Текст книги "Короткая память"

Автор книги: Александр Борин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц)

Следствие

Старший следователь Воркутинского ГОВД, майор милиции Эдуард Иванович Горшков встретился с руководителем шабашников Станиславом Порфирьевичем Матюниным в Москве, на Петровке, 38.

Специально прилетел для этого в столицу.

– Матюнин, – сказал Горшков, – а ну-ка выкладывайте начистоту: за что администрация СУ‑4 платила вам, шабашникам, такие большие деньги?

– За тяжелую работу, – сказал Матюнин.

– А еще за что?

– Я вас не понимаю.

– Ничего, поймете, – сказал Горшков и на трое суток отправил Матюнина в камеру предварительного заключения.

По закону разрешается задержать человека, если его застигли на месте преступления, или очевидцы утверждают, что он преступник, или на его одежде, в его жилище обнаружены следы преступления.

Матюнина на месте преступления никто не застигал, одежда и жилище его были в порядке. Задержал его следователь Горшков исключительно для острастки. Чтобы впредь Матюнин был покладистее.

Станислав Порфирьевич запомнил странную фразу, которую сказал ему в тот день следователь:

– Будете упрямиться – пойдете у меня паровозом.

Матюнин не знал, что это такое, и Горшков с удовольствием ему объяснил:

– Главарем я вас сделаю, ясно? Состаритесь у меня на теплых нарах, понятно?

Обыск на квартире у Матюнина ничего не дал. В протоколе отмечено, что имущества, подлежащего описи, у шабашника не обнаружено.

Через трое суток Станислава Порфирьевича освободили, и Горшков предложил ему вылететь вместе с ним в Воркуту. Всего на несколько дней. Даст необходимые пояснения и тут же вернется обратно. Номер в гостинице ему уже забронирован.

Жене Матюнина Горшков так и сказал:

– И соскучиться по мужу не успеете, я вам обещаю.

В самолете Горшков держался дружески, очень много разговаривал и все время объяснял Станиславу Порфирьевичу, что желает ему исключительно добра.

А прилетев в Воркуту, в тот же день Горшков предъявил Матюнину ордер на арест.

– Тюрьма вас научит уму-разуму.

Полгода Станислав Порфирьевич провел в следственном изоляторе.

Каждый допрос Эдуард Иванович начинал одной и той же фразой:

– Расскажите, как вы делились незаконными деньгами с Фирсовым и Томковичем?

Через шесть месяцев Матюнина пришлось освободить. Для продления срока содержания под стражей требовалось разрешение Прокуратуры СССР. А какие доводы были у Горшкова, чтобы идти за таким разрешением?

Однако, прежде чем выдать Матюнину необходимые документы, Горшков велел ему подождать внизу на лавочке.

Позже выяснилось, что это был очень тонкий, далеко рассчитанный следственный ход.

Сидя на лавочке, Матюнин видел, как милиционеры провели мимо него Эвира Дмитриевича Фирсова.

– Матюнина, вы могли убедиться, я сейчас отпустил, – сказал Фирсову следователь Горшков. – А почему? Потому что он во всем сознался. Теперь ваша судьба в ваших руках.

В тот самый день, когда освободили Матюнина, Горшков арестовал Фирсова.

Через полгода, однако, пришлось отпустить и его.

Оснований просить разрешения на продление срока содержания под стражей у Горшкова опять не было.

Мера пресечения всем обвиняемым оставалась – подписка о невыезде.

Факт сговора на совместное хищение государственных средств в особо крупных размерах Эдуард Иванович Горшков обосновал в обвинительном заключении следующими аргументами: «Матюнин старался чаще встречаться с Фирсовым и Томковичем... Матюнин обзавелся с ними общими знакомыми... Матюнин угощал их кофе... Между администрацией СУ‑4 и шабашниками сложились особые отношения... Томкович, находясь в Москве, встречался с Матюниным... Фирсов, возвращаясь через Москву из отпуска, созвонился с Матюниным...»

Вывод: все вместе они – шайка воров и расхитителей.

Впрочем, сделан был следователем Горшковым и другой еще вывод. Несколько неожиданный.

«Из материалов дела видно, – констатирует обвинительное заключение, – что никакой опасности, угрожающей интересам Советского государства, состояние дел на строительстве центральной водогрейной котельной... не представляло. Имели место... различного рода недоделки, что не является исключительным для строительства».

Я прочел это и задумался.

Когда Вячеслав Матвеевич Редькин говорит такое, мне понятно: защищается. Когда Борис Иванович Андрюшечкин ему вторит, мне тоже совершенно ясно: высоко взлетел, есть что терять.

Но зачем следователю Эдуарду Ивановичу Горшкову, писавшему обвинительное заключение, и прокурору Коми АССР В. В. Морозову, его утвердившему, зачем им доказывать, что развались сегодня центральная водогрейная котельная, погибни люди, останься город Воркута без тепла – интересы Советского государства от этого нисколько не пострадают?

Им-то какой резон?

Смысл какой?

Какой они видят в том прок?

Загадка, которую необходимо было разгадать.

«Фирсов, нарушь!»

От этой истории у меня началась бессонница.

Ночью я просыпался, подолгу глядел в потолок и спрашивал себя: а что, в сущности, означал тот страстный призыв Бориса Ивановича Андрюшечкина: «Фирсов, спаси! Выручай родной город Воркуту»? Что конкретно?

Что вообще означает иной раз, когда хозяйственника, руководителя, вызывают в кабинет и с глазу на глаз, один на один, или, наоборот, прилюдно, у стола, крытого зеленым сукном, ему говорят: «Положение понимаешь? Обстановку учитываешь? Стало быть, так: чтобы кровь из носа, чтобы любой ценой!»?

Может быть, это означает: не спи сутками, трудись от зари до зари, забудь про дом, про семью, про самого себя?

Да, случается, что только так и приходится людям жить и работать, ибо нет другого выхода.

Однако что толку было бы Фирсову и Томковичу в тех конкретных условиях не спать сутками, трудиться от зари до зари, если правила, инструкции требовали от них не работы, а пассивности, не сноровки, а, наоборот, бездействия.

Именно так: полного бездействия.

Обнаружив крупномасштабный брак, не забитые до скалы сваи, угрозу людям и сооружениям, руководители СУ‑4 обязаны были вызвать представителей проектной организации, заказчика, обсудить с ними создавшееся положение и потребовать новый проект на «лечение» бракованного объекта.

Мало того. Смета на строительство ЦВК была уже полностью исчерпана, деньги израсходованы. Значит, по правилу, по положению, прежде чем ликвидировать брак, руководители СУ‑4 должны были получить новую смету, дополнительное финансирование.

А до тех пор – строительство следовало прекратить, остановить. И ждать. Ждать год, два, три, уж сколько придется. Палец о палец не ударяя. Разговоры разговаривать и строчить бумажки.

Правда, вполне могло случиться, что за это время котельная не устоит, рухнет, и насосную зальет водой. Зато все будет тогда по правилу. Рухнет она – по правилу, и водой зальет – тоже. По инструкции.

Что же, стало быть, означал в тех чрезвычайных условиях страстный призыв Бориса Ивановича Андрюшечкина и городских властей: «Фирсов, спасай!»? Что означал он, если перевести его с языка лозунга на язык дела?

А означал он одно-единственное: «Фирсов, нарушь!»

Нарушь правила, положения, инструкции, нарушь, иначе все призывы останутся только призывами, нарушь, иначе ты не спасешь, а, наоборот, погубишь, нарушь, Фирсов!

Тема старая, избитая, давным-давно навязшая в зубах.

Однако вот ведь какая штука: Фирсова и Томковича обвиняли не в том, что они нарушили должностную инструкцию. Их обвиняли в хищении государственных средств, совершенном путем приписок. В нарядах, по которым платили временным рабочим, записывали и такие работы, которые те не выполняли. Скажем, на очередном субботнике воркутинцы безвозмездно убрали территорию стройки, а приписали эту уборку шабашникам. Чтобы побольше им заплатить.

Приписка? Явная, очевидная. Против этого ни Фирсов, ни Томкович не возражали.

– Да, – говорили они, – мы приписывали. Но какой еще был у нас способ заплатить временным рабочим столько, сколько стоила их тяжелая, изнурительная и опасная работа?

И ведь правда: никакого другого способа у Фирсова и Томковича не существовало.

Заранее установленные нормы, расценки не в состоянии были предусмотреть, сколько должен стоить четырнадцати – шестнадцатичасовой рабочий день в особых, чрезвычайных условиях.

Только сам хозяйственник лучше всех других может иной раз решить, как и сколько надо заплатить за результаты такого труда – чтобы и рабочего не обидеть, и государству не причинить вреда.

Однако давным-давно известно, тоже писано-переписано, что многочисленные нормы и расценки не разрешают хозяйственнику самому это решать. Связывают его по рукам и ногам.

Потому что, если заранее, на все случаи жизни, хозяйственника не проконтролировать, не ограничить, не связать по рукам и ногам, он же обязательно станет жуликом. Известное дело!

Результат, правда, очень часто получается совсем обратный. Стремление не допустить жульничества и превращает хозяйственника в жулика.

Если нельзя честно, прямо и открыто заплатить работнику столько, сколько заслуживает его труд, то приходится обманывать, ловчить, создавать липу, приписывать ему уборку территории, которой тот ни во сне, ни наяву не занимался.

Вот и получается, что призыв «Фирсов, спасай!» означал не просто: «Нарушь, Фирсов!» Он означал еще: «Фирсов, обмани!»

Обмани, слукавь, припиши! Займись, короче говоря, тем, что закон наш считает преступлением. И правильно считает, потому что приписки – это постыдный, недопустимый обман государства.

Но скажите: как, каким еще способом Фирсов и Томкович могли бы спасти государству те 8—10 миллионов рублей, в которые, по подсчету Воркутинского горисполкома, обошлось бы разрушение строящихся в городе важнейших объектов?

Как? Каким чудом?

Услышьте!

Из письма Э. Д. Фирсова, О. И. Томковича и других обвиняемых министру угольной промышленности СССР.

«...Прямые виновники брака во главе с бывшим начальником СУ‑4 Редькиным, находясь на ответственных постах в комбинате «Печоршахтострой», приняли все меры для уменьшения суммы выявленного брака... И вот мы пытаемся доказать свою невиновность, но безрезультатно... Никто не хочет вникнуть в суть дела, хотя все понимают, сочувствуют и знают, что мы никакие не расхитители... Нами собраны неопровержимые материалы, и стоит только с ними ознакомиться, как любой человек убедится в нашей невиновности. Но куда бы мы ни обращались, никто в суть дела не вникает. А пользуется лишь информацией тех людей, которые являлись виновниками крупномасштабного брака... А отписки от них, что мы подследственные и обвиняемся в хищении государственных средств, производят магическое действие. Просим вмешаться и восстановить истину и справедливость...»

* * *

Свой редакционный день я начинаю обычно с читательских писем.

Их бывает много, даже очень много. Письма разные: робкие, сердитые, вежливые, ругательные, настойчивые, деликатные...

Но вот что я заметил: самая первая, самая главная просьба, которая звучит почти в каждом письме, – это даже не просьба о помощи. Часто люди понимают, что редакция сама, своими силами, решить их дело не в состоянии, что вопрос выходит за рамки компетенции газеты и журналиста.

У редакции, у журналиста просят они одного: услышьте!

Ну пожалуйста, ну сделайте милость, ну будьте людьми: услышьте!

Не можете сразу помочь, не от вас зависит – ладно, мы еще обождем, потерпим, помыкаемся, поборемся, повоюем. Но хотя бы – нас услышьте. Всего-навсего.

Потому что куда бы мы ни обращались, к кому бы мы ни толкались – услышать нас не хотят.

Не говорим – помочь. Хотя бы только – услышать.

Даже по всей форме и в установленные сроки отвечая нам – все равно нас не слышат.

Будто ватой им уши заложило, будто глухими они родились на белый свет и так живут.

Услышьте!

Был момент, когда казалось, что Фирсова и Томковича все-таки услышали.

Начальник «Союзшахтостроя» Николай Ионович Алехин, ознакомившись с ситуацией, сложившейся в городе Воркуте, написал в Верховный суд Коми АССР, что «Союзшахтострой» отзывает акт ревизии комбината, на основании которого против Фирсова и Томковича было возбуждено уголовное дело. Все судебно-следственные расходы Н. И. Алехин готов был даже принять на счет «Печоршахтостроя». «На основании неоднократных обследований, – объяснял Н. И. Алехин, – были установлены факты несоответствия выполненных... работ фактическим инженерно-геологическим условиям». Короче говоря, допущен крупномасштабный брак. Для его исправления потребовались дорогие и сложные ремонтно-восстановительные работы.

Возмутился, однако, прокурор города Воркуты А. В. Моисеев.

Какой брак, какие работы, если известно, что следствие занимается не браком, а только ворами и расхитителями?

Послание прокурора Моисеева министру угольной промышленности СССР отличалось детской непосредственностью и солдатской прямотой. «Тов. Алехин письмом на одном листе бумаги, – жаловался прокурор, – перечеркивает труд группы следователей, работавшей почти три года, изобличая расхитителей государственного имущества».

Обидно очень: следователи зря трудились.

Мотивы прокурора Моисеева показались вполне убедительными первому заместителю министра Владимиру Васильевичу Белому.

Или эта строгая прокурорская бумага и его тоже приятно освобождала от необходимости вникать в суть дела?

В. В. Белый ответил прокурору: «Рассмотрев ваше письмо, министерство приняло решение об аннулировании письма всесоюзного объединения «Союзшахтострой»... Должностные лица... привлечены к дисциплинарной ответственности».

Н. И. Алехину был объявлен выговор: не вылезай, не высовывайся, не прислушивайся к тому, о чем шумят люди, когда у них болит душа.

Пошумят и умолкнут. Не страшно.

И теперь, читая в редакционной почте: «Ну почему, почему меня не слышат?» – я думаю: ишь чего захотел, дружок! Как будто так просто, так легко, так безопасно тебя услышать?!..

Дуэль

Итак, позади первые три года следствия.

До нашей с И. Э. Каплуном поездки в Воркуту остается тоже три года.

Но мы пока об этом еще ничего не знаем.

Дело по обвинению Фирсова, Томковича, Матюнина и других только что принял к слушанию Верховный суд Коми АССР.

На скамье подсудимых четырнадцать человек: руководители СУ‑4, мастера участков и шабашники – те, кто по шестнадцать часов в сутки глотал пыль в подземелье на реке Усе и, рискуя жизнью, укреплял не забитые до скалы сваи на строительстве центральной водогрейной котельной. Теперь им грозило – осуждение, тюрьма, позор.

* * *

Через три года, когда мы приедем в Воркуту и люди станут приходить к нам в гостиницу и без конца рассказывать о том, как они прятали глаза от своих детей, от соседей и сослуживцев, а по городу поползли слухи о недавно раскрытой крупной шайке воров и расхитителей и люди эти не могли поверить, взять в толк, что они и есть эти самые воры и расхитители, и как готовы были они криком кричать, однако знали, что кричать им некому, да и бесполезно, я видел тогда, каким страшным, каким непосильным даже для самого сильного и выносливого человека может быть тяжелое, уничтожающее чувство незаслуженной человеческой обиды.

* * *

От адвокатов все четырнадцать отказались: будут защищать себя сами.

Четыре дня читали обвинительное заключение: как-никак 348 страниц.

Потом начался допрос Эвира Дмитриевича Фирсова.

Он продолжался десять дней подряд. С утра до обеда и потом до самого вечера.

Фирсов говорил о том, что обвинение, выдвинутое против них, нечестно и бесчеловечно.

– Спросите у жителя города Воркуты, в доме которого сегодня тепло и есть вода, позволил бы он нас обвинять?

Фирсов просил взять в руки бумагу, карандаш и произвести несложный элементарный расчет.

– Пущен слух, – говорил он, – будто за месяц шабашник получал полторы тысячи рублей. Это ложь, неправда. Временный рабочий работал на объекте сорок два дня без единого выходного и по четырнадцать – шестнадцать часов в день. Если взять нормальный трудовой день и обычную трудовую неделю, количество рабочих дней в месяц, вычесть районный северный коэффициент, то получится, что шабашник получал из расчета – двести – двести пятьдесят рублей в месяц. Так ли уж это много за тяжелый, опасный и качественный труд?

Я прошу подсчитать, – говорил Фирсов, – сколько мы все потеряли бы, если б отказались заплатить шабашникам эти деньги. Что было нам выгоднее: заплатить им или не заплатить?

...Чем дальше шел суд, чем больше допрашивал он свидетелей, чем детальнее вникал во все обстоятельства дела, тем яснее и отчетливее обозначалась происходящая здесь, в судебном зале, своеобразная дуэль, острый спор, прямой поединок.

Не между обвинением и защитой – это понятно и естественно.

Не между судом и подсудимыми – это тоже случается, когда подсудимые упорствуют, скрывают факты и суд, выясняя истину, вынужден наступать, разоблачать подсудимых, ломать их оборону.

Спор, поединок происходили здесь между следствием и судом.

И даже не по существу главного вопроса: виноваты или нет подсудимые. Это еще предстояло узнать, решить.

Спор, дуэль возникали по поводу того, как глубоко и далеко может и должно заходить правосудие.

Следствие как бы предостерегало: стоп, дальше ни на шаг, зачем нам знать так много?

А позиция суда была: чтобы правильно решить это дело, мы должны знать все. Все как было. Без утайки. Без тенденциозности. Без страха перед неразрешимыми, казалось бы, противоречиями. Без боязни нагрузить себя таким жизненным грузом, с которым мы потом не справимся.

Обязаны справиться. Это наш долг. А иначе для чего мы тут, чего стоим и чем занимаемся?

Следствие как бы предлагало: вот вам рамки, вот черта. Дальше ни на шаг. Табу!

Судебная же коллегия – председательствующий И. С. Кирдеев, народные заседатели Н. А. Бирюков и А. Б. Ногин – все дальше и дальше уходила за эту черту.

Следствие как бы выстраивало свой абстрактный логический шаблон: раз приписки – значит, сговор, значит, хищение, значит, воровство... Так оно обычно и бывает.

Суд же ломал всякие шаблоны. Ему важно было знать не то, как бывает обычно, а что произошло именно здесь, в данном конкретном случае? Приписки, утверждаете? Но можно ли говорить о них здесь, если не подсчитан весь, полный объем работ, выполненных временными рабочими? Они не убирали территорию, однако сколько ими сделано других необходимых дел, количество и трудоемкость которых не поддаются учету? И был ли у обвиняемых умысел на безвозмездное присвоение хоть одного государственного рубля или же все деньги выплачены шабашникам только за тяжелый производительный и качественный труд?

Словом, следствие избегало всяких сложностей, они ему только мешали.

Суд же прекрасно понимал, что, не справившись со сложностями, не разобравшись в них, придется долго и слепо блуждать в потемках.

Следствию необходим был результат, обвинение, доказательство того, что оно не зря трудилось, не зря подняло шум на весь город. Когда еще всполошился воркутинский прокурор Моисеев: а вдруг письмо начальника «Союзшахтостроя» перечеркнет всю работу следствия?

Суду же необходима была правда. А уж какой она окажется, кто в итоге выиграет, выяснится, что следствие право или же все доводы его будут опровергнуты и разбиты, – это определят только закон и обстоятельства дела. Они и только они.

В отличие от частых, увы, случаев, когда суд берет на веру все выводы следствия и лишь узаконивает их своим решением, здесь суд судил – в истинном, подлинном, настоящем смысле этого слова.

Соучастники

Узнаем: в Москву приехали заместитель прокурора Коми АССР Владимир Ильич Лукин и следователь Эдуард Иванович Горшков. Сейчас они находятся в Прокуратуре РСФСР.

Мчимся в прокуратуру.

Встретиться с ними нам крайне необходимо.

Судебный процесс в городе Воркуте, продолжавшийся полгода, только что завершен.

Приговор, однако, не вынесен. Дело направлено на доследование. «А точнее, – сказано в определении суда, – на новое расследование, так как все обвинение зиждется по существу на убеждении самого следователя и его предположениях... Следствие зашло в тупик... Поверив показаниям Редькина и других работников комбината «Печоршахтострой», которые явно заинтересованы в сокрытии брака, – пишет суд, – органы предварительного следствия самоустранились от выяснения главного вопроса: был ли брак?»

Почему же они самоустранились?

Чем объясняется такое трогательное единство, такое удивительное совпадение интересов тех, кто допустил крупный опасный брак, и органов предварительного следствия?

Не получив ясных исчерпывающих ответов на все вопросы, суд никак не может в этом деле поставить точку. Нельзя. Рано.

«В зависимости от добытых доказательств, – указывает суд, – должен быть решен вопрос о привлечении виновных лиц к уголовной ответственности за обман государства и очковтирательство».

* * *

Заместитель прокурора Коми АССР Владимир Ильич Лукин – сама любезность. Сожалеет, что познакомиться довелось нам при таких неприятных обстоятельствах. Да, конечно, работникам следствия суд преподал хороший урок. Что делать! Приглашает приехать в Воркуту, обещает показать эти интереснейшие места. Шутит: лучше, конечно, если корреспонденты «Литературной газеты» приедут просто так, в гости, а не в связи с этим хлопотным и досадным делом.

Следователь Горшков, наоборот, мрачен и хмур. Говорит он неохотно и раздраженно. Отношением суда он явно задет, даже оскорблен.

Эдуард Иванович подчеркивает, что следователь он опытный. За последние пять лет завершил три хозяйственных дела, и все они прошли нормально, вполне благополучно, обвиняемые осуждены. Он и сейчас не предвидел никаких сюрпризов, осложнений. Позиция суда для него оказалась совершенно неожиданной.

– Суд интересуется, почему следствие не занялось строительным браком, – говорю я. – А действительно, почему?

Горшков молчит. Взгляд его неподвижен, устремлен в одну точку.

– Потому что не мое это дело, – отвечает он. – Не милицейское.

– Что именно?

– Вопросы брака... И так было полно работы... Я не лодырничал...

* * *

Сейчас, оказавшись в Воркуте, я начинаю, кажется, догадываться, что́ мог иметь в виду Эдуард Иванович Горшков, сказав: «Не мое это дело». Какая святая правда содержалась в тех его словах.

И причины той острой прямой дуэли, разыгравшейся в судебном зале, тоже становятся мне теперь гораздо яснее.

...Только что благополучно завершилось три хозяйственных дела. Горшков в чести, в большом фаворе. Он повышен в чине, стал майором милиции. Набил руку на таких делах. Уже начиная их, он заранее знает, что борется с ворами, с расхитителями. Его долг – выловить их и разоблачить. («Паровозом у меня пойдете! На теплых нарах у меня состаритесь!»)

Но тут в руки Горшкова попадает дело, которое не похоже на все предыдущие его дела. Где все не так, все противоречит следователю, все не укладывается в готовую схему, все ей мешает.

Шабашники, по схеме, должны делиться с администрацией, а они вроде не делились. И наоборот, вылезают обстоятельства, которые следователю совсем уж не нужны, только портят, затуманивают всю картину: крупный брак, например, аварийная ситуация.

Уличить, пригвоздить преступника – это да, пожалуйста, это Эдуард Иванович умеет. А вот исследовать нестандартную ситуацию, взвесить все «за» и «против», уйти от схемы, увидеть жизнь такой, как она есть, сориентироваться в сложных обстоятельствах, принять решение, им соответствующее, – нет, к этому Горшков не приучен. Опыта не набрался. Да и, честно говоря, не горит особым желанием.

«Не мое это дело», – объясняет Эдуард Иванович. И ведь правду объясняет: не лукавит. Действительно – не его.

Может, иная квалификация здесь уже требовалась, иной уровень следствия. Может, не его, не Горшкова, гражданская смелость. Одно дело – за руку схватить дюжину обыкновенных воров, другое – поднять вопрос о катастрофическом браке, допущенном ответственными товарищами на важнейших стройках Воркуты.

И тогда, постепенно, Эдуард Иванович Горшков не свое, чужое дело, начал упорно подгонять под свое. Под то, которое ему по силам.

Начал отметать, отрезать, отрубать все, что так или иначе ему мешало. Смотреть и не видеть. Слушать и не слышать. «Брак? Какой брак? Никакого брака не было».

«Зачем ворошить?» – тревожился Борис Иванович Андрюшечкин.

Правильно, Горшков и не ворошил. Совсем даже не ворошил. Очень старался не ворошить.

И получалось в конце концов, что интересы Андрюшечкина, Редькина, с одной стороны, и Эдуарда Ивановича Горшкова – с другой, стали тесно, полностью совпадать. Переплетаться.

Тем было удобно не входить в подробности, и Горшкова это вполне устраивало. Чем проще, тем лучше.

Те, отвлекая от себя внимание, громко требовали: «Держи вора!» И Горшков только этим и занимался. Ничем больше.

И потому логикой общих целей, логикой общих интересов Борис Иванович Андрюшечкин, Вячеслав Матвеевич Редькин и старший следователь Воркутинского ГОВД, майор милиции Эдуард Иванович Горшков становились постепенно единомышленниками в этом общем для них деле.

Я бы даже сказал: единомышленниками и соучастниками.

* * *

– На ошибках учатся, – говорил нам тогда, в Москве, заместитель прокурора Коми АССР Владимир Ильич Лукин. – Теперь уж мы учтем все требования суда, наведем порядок, организуем дело как надо, можете не сомневаться.

Позже я узнал, что это означает: организовать дело как надо.