельцу, он подал условный знак другому, тоже одетому в штатское.

Пассажир, однако, ничего этого не заметил. С женой они следовали в город Грозный к теще. Собирались провести у нее отпуск. Самолет в Грозный отходил в восемь часов утра из аэропорта Внуково.

На стоянке такси к супругам подошел тот, кому был сделан условный знак.

– В город не подвезете? – вежливо осведомился он. – Очень спешу.

– Пожалуйста, – пригласила жена пассажира. – Места хватит всем.

В машине она обратилась к мужу.

– Послушай, – сказала – до нашего самолета еще шесть часов. Давай заедем к друзьям. Перекусим и чуть-чуть отдохнем.

– Ну что ж, – согласился муж, – давай заедем.

– Стоп, – приказал шоферу тот, кто сел с ними в машину, и предъявил удостоверение. – Следуйте на Петровку, тридцать восемь.

– Да кто вы такой? – изумилась жена пассажира.

– Из группы захвата. Вы задержаны.

На Петровке супругов поджидал воркутинский следователь С. В. Шарый. Теперь, после суда, уже не Э. И. Горшков, а он руководил следствием по делу Фирсова, Томковича и шабашников.

– Эх, Фирсов, Фирсов, – сказал пассажиру, задержанному группой захвата, следователь С. В. Шарый. – Эх, Эвир Дмитриевич! Я же вам разрешил отлучиться из Воркуты без права остановки в Москве. А вы как себя ведете? Будем оформлять протокол.

– А меня за что задержали? – спросила жена Фирсова. – Какое право имели?

– Этого требовали интересы операции, – объяснил жене Фирсова следователь С. В. Шарый.

* * *

Время от времени я звонил в Прокуратуру РСФСР начальнику отдела по надзору за следствием в органах МВД Виктору Николаевичу Макарову и спрашивал его, что с воркутинским делом. Как оно продвигается.

– Продвигается, – бодро отвечал мне Виктор Николаевич. – Дело перспективное.

Только теперь я узнал в полной мере, как продвигалось это дело. Какие оно приняло размеры и какие масштабы. Операция в аэропорту Шереметьево – пустяк, мелочь, один из второстепенных эпизодов.

Приказом МВД Коми АССР создана следственно-оперативная группа из трех человек. Руководитель – С. В. Шарый. Планы расследования систематически обсуждаются на совещании у самого прокурора Коми АССР В. В. Морозова и у его заместителя В. И. Лукина.

Скоро, однако, приходят к выводу, что трех человек мало. Старший следователь Главного следственного управления МВД СССР А. Д. Мартынов на очередном совещании предлагает группу значительно расширить. Предложение его принимается. Теперь дело ведут уже 6 следователей и 4 сотрудника ОБХСС.

Работа кипит. Работа разворачивается. Работа не знает ни конца ни края.

Истекает один установленный срок следствия – Прокуратура Коми АССР, а затем и Прокуратура РСФСР его продлевают: трудитесь, товарищи, трудитесь не покладая рук.

И 6 следователей, 4 сотрудника ОБХСС трудятся не покладая рук. В поте лица своего. Не зная ни отдыха, ни передьшки.

Уже отобраны для опроса 1000 человек. Уже проведено 100 очных ставок! Уже 200 раз выходили на строительные объекты. В различных городах Коми АССР, а также в Москве, Калуге, Донецке уже допрошено 400 свидетелей. Воркутинские следователи, за государственный счет, без устали колесят по стране. В различные города направлено уже более 100 отдельных поручений о производстве следственно-оперативных мероприятий. Проведено 20 строительно-технических, 3 судебно-бухгалтерских, 3 судебно-технических, 6 почерковедческих экспертиз.

Старайтесь, братцы, старайтесь.

Может быть, все-таки уличите Фирсова, Томковича и шабашников. Ну хоть в чем-нибудь. Ну хоть как-нибудь.

Уличить, однако, ни в чем не удается. Шесть лет прошло с начала следствия. Два с лишним года истекло после того, как суд вернул дело на новое расследование. А обвинение не продвинулось ни на шаг.

В Воркуту с инспекционной проверкой приезжает заместитель начальника Главного следственного управления МВД СССР Р. И. Попов. В официальном документе он с горечью констатирует, что до сих пор «не выявлены преступные связи... убедительных доказательств о предварительном сговоре на хищение не имеется, факты присвоения денег должностными лицами СУ‑4 не установлены...».

Ну так остановитесь же, наконец. Признайте, что неумелый и ограниченный следователь Горшков когда-то заварил кашу, втянул вас в дурацкую историю.

Нет! Как можно!

Объявить сейчас, через шесть лет, что дело-то, оказывается, не стоит и ломаного гроша, целиком высосано из пальца, – означало бы расписаться в собственной несостоятельности. Сколько сил отдано, сколько высоких совещаний проведено, какая смелая операция организована была в Шереметьевском аэропорту по захвату двух опасных преступников...

И заместитель начальника Главного следственного управления Р. И. Попов дает следствию подробные указания и разъяснения, как продолжать это дело дальше.

Опять – продолжать. Все равно – продолжать. Еще дальше.

Фирсова и Томковича обвинили когда-то в растрате почти 60 тысяч рублей. Ну а сколько государственных средств растратили организаторы и исполнители этого следствия? И не для того, чтобы спасти город Воркуту, а для того только, чтобы спасти самих себя, свою собственную служебную репутацию.

Сколько?

Зарплата всем следователям, их бесконечные командировки, стоимость экспертиз, полугодовая работа суда... Тут уже не на десятки, тут на хорошие сотни тысяч рублей, наверное, потянет. Крупномасштабный брак на строительных объектах города Воркуты обошелся государству в 700 тысяч рублей. Ну а во что обошелся государству крупномасштабный брак в работе следственных органов? Меньше? Больше?

* * *

А возбужденное по требованию суда дело против лиц, допустивших брак на строительстве ЦВК и насосной, пришлось все-таки прекратить.

Установили: строительство велось некачественно, с отступлением от проекта. Причинен государству огромный ущерб. Однако обвинить в этом кого-то конкретно теперь уже не представлялось возможным. Документы, которые могли бы назвать таких виновников, следователь Горшков в свое время не изъял.

И они оказались уничтоженными. Говорят, срок хранения их истек.

Может быть.

Всем ясно: брак совершен, великий брак. Однако сказать, кто именно виноват в нем, было уже нельзя. «Возможности для этого исчерпаны», – говорится в постановлении прокуратуры.

А точнее, наверное, сказать: упущены.

Упущены следователем Эдуардом Ивановичем Горшковым, который упорно, с самого начала, не желал видеть, замечать этот брак. Которому этот брак мешал.

Вот и получается: те, кто допустил брак на важнейших стройках Воркуты, от ответственности ушли. Счастливо ее избежали.

Преследовали по-прежнему только тех, кто этот брак ликвидировал.

«Исполнитель: Андрюшечкин»

Из письма Верховного суда Коми АССР министру угольной промышленности. «Люди, по вине которых допущен брак, в настоящее время работают на руководящих должностях... и будучи лично заинтересованными в сокрытии ранее допущенного брака, принимали все меры, чтобы брак не был вскрыт... Верховный суд предлагает вам произвести служебное расследование... и о принятых мерах информировать Верховный суд Коми АССР в месячный срок...»

Из ответа первого заместителя министра В. В. Белого Верховному суду Коми АССР: «Установлено... в период возведения объектов ЦВК имели место уточнения инженерно-геологических условий... Нет основания привлекать... в настоящее время работников, участвовавших в строительстве, к материальной и дисциплинарной ответственности...»

Письмо это подписано первым заместителем министра, однако в каждом его слове, в каждой фразе звучит сердитая интонация Вячеслава Матвеевича Редькина, уверенный тон Бориса Ивановича Андрюшечкина.

Еду в министерство угольной промышленности СССР. Спрашиваю:

– Можно узнать, кто готовил это письмо? У вас есть данные?

– У нас все есть, – объясняют мне в министерстве и достают нужную папку.

И на копии письма, подписанного первым заместителем министра, я читаю: «Исполнитель: Андрюшечкин Б. И.»

Ах, как интересно!

* * *

Обожаю читать служебные бумаги. Медленно, не торопясь. Вчитываюсь в каждое слово. Говорят, в личных письмах звучит иногда бурная драма человеческих страстей. А в служебной переписке разве не звучит? Еще как иной раз звучит. Добела бывает раскалена она, служебная бумага, страстями. Обжечься можно.

...Отвечая Верховному суду, первый заместитель министра – а на самом деле он, Борис Иванович Андрюшечкин, – спешит сообщить, что «за злоупотребление служебным положением, в результате чего государству нанесен материальный ущерб», Эвир Дмитриевич Фирсов снят с работы и исключен из партии.

Верховный суд ничего не спрашивает о Фирсове. Верховному суду известно, что Фирсов снят с работы и исключен из партии. Верховный суд полгода занимался делом Фирсова, направил его на новое расследование...

А Борис Иванович никак не может обойтись без того, чтобы опять не помянуть Фирсова. Не бросить в него лишний камень. Не пнуть его побольнее.

Зачем?

Да, конечно, делом Фирсова Борис Иванович заслонялся и продолжает заслоняться. Нет бракоделов – есть только расхитители.

Но ведь понимать должен: сейчас эта ссылка уже не уместна, никак не сработает, не ляжет в строку.

Однако Борис Иванович снова и снова возвращается к делу Фирсова.

Почему? Что его заставляет?

Когда-то, в самом начале, когда на Фирсова только поступила анонимка, у Бориса Ивановича выбор был: либо постараться отстоять Эвира Дмитриевича, сказать вслух всю правду, признать реальное положение вещей на строительстве (как потом попытается это сделать начальник «Союзшахтостроя» Н. И. Алехин), либо же смолчать, отступиться от Фирсова, отдать его на расправу.

Выбор был: либо вспомнить, как когда-то, в трудный час, он, Андрюшечкин, призывал Фирсова, просил его выручить, спасти пусковые объекты, обещал ему полную свою поддержку, уговаривал: «Потомки, Эвир Дмитриевич, тебя не забудут», либо же, наоборот, начисто это забыть, не хотеть помнить.

Выгоднее оказалось: забыть, от Фирсова отступиться.

Это не только позволяло Борису Ивановичу отрицать брак, крупные упущения в вверенном ему хозяйстве. Это вообще раскрепощало его. Во многих отношениях раскрепощало. И прежде всего освобождало Андрюшечкина от чувства благодарности к Фирсову, от сознания, что он, Борис Иванович, многим ему обязан.

Ведь если Фирсов – растратчик, преступник, то, значит, нет у него и никаких заслуг – ни перед городом Воркутой, ни перед Борисом Ивановичем Андрюшечкиным лично. И Борис Иванович может тогда забыть, не думать, не тяготиться мыслью о том, что Фирсов, своими усилиями, своей работой, спас не только город Воркуту, но и его, Бориса Ивановича, тогдашнего начальника комбината, тоже избавил от очень крупной, серьезной ответственности: за разрушение котельной, за возможные человеческие жертвы, за новую долгую зиму в городе без тепла.

Вот и получалось, что Борису Ивановичу по всем статьям была нужна, выгодна короткая память.

Чем короче, тем лучше.

Какая все-таки это удобная штука, наша короткая память! От каких только лишних чувств и забот она не освобождает нас. От стыда перед теми, кого мы предали, например. От сострадания к тем, кто из-за нас мучается. От элементарной порядочности, наконец.

«Фирсов снят с работы, исключен из партии», – торопится сообщить Верховному суду Борис Иванович Андрюшечкин.

Ах, Борис Иванович, Борис Иванович, даже спасая себя, даже защищая свои интересы, надо хоть немножечко позаботиться о том, чтобы слишком уж не подставляться. «Все хорошо, – объясняете вы Верховному суду, – вместо меня уже наказан Фирсов. Что еще надо?»

Однако вы ведь вполне смело написали такие слова. Совершенно сознательно. Не думая вовсе о том, как они могут прозвучать и чем против вас обернуться.

Почему?

Я вам скажу.

Потому что вы привыкли, Борис Иванович, что в бюрократической переписке бумагу обычно закрывает любая бумага. Все равно о чем. Не имеет значения. Был запрос – пришел ответ. Дело закончено. Привыкли, что слова, написанные в сотнях, тысячах, десятках тысяч бумаг, не имеют иной раз никакого отношения к тому, что происходит на самом деле. Если бы все обстояло не так, иначе, если бы каждое слово в каждой официальной бумаге всегда соответствовало факту, истине, разве затянулось бы на долгие шесть лет это беспрецедентное воркутинское дело?

А коли от всего всегда можно заслониться любой бумагой, коли бумага всегда все стерпит, то и вывод отсюда: все можно, все позволено, все что угодно.

Нет, Борис Иванович, не все. Вы ошиблись. Рассказ мой – тому подтверждение.

Пресс-конференция

В середине февраля мы, корреспонденты «Литературной газеты», получили приглашение участвовать в пресс-конференции, которую проводил Генеральный прокурор СССР Александр Михайлович Рекунков.

Сообщение его было интересным, насыщенным, касалось самых важных и актуальных проблем.

Генеральный прокурор говорил об укреплении правовой основы нашей государственной и общественной жизни. Особое внимание уделил он необходимости решительно повышать роль прокурорского надзора в борьбе с нарушениями законности. Отметил силу гласности в наши дни, значение печатного слова в борьбе с любыми нарушениями законности и порядка.

– Выступления печати, – сказал Генеральный прокурор, – мы рассматриваем как одну из форм демократического контроля за законностью в деятельности правоохранительных органов.

Потом присутствующие задавали вопросы, делились впечатлениями, высказывали свои соображения.

Я тоже взял слово и рассказал об этом воркутинском деле. О том, что тянется оно уже шесть лет, а конца ему все не видно. О напрасных попытках редакции «Литературной газеты» узнать, когда же все-таки следствие намерено завершить свою работу. О многолетних мытарствах людей, которые не знают за собой никакой вины. От имени редакции «Литературной газеты» я просил помощи у Генерального прокурора.

– Прокуратура СССР немедленно займется этим делом, – сказал Александр Михайлович.

И вот в Воркуте находится прокурор Главного управления по надзору за следствием в органах МВД Сергей Дмитриевич Замошкин.

Две недели, с утра до вечера, тщательно, скрупулезно изучает он это многотомное дело.

Замошкин принимает решение: дело затребовать в Москву, в Прокуратуру СССР.

К изучению его подключается начальник управления Г. М. Негода, другие сотрудники.

Анализировались все обстоятельства, во внимание принимались все аспекты, юридические оценки не отрывались от реальной жизни, а вырабатывались с учетом ее конкретных особенностей, не форма довлела над юристами и диктовала им свое решение, а правда жизни и мудрость закона.

Я заметил вообще: чем грамотнее, чем квалифицированнее и компетентнее юрист, тем больший выбор вариантов и возможностей находит он в четких требованиях закона. Слабого юриста закон всегда только связывает по рукам и ногам. Сильному, знающему юристу тот же самый закон предоставляет широкий простор для творчества, позволяет принять решение, в котором законность и справедливость сочетались бы наиболее полно и гармонично.

А еще отличало работу сотрудников Прокуратуры СССР совершенная беспристрастность, полная объективность и непредвзятость. Не было и тени стремления хоть как-то защитить честь мундира. Вещи назывались честно, прямо и открыто, своими именами.

Государственной была эта работа.

И вот получен ответ:

В РЕДАКЦИЮ «ЛИТЕРАТУРНОЙ ГАЗЕТЫ»

По просьбе редакции «Литературной газеты», высказанной в Прокуратуре Союза ССР на встрече с журналистами, проверено с выездом на место Уголовное дело в отношении должностных лиц и временных рабочих строительного управления № 4 треста «Печоршахтострой», которое более шести лет не находило своего разрешения в органах внутренних дел Коми АССР.

Установлено, что дело возбуждено Воркутинским ГОВД на основании поверхностно проведенной органами БХСС проверки заявления без подписи о злоупотреблениях в СУ‑4 при оплате труда временных рабочих.

Следствие надлежаще организовано не было, допущены грубая волокита, необъективность, необоснованное привлечение большого числа лиц к уголовной ответственности. Начальник СУ‑4 Фирсов и Матюнин были незаконно задержаны, а затем арестованы и длительное время содержались под стражей.

Следствием игнорировалось то обстоятельство, что действия работников СУ‑4 были обусловлены создавшейся в семидесятых годах в г. Воркуте критической ситуацией из-за острой нехватки, особенно в зимнее время, воды и тепла. Доводам руководителей СУ‑4 о необходимости повышенной оплаты труда временных рабочих должная оценка не давалась. Более того, причины некачественного строительства в процессе следствия практически не выяснялись, ответственные за него лица не определялись, важные для решения этих вопросов документы своевременно не изъяты. Таким образом, ответственные за некачественное строительство лица остались безнаказанными, а те, кто принимал меры к устранению брака, были необоснованно признаны следователем органов внутренних дел виновными в причинении ущерба... Уголовное дело прекращено в Прокуратуре Союза ССР за отсутствием состава преступления.

Министру внутренних дел СССР внесено представление, в котором поставлены вопросы о наказании конкретных виновных лиц, о повышении уровня ведомственного контроля за расследованием уголовных дел.

Работники прокуратур города Воркуты, Коми АССР и РСФСР, не обеспечившие надлежащий прокурорский надзор за следствием и не пресекшие своевременно нарушения закона, строго наказаны в дисциплинарном порядке.

А. М. Рекунков, Генеральный прокурор СССР, Действительный государственный советник юстиции

Получен также ответ из Министерства внутренних дел СССР. Следователь Э. И. Горшков освобожден от должности и уволен из органов внутренних дел. Наложены серьезные взыскания на ответственных работников МВД Коми АССР. Приказом министра внутренних дел СССР А. В. Власова руководству Главного следственного управления МВД СССР строго указано на недостатки в организации расследования этого дела и предложено принять меры, исключающие впредь подобные случаи. Работа следственного аппарата Коми АССР взята на контроль.

* * *

Вот и наступил конец этой истории. Благополучный. Справедливость, как и положено ей быть, все-таки восторжествовала. После шести лет незаслуженных страданий люди начинают, кажется, приходить в себя. Дай им бог сил, как говорится.

Но меня преследует, не дает покоя одна горькая мысль.

А не случись пресс-конференции в Прокуратуре СССР, не доведись рассказать Генеральному прокурору СССР об этом затянувшемся деле, сколько бы еще мы названивали из редакции «Литературной газеты» вполне ответственным товарищам и слышали бы от них вполне спокойный ответ: «Не тревожьтесь, пожалуйста. Дело перспективное, следствие продолжается»?

1986 г.

ВСЕ ИЛИ НИЧЕГО

Созна́юсь: профессия приучила меня с известной осторожностью относиться к тем, кто напоказ выставляет свое горе. Настоящее горе бывает и злым, и безудержным, и беспомощным, и жестоким, и безрассудным, и неправым – каким только оно не бывает! Но если в голосе страдальца, жалобщика звучит не боль, а надрыв и патетика, то, честно говоря, мне становится не по себе и очень трудно поверить такому человеку. Поза и горе чаще всего несовместимы. Не могут быть совместимы.

А потому, когда в бумагах Алексея Васильевича Шичкова, без конца, в течение шести лет, рассылаемых им в высшие судебные и прокурорские инстанции, я читал: «Предвзятость, необъективное отношение ко мне навсегда оказали влияние на мою жизнь», «я убежден в полной моей невиновности, и сам факт осуждения лежит на мне несмываемым позорным пятном», «это дело навсегда перевернуло мою жизнь», – когда читал я эти пронзительные слова, зная, однако, что жизнь Шичкова, к счастью, осталась «неперевернутой», что самые грозные тучи над его головой уже благополучно рассеялись, что беда, можно сказать, обошла его стороной, я спрашивал себя: а не профессиональный ли он жалобщик, которого хлебом не корми, дай только за что-нибудь повоевать? Воевать ведь иной раз куда проще, чем дело делать.

Но люди, хорошо знавшие Шичкова, бывшие его сослуживцы, мне рассказывают:

– Шичков? Удивительно мягкий и деликатный человек. Тихий, безответный. Никогда никаких конфликтов. Из тех, знаете, кого обидишь и не получишь сдачи. Словом, безропотный.

Тихий, безропотный? Но безропотные разве пишут такие шальные бумаги? Ни на что тратят шесть лет своей жизни? Превращаются в настоящих жалобщиков?

Как же все это понять, совместить?

* * *

20 октября, упав с высокой эстакады, три с лишним метра над полом, разбился насмерть электрослесарь Красинцев. Комиссия записала в акте: «Ограждение выполнено с нарушением техники безопасности». Иными словами, на эстакаде не хватало перильцев.

Прошло несколько месяцев, и здесь, на Калининском заводе железобетонных изделий, случилось новое несчастье. Пострадала оператор Благова. В конце смены она спустилась почистить бетономешалку, а плакат «Не включать, работают люди» не вывесила. Бригадир Шмалько не посмотрел и включил привод. В результате, перелом бедра. В акте комиссии было сказано: «Грубое нарушение техники безопасности» – и перечислялись все виновные: начальник цеха Ципленков, старший мастер Мелехин, бригадир Шмалько и сама пострадавшая Благова.

Безобразное отношение к технике безопасности превращалось здесь, на заводе, в систему, и этому пора было дать решительный бой.

Следователь прокуратуры Новопромышленного района города Калинина Юрий Константинович Никитин возбудил уголовное дело. Эксперту Валентине Ивановне Полуэктовой (окончила лесотехнический техникум, по специальности – техник-строитель) поручалось изучить оба случая и назвать первых, самых основных виновников. И Полуэктова назвала: в смерти электрослесаря Красинцева и в увечье оператора Благовой виноват прежде всего главный энергетик завода Алексей Васильевич Шичков. Красинцева он «не обучил безопасным методам труда», а несчастье с Благовой произошло, так как на бетономешалке отсутствовала специальная блокировка. Прокурор района обвинительное заключение утвердил и дело направил в суд, приписав: «Прошу передать его нарсудье Маркову».

Намечалась выездная сессия, громкое воспитательное мероприятие.

Суд заседал в красном уголке завода. Народу набилось битком, человек двести. Шичков продолжал твердить: «Красинцев упал потому, что на эстакаде не стояли перила, а блокировка на бетономешалке не предусмотрена проектом. Полуэктова в энергетике не специалист, прошу назначить новую экспертизу». Но суд ему в этом отказал, отметив: «Компетентность эксперта у суда никаких сомнений не вызывает».

На второй день объявили приговор: три года лишения свободы. И тут же, в красном уголке, Алексея Васильевича взяли под стражу.

Однако через месяц уже областной суд признал, то по отношению к Шичкову явно перегнули палку: «Преступление он совершил по неосторожности и при стечении случайных обстоятельств, отец погибшего Красинцева просит не лишать осужденного свободы...» Из тюрьмы Алексея Васильевича освободили и назначили новое наказание: три года условно с обязательным привлечением к труду. Будет жить дома и работать по соседству на стройке.

А скоро выяснилось, что в гибели слесаря Красинцева Шичков и впрямь не виноват. Следствию и суду все было ясно, экспертиза Полуэктовой не вызывала у них ни малейших сомнений. Однако по протесту председателя областного суда дело рассмотрел президиум облсуда. Он-то и установил, что «в дейстиях Шичкова нарушений нет» и что «обвинение его является необоснованным».

Теперь на совести Шичкова оставался один-единственный случай с оператором Благовой. Наказание ему опять снизили: два года условно и без принудительного привлечения к труду. Это означало: работать вправе, где пожелает.

Но что такое два года условно после всего, что с ним было? После скамьи подсудимых, установленной у всех на виду, в красном уголке завода? Грозной речи прокурора? Плачущих родственников покойного Красинцева, на которых Шичков глаз не смел поднять? Стыда, позора? Буханки хлеба и банки консервов, которые сердобольные сослуживцы совали Алексею Васильевичу, когда конвоиры вели его к машине с зарешеченными окнами?

Да ничего ровным счетом! Пустяк, ерунда. Считайте, в рубашке человек родился. Шичков может вернуться на родной завод и жить прежней нормальной жизнью.

Наверное, девять из десяти, девяносто девять из ста так именно и поступили бы. Вся эта история поросла бы для них травой забвения. А что, собственно, случилось? Ничего не случилось. Живем дальше.

Но Шичков – нет, не забыл. Он поставил главной – да что там главной – единственной целью своей жизни доказать, что он вообще не виноват. В несчастном случае с Благовой – тоже. Что он вообще чист как стеклышко.

* * *

Официальные ответы на все письма Шичкова в разные судебно-прокурорские инстанции собраны в одну толстую папку.

Сижу, читаю. Из прокуратуры Калининской области: «Сообщаем, что уголовное дело по обвинению вас изучено, осуждены вы правильно...» Из Верховного суда РСФСР: «Вина... доказана. Жалоба оставлена без удовлетворения». Из Прокуратуры РСФСР: «Осуждение вас признано обоснованным... Материалы дела исследованы всесторонне и объективно...» Еще из Прокуратуры РСФСР: «Ваша вина... доказана». Из Прокуратуры СССР: «Осуждены вы... обоснованно». Еще из Прокуратуры СССР: «Оснований к опротестованию приговора не установлено». Еще из Прокуратуры СССР: «Установлено, что... выводы эксперта находятся в соответствии с материалами дела». Еще раз из Прокуратуры СССР: «Ваша повторная жалоба рассмотрена и... оставлена без удовлетворения».

Три с половиной года Шичков слышал: «Угомонитесь, все правильно. В гибели Красинцева вы не виноваты, однако несчастный случай с оператором Благовой дело ваших рук».

А через три с половиной года эти «совершенно правильные» и «абсолютно обоснованные» решения опротестовал в порядке надзора заместитель председателя Верховного суда РСФСР. Согласившись с ним, судебная коллегия Верховного суда республики отменила все предыдущие решения и дело направила на новое расследование.

Выходит, все эти годы неугомонный Шичков стучался в разные двери, а его просто не слышали. Ответы он получал не по существу, а пустые, бюрократические отписки.

О неугомонном Шичкове – наш главный разговор. Но сперва давайте подумаем об отписках. Мне кажется, вопрос тут совсем не так прост.

Когда постановление президиума Калининского облсуда, оставившее Шичкова виноватым в несчастном случае с Благовой, в первый раз только легло на стол работника надзорной инстанции, тогда, я полагаю, куда легче было бы разглядеть все пороки следствия, которые и заставили в конце концов судебную коллегию Верховного суда республики потребовать провести его заново. Почему легче? А потому, что дело это еще не попало на поток.

Заметьте: чем дольше движется оно по разным инстанциям, тем обильнее обрастает однотипными, повторяющими друг друга ответами: «Все правильно, закон не нарушен». Как снежный ком лепятся такие ответы. Один, два, пять, десять... К чему это приводило? А к тому, что в результате возникла, не могла не возникнуть прочная инерция отношения к делу Шичкова. Каждый следующий юрист получал его уже отработанным, сложившимся, устоявшимся. Прежние заключения, словно каменной стеной, заслоняли это дело от любого мало-мальски непредвзятого и критического взгляда. Кто только им уже не занимался! Все занимались. Значит, дело совершенно ясное. Заметьте: не потому оно ясное, что лично я в том убедился, а потому, что до меня уже оно было признано ясным.

Вы скажете: но это же и есть чистый формализм. Да, конечно. Но вот какое обстоятельство. Председатель крупного областного суда однажды мне признался, что порой приходится ему рассматривать в день до ста дел, поступающих в порядке надзора. До ста! И в один день!

Сколько же из них попало на поток, потому что когда-то, на первых стадиях, не было достаточно изучено и правильно решено? И есть ли гарантия, что в конце концов при десятом или двадцатом рассмотрении эту допущенную вначале судебную ошибку обязательно выявят и устранят? А может, наоборот, чем дольше гуляет дело по разным инстанциям, тем труднее бывает переломить устоявшееся к нему отношение?

Конечно, единых правил на все случаи жизни нет. Статистика знает немало примеров, когда закон в итоге торжествует. Пробивается, преодолевает прошлые заблуждения и ошибки. Определение коллегии Верховного суда РСФСР, отменившее прежние решения по делу Шичкова, подписал именно тот юрист, который три года назад отвечал Шичкову, что решения эти вполне законные и обоснованные. К, счастью, человеку хватило мужества и принципиальности не держаться за честь мундира. А вдруг бы – не хватило? Вдруг бы – и он заслонился стеной уже готовых, сложившихся мнений и суждений, среди которых и его собственное?

* * *

Итак, первый круг завершился. Шичков одержал победу. Дело возвратилось на доследование. Попало оно к следователю Заволжского района города Калинина В. Е. Павлову.

За минувшие годы ситуация, видимо, сильно изменилась. Когда-то необходим был громкий показательный процесс, нарушителей техники безопасности требовалось немедленно призвать к порядку. Сегодня же, судя по документам, которые я читаю, следователь Павлов озабочен совсем другим: как бы поскорее отделаться от этого невыносимого, этого настырного, этого назойливого жалобщика Шичкова.

Дело против него следователь прекращает. Мотив? Уже имеются, мол, вступившие в законную силу судебные решения. Чепуха, анекдот, полнейшая юридическая безграмотность. Никаких судебных решений по делу Шичкова, как известно, нет. Все они только что отменены Верховным судом республики. Но ему-то, Шичкову, должно быть все равно, как прекратил следователь его дело. Раз прекратил, судебного приговора нет и не будет, значит, преступником Шичков, строго говоря, не считается. Живи и радуйся.

Но Шичков, понимаете, опять не хочет довольствоваться компромиссом, радоваться только потому, что следователь Павлов слабо знает законы. Ему, Шичкову, все подавай, все или ничего. И он опять пишет. Опять требует. Чего? Как чего! Возобновления следствия. Не иначе, снова желает стать обвиняемым.

Он пишет, и ему отвечают.

Из прокуратуры Заволжского района: «Оснований для отмены постановления следователя Павлова не имеется». Из прокуратуры Калининской области: «Нарушений закона... не установлено». Еще из прокуратуры Калининской области: «Ваша жалоба... рассмотрена... Другого решения по вашей жалобе принято быть не может».