Текст книги "Короткая память"

Автор книги: Александр Борин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

Глава третья

– Что я должен вам рассказать? – спросил следователя Парамонова корреспондент газеты «Туранское знамя» Алексей Ильич Малышев.

– Все о Тарасове, – ответил Парамонов. – Что за человек он был? Его склонности, привычки, пристрастия, манера поведения, симпатии и антипатии?..

– Никогда бы не подумал, что следствие интересует убитый, а не его убийца, – сказал Малышев.

– Следствие интересует все, – возразил Парамонов. – Разве знаешь заранее, какая информация окажется полезной, а какая нет?

– Ну что ж, – сказал Малышев. – Виктор Сергеевич Тарасов был прекрасный человек. Добрый, порядочный. Только – глубоко несчастный.

– Несчастный?

– Да. Очень.

– Любопытно, – сказал Парамонов. – А Григорий Матвеевич Сенин считает наоборот, что у Тарасова был счастливый характер.

– Ужасающий характер, – возразил Малышев. – И страдал от него прежде всего он сам, Витя Тарасов.

– В чем же это выражалось? – поинтересовался Парамонов.

Малышев взглянул на него.

– Видите ли, – сказал он, – есть люди, которые живут случайными заработками. Твердой профессии у них нет, они – поденщики... У Тарасова была своя профессия, она значилась в его анкетах, она даже кормила его. Однако почти никогда по-настоящему его не занимала. Не заполняла ни его ум, ни его душу. Он ею не жил.

– Примерно то же самое говорил и Сенин, – подтвердил Парамонов.

– И называл это великим счастьем Вити Тарасова? – спросил Малышев.

Парамонов не ответил.

– Беда это, а не счастье, – сказал Малышев. – Горькая трагедия. Витя Тарасов храбрился, отшучивался, бравировал, даже, случалось, ерничал, но он был умный человек и, сколько бы ни бодрился на людях, самому себе должен был честно и откровенно сказать: «Я – никто, ноль, пустышка. Своим делом я никогда не занимался и не занимаюсь. У меня, в сущности, нет своего дела. Я – пустоцвет, неудачник».

– Суровый приговор, – помолчав, сказал Парамонов.

– Что делать! Правда, и только правда.

Наступила долгая пауза.

– А поэтому, чтобы хоть как-то удержаться на плаву, – продолжал Малышев, – не пропасть в этой бурной и сложной жизни, Тарасов должен был сочинить себе какое-то постоянное амплуа. Свое лицо, если угодно. И он его сочинил.

– Какое же? – спросил Парамонов.

– Вечного борца за справедливость, – сказал Малышев.

Парамонов опять ничего ему не ответил.

– Амплуа тяжкое, хлопотное и очень изматывающее, – сказал Малышев. – Сегодня он искореняет одно зло, завтра – другое. Сегодня одних мерзавцев кладет на обе лопатки, завтра – других. Та же самая, если хотите, поденщина, но только не материальная, а моральная. Именно так: изнурительная моральная поденщина...

Парамонов усмехнулся:

– Получается, значит, что бороться за справедливость – дурно? – спросил он.

– Почему же? – возразил Малышев. – Смотря что движет человеком в такой борьбе. Я убежден: даже самое благородное дело, если оно совершается от нечего делать, от стремления чем-то себя занять, от своеобразной душевной пустоты, превращается рано или поздно в свою полную противоположность. И вот это уже, конечно, дурно.

Парамонов долго молча разглядывал Малышева.

– За что же вы все так его не любили? – наконец спросил он.

– Неправда, – возразил Малышев. – Значит, вы ровным счетом ничего не поняли. Мы Тарасова очень любили. Очень! Но помочь ему мы были действительно не в состоянии. Что так, то так...

* * *

Полгода назад Малышев получил письмо из Ленинграда. Автор письма, Герой Советского Союза Ксения Петровна Котенко, сообщала ему о том, что в Туранске травят, поедают поедом, буквально сживают со света бывшую ее однополчанку и военную подругу Екатерину Гавриловну Демидову, ныне работницу Туранского завода «Машприбор». Здесь, на заводе, окопались сплошь негодяи и жулики, творят всевозможные злоупотребления, окружили себя льстецами и подхалимами, никто слова поперек не скажи. Заканчивалось письмо настоятельной просьбой никуда его не пересылать. Пускай журналист Малышев сам займется проверкой изложенных фактов. Герой Советского Союза Котенко вверяет ему судьбу своей бывшей однополчанки Демидовой.

Малышев удивился, откуда ленинградка знает его, туранского журналиста. Местные газеты за пределы области обычно не уходят. Однако особенно вникать в это он не стал. Узнав через Совет ветеранов адрес Котенко, – на конверте его почему-то не оказалось, – Малышев ответил уважаемой Ксении Петровне, что та его поставила в крайне затруднительное положение. Хозяйственными злоупотреблениями занимаются компетентные органы, и у Малышева нет просто иного выхода, как переслать туда полученное им письмо.

И вдруг – ответ из Ленинграда. Герой Советского Союза Котенко сообщала Малышеву, что, видимо, произошло недоразумение. В Туранск она никогда никому не писала, не понимает, о чем идет речь. С Демидовой много лет назад она действительно недолго служила в одной части, но с тех пор совершенно потеряла ее из виду. О Туранском же заводе «Машприбор» вообще слышит впервые и понятия не имеет, допускаются ли там злоупотребления и кто в этом виноват.

Малышев перечел письмо несколько раз, и его точно обожгло: тема-то какая! Какой потрясающий, можно сказать, детективный сюжет!

Оставалось только выяснить, кто и с какой целью прислал журналисту гаденькую фальшивку, облил грязью руководителей завода «Машприбор», подписавшись при этом именем Героя Советского Союза Ксении Петровны Котенко.

Делом занялась прокуратура. Была проведена почерковедческая экспертиза, которая установила, что фальшивку состряпал не кто иной, как родной муж «притесняемой» Демидовой – Геннадий Алексеевич Демидов, работник горкомхоза.

Он во всем сознался, сказал, что не мог больше видеть, как на заводе травят его жену, каждый вечер она возвращается домой в слезах, и решил вмешаться, привлечь внимание широкой общественности. А для придания веса своему письму он подписал его именем Героя Советского Союза Котенко, с которой жена его во время войны вместе служила.

И Демидову предъявили обвинение в клевете.

В тот вечер как раз праздновали день рождения Тани Тарасовой. И Малышев за столом рассказал гостям эту потрясающую детективную историю. И про письмо Героя Советского Союза Котенко, и про Демидова, и про его жену.

Гости разволновались, заохали, стали возмущаться подлецом Демидовым. Как это земля таких носит?

И только Витя Тарасов спросил:

– А если в анонимке – чистая правда?

– Ерунда, – сказал Малышев. – Зачем бы тогда стал он подписываться чужим именем? Если все правда, он бы своей настоящей фамилией подписался. Верно?

Гости согласно зашумели: конечно, это же ясно как дважды два четыре.

– Ну а все-таки? – спросил Тарасов.

– Что все-таки?

– Жену его действительно сживают со света?

– Послушай, – сказал Малышев, – ты думаешь, о чем говоришь? Человек украл чужое имя. Слышишь: ук-рал! А если бы с тобой точно так же поступили? Накатали бы невесть что и подписались: Виктор Тарасов? Как бы ты тогда заговорил? Ты бы, наверное, не стал уже раздумывать, сколько в том письме правды и сколько лжи. Ты бы из себя вышел, ты бы при всех обстоятельствах – да, да, при всех – назвал бы автора письма последним мерзавцем и подлецом. И был бы совершенно прав. Потому что любая анонимка – подлость, но кража чужого имени – это подлость вдвойне. И одного такого факта уже за глаза достаточно, чтобы человека пригвоздить к позорному столбу. Не вдаваясь, зачем и почему понадобилось ему стать подлецом. Вот так.

Гости опять согласно зашумели: правильно, совершенно верно.

Однако Витя Тарасов сказал, что все-таки он еще не уверен, стоит ли писать в газете о клеветнике Демидове.

– Почему? – спросил Малышев.

– Не знаю, – сказал Тарасов.

– Но это же не ответ!

– Возможно.

– Нет уж, потрудись, пожалуйста, объяснить, – потребовал Малышев.

– А злишься-то зачем? – спросил Витя и улыбнулся.

Эту милую, благодушную Витину улыбку Малышев терпеть не мог. Иной раз она доводила его до белого каления.

– Да, злюсь, – сказал он. – Потому что меня возмущает твое оригинальничание. Прямо-таки бесит! Всем совершенно ясно: подлец, анонимщик, низкий человек. А по-твоему – не о чем писать!.. Лишь бы только что-нибудь возразить, лишь бы сказать наперекор. Ну что ты за человек?

Тарасов пожал плечами и спокойно объяснил, что в таких, на первый взгляд, слишком ясных сюжетах очень часто обнаруживаются рано или поздно какие-нибудь обстоятельства, которые в готовую схему уже не ложатся, а значит, остаются за рамками статьи. И журналист тогда пишет и печатает полуправду.

– Так, – сказал Малышев. – Ты этого Демидова знаешь?

– Нет.

– А о том, что я полуправду о нем напишу, уже знаешь?

– Предполагаю.

– На каком же основании?

Малышев весь кипел, а Витя Тарасов был – само миролюбие, само спокойствие.

– Видишь ли, – сказал он, – ты ведь тоже толком еще ничего не знаешь, один только голый факт, а Демидова уже осудил. Вот я и опасаюсь: что-то не ляжет в твою готовую схему, и ты сделаешь чик-чик. – И Тарасов изобразил пальцами, как стригут парикмахерские ножницы.

За столом стало совсем тихо.

– Послушай, Тарасов, – сказал Малышев. – И откуда в тебе столько злобы? По-моему, ты просто удовольствие получаешь, говоря человеку в лицо гадости. Хлебом тебя не корми, дай только оскорбить ближнего. Я еще строки не написал, я еще только думаю, как и о чем писать, а ты уже обвинил меня, ярлык навесил: полуправда... Я хочу понять: зачем тебе это надо? Самоутверждаешься, что ли, таким образом? Удовлетворяешь свое больное самолюбие? Сам никогда ничего толком не создал, так и другим надо помешать. Да?

– Ребята! – крикнула жена Тарасова Татьяна Васильевна. – А ну-ка успокойтесь! Алеша, ты что?

– А ничего! – сказал Малышев. – Противно!.. Человек делом занят, так нет, обязательно надо вылить ему на голову ушат холодной воды. Мизантроп несчастный. Лентяй и мизантроп...

Витя Тарасов пожал плечами и спокойно предложил:

– Хорошо, давай отложим этот разговор.

– Не отложите, а прекратите, – приказала Таня. – Еще чего вздумали! Друг без друга жить не могут, а как сойдутся – пух и перья летят. Все! Хватит! Я запрещаю. Индюки.

* * *

– Что-то я не помню вашей статьи о Демидове, – сказал Малышеву следователь Парамонов. – Пропустил, наверное.

– А никакой статьи еще и не было, – ответил Малышев. – На днях состоится суд над клеветником Демидовым. Тогда только и можно будет писать.

– Понятно, – кивнул Парамонов.

Вопросов к Малышеву у следователя больше не было.

Алексей Ильич мог встать, распрощаться и уйти. Однако Малышев не уходил. Сидел в кабинете у Парамонова и молчал. И Парамонов молчал тоже.

– Скажите, – спросил Малышев, – а самоубийство Тарасова вы совершенно исключаете?

– Да, – ответил Парамонов, – совершенно... Осмотр места происшествия и все прочее не оставляют никаких сомнений. Тарасов был убит. Убит страшно, жестоко...

Глава четвертая

Несколько дней назад, шестнадцатого августа, жительница поселка Радужный Котельской области – от Туранска это полторы тысячи километров – Дарья Ивановна Савицкая с внучкой Леной торопилась к восьмичасовому автобусу Котел-Мозговое.

Шли лесом. До шоссе оставалось метров триста.

Вдруг девочка остановилась, вцепилась бабке в ладонь.

– Бабушка, смотри!

На тропинке, плашмя, раскинув руки, лежал в штормовке мужчина. В двух шагах от него, зацепившись за куст, висела полотняная кепка. В стороне валялся походный рюкзак.

Дарья Ивановна подумала было: пьяный. Но по лицу и голове мужчины спокойно ползали мухи. А на штормовке растекалось большое, вполспины, бурое пятно. И, холодея от страха, Дарья Ивановна поняла, что это кровь.

Девочка, уткнувшись бабке в живот, плакала и кричала:

– Я боюсь! Я боюсь, бабушка!

А Дарья Ивановна, крепко прижав ее лицом к себе, без конца повторяла:

– Не смотри, девочка... Зачем тебе видеть?.. Не смотри, не надо...

Сама же она лихорадочно соображала, что ей теперь делать.

Сомневаться не приходилось: здесь, на тропинке, совсем недавно произошло нападение. Скорее всего, даже убийство. Ее, Савицкую, это никак не касалось. Она и знать ничего не хотела, кто кого и за что убил. Мужчина на земле лежал нездешний, совершенно ей незнакомый. И первая ее мысль была: пройти мимо, не задерживаться, не встревать.

Но с места Дарья Ивановна не сходила.

Мужчина лежал поперек тропинки. Чтобы идти дальше, надо было через него перешагнуть. Ноги, однако, ее не слушались. И девочка вцепилась в подол, не давала шагу ступить. Дарья Ивановна подумала о том, что внучке молчать уже не прикажешь, в поселке обязательно все узнают. И как тогда объяснишь, почему, обнаружив мертвеца, она никому ничего не заявила?

Прижимая к себе девочку и все еще не в силах отвести взгляд от страшного мужчины, Дарья Ивановна попятилась назад.

А потом, схватив внучку за руку, бегом бросилась назад к поселку.

Дежурный в милиции что-то выяснял у шофера задержанного КамАЗа.

Сбивчивый рассказ Дарьи Ивановны милиционер выслушал с явным недоверием.

– А не померещилось тебе, бабуля? – спросил он. – Приедем, а мертвец твой, глядишь, и проспался? Уже и след простыл?

– Может быть, конечно, – с облегчением сказала Дарья Ивановна. – Я, значит, тогда пойду?

– Надо было его пошевелить, – сказал милиционер. – Послушать, дышит человек или нет.

– Я испугалась, – призналась Дарья Ивановна. – По лицу его вот такие мухи ползали.

– Мух ты, что ли, испугалась? – пошутил милиционер, и шофер КамАЗа с готовностью засмеялся.

– Ага, мух, – сказала Дарья Ивановна. – Ползали, как на неживом.

– А ран, повреждений никаких не заметила?

– Ран я не заметила, – сказала Дарья Ивановна. – А вот штормовка со спины вроде бы кровью пропиталась. Только уже высохла.

Милиционер посмотрел на нее и, ни слова не говоря, вышел из кабинета.

– Сейчас, девочка, пойдем, – сказала Дарья Ивановна внучке. – Может, и правда мне все померещилось. Кровь, не кровь, откуда я знаю? Человек спит, а мы с тобой испугались. Да?

Но милиционер вернулся и сказал, что на место происшествия отправится наряд. Дарья Ивановна должна показать, где она видела мертвого мужчину.

Опять туда брать внучку ей очень не хотелось. Но девочка крепко держала Дарью Ивановну за руку и ни за что не отпускала.

Вот так они и поехали: Дарья Ивановна с внучкой, женщина-врач с чемоданчиком, молодой следователь и шофер. Его звали Степановым.

К самому месту машина подойти не смогла. Дарья Ивановна показала, где утром лежал неизвестный, а сама с девочкой осталась ждать в машине.

Не было их долго. Наверное, с полчаса.

Наконец следователь и шофер возвратились за носилками.

– Ну что, живой? – с надеждой спросила Дарья Ивановна.

– Был когда-то живой, – сказал шофер. – Но что характерно: человека зарезали, а денежки в бумажнике – целехонькие. Не тронули.

– Носилки тащи, Шерлок Холмс, – велел следователь. – Что характерно!

– И много денег? – сгорая от любопытства, поинтересовалась Дарья Ивановна.

– Погулять хватит, – сказал шофер, вытаскивая носилки. – Двести шесть рублей.

– Ах ты боже мой! – вздохнула Дарья Ивановна.

...Кроме двухсот шести рублей, железнодорожного билета из города Туранска до станции Котел, фотографии моложавой женщины, снятой рядом с девочкой в школьной форме, в бумажнике убитого был также обнаружен паспорт на имя Тарасова Виктора Сергеевича, 1940 года рождения, прописанный в городе Туранске по Второй Заозерной улице, дом 3, квартира 19.

Глава пятая

Женщина, изображенная на фотографии, найденной в бумажнике Тарасова, его жена Татьяна Васильевна, в эту пору болела.

Всю неделю она ходила на работу с гриппом и с высокой температурой. Отлежаться не было никакой возможности: в театре готовилась премьера, а она – художник. Режиссер нервничал, актеры нервничали. Да и не зима же на дворе – лето. На улице теплее, чем в квартире.

И вот результат: воспаление легких.

Районный врач, властная энергичная дама, накричала на нее, уложила в постель, заявила, что она выставит у дверей караул и доложит мужу.

– Не доложите, – улыбнулась Татьяна Васильевна. – Он в отпуске.

– Ничего, разыщем, – возразила врач. – В Сочи где-нибудь гуляет или в Ялте?

– Не угадали, – сказала Татьяна Васильевна. – У него своя манера отдыхать. Сел в поезд – и куда глаза глядят. А потом вызывает тебя междугородняя. Какая-нибудь Тмутаракань.

– Ну так вот, – сказала врач. – Когда позвонит, доложите, что ведете себя отвратительно. А лучше всего, пускай сам поскорее возвращается домой. Ухаживать-то есть кому? Родные, дети?

– Дочь в пионерлагере... Да ничего, доктор. Спасибо. Друзья есть, не оставят. Только мне долго валяться никак нельзя. Работа!

– А это уж я буду решать... Не опасаетесь – мужа-то с глаз долой?

– В каком смысле?

– Известно, в каком. Современные мужья – народ, знаете, ненадежный.

– А он у меня несовременный.

– Тогда пускай немедленно домой возвращается. Потом догуляет. Скажите: доктор велела.

– Обязательно скажу.

Однако звонок междугородной в тот день так и не раздался, а назавтра, семнадцатого августа, ближе к вечеру, позвонили из прокуратуры и попросили срочно зайти.

– Не могу, больна, – сказала Татьяна Васильевна. – А что случилось?

В трубке помолчали, и мужской голос сказал, что говорит старший следователь Парамонов. Он сам сейчас к ней приедет.

– Если гриппа не боитесь, – сказала Татьяна Васильевна.

Она стала гадать, зачем вдруг так срочно понадобилась прокуратуре. Может, что в театре? Год назад из костюмерной пропало несколько боярских шуб к спектаклю «Царь Федор Иоаннович», кошка, выделанная под соболь. Тогда приезжали из милиции и у всех подряд брали показания. А еще был случай, Татьяну Васильевну вызывали в ОБХСС и спрашивали, у кого она покупала метлахскую плитку для ванной.

Через час в дверь позвонили. Татьяна Васильевна набросила на себя халат и пошла открывать.

Парамонов оказался пожилым, небольшого роста мужчиной в старомодных круглых очках. Войдя в комнату, он долго рассматривал фотографии на стене. Про одну из них спросил:

– Виктор Сергеевич?

– Нет, – ответила Татьяна Васильевна. – Мой покойный брат.

– Извините, – сказал Парамонов и стал расспрашивать, когда Виктор Сергеевич уехал, один он уехал или с кем-нибудь и не упоминал ли он кого-нибудь перед отъездом.

У Татьяны Васильевны начался сильный приступ кашля. Она никак не могла его унять.

Парамонов засуетился. Принес из кухни воды.

Кое-как отдышавшись, она спросила:

– Что случилось? Я хочу знать.

Но она и так уже знала: с Витей – несчастье, с ним случилось что-то ужасное.

– Что? – спросила она. – Скажите мне всю правду. Я вас умоляю.

– Информация пока самая скудная, – ответил Парамонов.

И рассказал, что тело Виктора Сергеевича вчера утром обнаружили в лесу, возле поселка Радужный. Удар нанесен ножом в спину. Деньги и документы целы. Преступник или преступники, понятное дело, разыскиваются. И Татьяна Васильевна должна помочь следствию. Может быть, Виктор Сергеевич с кем-то заранее договаривался о встрече, кто-то где-то его ждал? Не увлекался ли он охотой, не имел ли дело с местными егерями? А может, у Виктора Сергеевича были враги, завистники, кто-то ему угрожал? Самая незначительная, на первый взгляд, подробность, деталь иногда оказывается совершенно неоценимой для следствия, помогает быстрее найти убийцу или убийц.

Татьяну Васильевну бил озноб. Она не могла произнести ни слова, только мотала головой. Нет, нет, она ничего не знает, за всю жизнь Витя и мухи не обидел. За что же? За что его убили? Опять начался приступ кашля, трудного, надсадного. Татьяна Васильевна зарыдала.

Парамонов беспомощно глядел на нее и не знал, что ему делать.

Она повторяла сквозь слезы: нет, нет, этого быть не может, какая-нибудь ошибка, пускай проверят получите...

Парамонов сказал, что оставить ее в таком состоянии он не может. Необходимо позвать кого-нибудь из родственников или из друзей. Кому позвонить?

Она мотала головой: нет, нет, ей никто не нужен. Ей нужен только он, Витя. Уже несколько лет он уезжает в отпуск один, и никогда ничего с ним не случалось. Почему же вдруг это должно было произойти сегодня, сейчас? Виновата в его смерти только она одна. Она обязана была его не отпускать, связать по рукам и ногам, запеленать как младенца, накричать, приказать, запереть в квартире, устроить скандал, семейную сцену. И он был бы сегодня жив, с ней, дома...

Голос у Татьяны Васильевны пропал. Говорила она сухим, свистящим, раздирающим горло шепотом.

В том, что Витю убили, виновата по-настоящему она одна. Она и есть его убийца.

Парамонов не перебивал ее и ничего ей не возражал. Слушал.

* * *

В последний раз они вместе ездили в отпуск четыре года назад.

Витя тогда пришел домой очень радостный, веселый. Случайно подвернулись две путевки в комфортабельный пансионат в Пицунде, на самом берегу Черного моря. Говорят, сказка.

А у Татьяны Васильевны на работе продолжалась как раз зверская запарка. Готовился новый спектакль в ее оформлении. Эскизы уже были приняты, утверждены, но режиссер все чего-то искал, крутил носом – семь пятниц на неделе. Из министерства каждый день ждали комиссию. А тут еще в газетах появились две подряд статьи о формализме в театральном оформлении, и что стоило под скорую руку наломать дров?

Однако путевки были горящие, требовалось немедленно дать ответ. В театре против Таниного отпуска в принципе никто не возражал. Двадцать четыре дня – не срок. Пусть только регулярно позванивает на работу.

Но уже на третий день их пребывания там, в ослепительной Пицунде, Таня поняла, что уехала она зря, этого не следовало делать.

Люди кругом купались, загорали, заводили компании, играли в преферанс, ездили с экскурсией на озеро Рицу, с маленького рынка, в двух шагах от старинного храма, несли тяжелые сумки с фруктами, а Таня самые жаркие и прекрасные часы проводила в очередях к междугородному телефону-автомату.

По голосу режиссера, по его тону она пыталась угадать, не скрывают ли от нее чего, не утаивают ли. А может, ее и услали-то в отпуск с тайным намерением в ее отсутствие причесать и пригладить все самое спорное, самое смелое, самое дорогое ее сердцу.

Витя Тарасов, конечно, видел Танино состояние, наблюдал перепады ее настроения, но терпел, молчал.

Татьяну Васильевну почему-то это особенно раздражало. Своего добился, увез ее сюда, и рад?

Как-то после ужина она ему сказала, что надо бы подойти к кинотеатру, наменять монет на завтра. В разменной кассе на переговорной в последнее время случаются перебои.

– А может, обойдемся завтра без телефона? – осторожно спросил он.

Ох, что тут с ней сделалось!

Они шли по оживленной набережной, кругом было полно народу. Но забыв обо всем и обо всех, она почти кричала ему, что понять ее он никогда не мог и не хотел. Да, да, не мог и не хотел! Какую превосходную жизнь он себе выбрал! Никогда ничего лично ему не надо. Только бы пальцем не пошевелить! Только бы ничем себя не обременить! В сорок три года он все еще старший преподаватель без степени. А почему? Может быть, не хватает способностей? Или здоровье подкачало? Да ничего подобного! Исключительно – матушка-лень. Но хуже всего, что эту свою лень он возвел в принцип, в целую философию, в образ мысли. Для таких, как она, которые иногда все-таки позволяют себе что-то хотеть, готовы вить из себя веревки, променивают солнечный пляж на душную телефонную будку, у него существует одно-единственное презрительное слово: су-е-та! Добиваться чего-нибудь – суета. Достигать чего-нибудь – суета. Лично он, разумеется, никогда и ни перед чем не суетится. Что вы, он выше этого! Только всех всегда судит, всем выносит свой приговор. Верховный судья, понимаете! Этот не так что-то делает и тот не так. Его бы все давным-давно послали к черту, но как можно? Он же такой бескорыстный, такой нетребовательный, такой бессребреник: ничего – себе, все – только людям. Среди них он единственный – почти святой. Вот-вот нимб над головой вспыхнет. А разве можно святого – к черту? Нельзя, нехорошо, святотатство. Но на самом-то деле никакой он не святой. Бездельник он, и все тут. Одно слово.

Тарасов слушал ее молча, не перебивая. Потом сказал:

– Правильно. Ты умница.

Она взвилась.

– Ну конечно! Даже возразить мне – ниже твоего достоинства.

– А что я могу возразить? – ответил он. – Ты права.

– Ну почему же, – она зло рассмеялась. – Скажи, что я мелкая, дрянная, корыстная баба. Что мне не хватает твоей зарплаты. Что всю жизнь я мечтала о муже-академике. Оценить твою высокую душу я просто не в состоянии.

– Это неправда, – сказал он.

Лицо его оставалось совершенно спокойным. Только побледнело чуть-чуть.

– Ох, Витя, – сказала она. – Ну сделай же что-нибудь сам. Ты, лично! Нельзя же всю жизнь прожить посторонним наблюдателем. Вечным судьей и советчиком.

– Хорошо, договорились, – сказал он. – Обязательно сделаю. – И улыбнулся.

Пыл ее постепенно угас, прошел. Ей стало ужасно горько и обидно за него. Ведь умница, способный человек, зачем он так обесцвечивает, обкрадывает свою собственную жизнь?

Той ночью спала она дурно, беспокойно. Ей казалось, что он тоже не спит, лежит с закрытыми глазами и делает вид.

На другой день, после завтрака, Витя куда-то исчез и появился только перед самым обедом. Он принес ей авиационный билет в Туранск. Ей одной.

– Как это понять? – спросила она. – Ты меня прогоняешь?

– Ну что ты, Танюша! – сказал он. – Я же все понимаю. У тебя дела, работа. Душа не на месте. Какой уж тут отдых? Возвращайся, я не вправе тебя задерживать.

Ей стало до слез обидно. Какое право имеет он за нее решать? Разве она его просила, уполномочивала? Или это откровенная месть за вчерашний их разговор? А может, вообще она слепая дура, ничего вокруг себя не видит, у него появились вполне определенные причины услать ее и остаться здесь, в Пицунде, одному?

Все служебные, театральные проблемы показались ей уже не такими важными и неотложными.

– Ну что ж, оставайся, – сказала она. – Наслаждайся жизнью. Очевидно, так тебе больше нравится.

– Нет, – возразил он, – совсем не нравится. Но я не хочу быть эгоистом. Я же вижу, как ты разрываешься на части. Я буду очень скучать.

Она улетела, а Витя Тарасов вернулся домой через две недели.

Таня думала, что жизнь их теперь пойдет наперекосяк. Образовавшаяся трещина уже никогда не зарубцуется.

Однако ничего, в сущности, не переменилось. Как жили так и продолжали жить. Дом, семья, дочка. Только в отпуск Витя Тарасов уезжал с тех пор всегда один, без нее.

Отправлялся куда глаза глядят. Время от времени Таню вызывала междугородная. А иногда звонка подолгу не было, и почтальон приносил телеграмму: «Здоров пасусь целую Тарасов».

Вот и допасся. Вонзили нож в спину возле какого-то забытого богом поселка.

– ...Никогда, никогда не прощу себе того безобразного, стыдного разговора в Пицунде, – говорила следователю Парамонову Татьяна Васильевна. – Дура, идиотка, мерзавка! Надо же быть такой бессердечной и жестокой. Ездили бы по-прежнему вместе – был бы он сейчас жив... Это я, я одна, его убийца. Казнить меня мало...