Текст книги "Короткая память"

Автор книги: Александр Борин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

Ясно и убедительно: принято может быть только безграмотное решение. Грамотное – никогда!

Три с половиной года понадобилось в прошлый раз Шичкову, чтобы его наконец услышали. Теперь он уложился значительно быстрее, всего за два года.

Дело попало к заместителю прокурора РСФСР, и Шичков получил наконец нормальный человеческий ответ: «Ваши жалобы... рассмотрены. Постановление следователя... отменено как вынесенное незаконно. Дело направлено на дополнительное расследование, за ходом которого Прокуратурой РСФСР установлен контроль».

Третий следователь – З. И. Комаровская. Она назначает компетентную экспертизу, выясняет все обстоятельства дела и выносит мотивированное постановление: в действиях Шичкова состава преступления нет.

* * *

Мы сидим у меня в гостинице.

Шичков рассказывает о себе:

– Вообще-то по характеру я копун, медлительный. Во всем люблю ясность. Тогда, когда суд шел в красном уголке, я не переставал удивляться...

– Удивляться?

– Ну да. Мне судья говорит: «Ваше последнее слово». А я все ведь уже объяснил. Как божий день все ясно. Что я еще могу сказать? Встал и повторил: «Я не виноват». А потом, в тюрьме, когда напряжение схлынуло, так мне стало горько, так обидно, вы даже представить себе не можете.

Слушая Шичкова, я украдкой его разглядываю. Рослый, крупный. Резкие черты лица. Густые черные брови. Вид мрачноватый. Но человек он, судя по всему, не мрачный. Скорее, даже общительный, словоохотливый. Хотя предупреждает, что «на сведения о себе он обычно скуп».

– ...Начнешь говорить, а кому-то, может, и неинтересно. Чужое, оно ведь мало кому интересно, у всех своя жизнь... А высказаться иногда очень хочется. Вот я с вами и пооткровеннее немножечко. Вы ко мне специально из Москвы приехали, работа у вас такая... Поговорить с вами для меня одно удовольствие.

Читая настойчивые заявления Шичкова в разные инстанции, я представлял себе совсем другого человека. Не тот взгляд, не та улыбка, слова не те... Что-то в нем меня явно обескураживает. Только – что?

– ...Обиднее всего было: я правду говорю, а мне не верят. Что же надо было сделать, чтобы мне в конце концов поверили? Потом, в камере, некоторые люди смеялись: «А когда это на суде верят правде? Вот если бы ты врал, хитрил, тогда бы тебе, может, и поверили». Но скажите: зачем мне было врать, когда врать мне было совершенно невыгодно. А?

Вот что, пожалуй, обескураживает меня в нем: простодушие. Детское, не по годам, не по возрасту простодушие. А может, маска у него такая? С виду – душа нараспашку. А копни поглубже – из тех, о ком принято говорить: человек себе на уме.

– Алексей Васильевич, сколько вам лет?

– Много. Шестой десяток.

– А когда началась эта история, сколько было?

– Сорок четыре. Самые годы!.. Хорошая, знаете, была у меня жизнь. Не то чтобы легкая, но благополучная. Я всегда был уверен в себе...

В юности Шичков захотел стать педагогом. Полтора года проучился в педагогическом и понял: нет, ошибка. Его призвание – энергетика. Окончил индустриальный техникум. Потом – политехнический институт. Не пропускал ни одного журнала, ни одной книжки по энергетике. Всегда был в курсе.

– А работаете кем?

– Электромонтером. С тех пор как освободили из тюрьмы, я все время электромонтер.

– Отчего сразу же не вернулись на свою должность? Не звали, что ли?

– Почему? Звали. Но как же я с пятном-то вернусь? Надо было доказать сперва.

– Значит, из принципа?

– Ну какой тут принцип! Я переживал очень... Я вообще очень тяжело переживаю всякую несправедливость. Если что, говорю своему начальнику: «Это несправедливо». Он похлопает меня по плечу: успокойся, мол. Я говорю: «Успокоиться-то, конечно, можно, но это несправедливо...» Если бы я тогда же, сразу, вернулся на свою должность, получалось бы, что я смирился. А я не смирился. Несправедливость, она ведь должна была рано или поздно всплыть, выявиться. Пусть не сразу, но когда-нибудь... Да?

Это что, тоже игра в простодушие? В его ли годы не знать, что жизнь – не сказка со счастливым концом: «По щучьему велению, по моему хотению»? Что в жизни приходится и мириться, и терпеть, и терять, и выбирать из двух зол меньшее, и идти на трудные компромиссы? Как это просто и складно у него: справедливо – несправедливо! Театр юного зрителя...

– Алексей Васильевич, ну а близкие как? Вас поддерживали?

– Близкие?.. Мать меня поддерживала, старушка... Приказывала, чтобы я не опускался, водку не пил... Ну а другие посмеивались, бывало: «Пиши, пиши, писатель. И многого ты добьешься?..» Жена вот не выдержала, пришлось нам расстаться. Я не стал ничего делить, ни тряпок этих, ни углов. Оставил ей и детям квартиру. Сам переехал к матери в деревню. Десять километров от Калинина. Каждый день туда и обратно рабочим поездом. Вечером приеду, воды принесу, растоплю печку и пишу...

– Что?

– Как что? Заявления. Доказываю, что я не виноват.

– Все эти годы?

– Ну да, все. Уж сколько потребовалось...

Лента крутится в магнитофоне, записывает наш с ним разговор.

– ...Еще я на приемы ездил. По инстанциям. Где-то меня выслушивали, обещали разобраться. Но бывало: сижу, рассказываю, а человек или бумажки на столе перебирает, или ведет по телефону долгий посторонний разговор. Дескать, принять он меня обязан, для него это мероприятие, но у него свои интересы, а у меня – свои. Один мне даже прямо сказал: «Ездите, мол, и защищаете свои собственные интересы». И так, знаете, мне опять горько, так обидно стало! «За что же, говорю, вы не любите людей, которые защищают свои собственные интересы? Значит, если это не ваши, а мои интересы, то они уже обязательно незаконные и несправедливые?..»

Я смотрю на Шичкова. Мягкий, безропотный, безответный, говорите? Да какой же он безответный? Сталь в этом мягком простодушном человеке. Железная хватка!

Иногда наступал кризис. Шичкову казалось: нет, не прошибешь, стена. Опускались руки. Но проходило время, неделя или месяц, и он опять садился за стол и писал: «Предвзятость, необъективное отношение ко мне навсегда оказали влияние на мою жизнь», «это дело навсегда перевернуло мою жизнь».

Те самые слова, в которых не разглядел я ничего, кроме патетики и риторики.

Странная штука: если бы все эти годы Шичков громко и настойчиво требовал себе каких-нибудь благ, льгот, высокого, скажем, оклада или просторной квартиры, я бы не задумываясь сразу ему поверил. Но он требовал всего-навсего справедливости, и поверить ему, как оказалось, было выше моих сил.

* * *

Закончилась эта история не очень весело.

Добившись полной реабилитации, Шичков возвратился на свой завод. Стал опять главным энергетиком.

На заводе в ту пору проходила реконструкция, производство коренным образом обновлялось, и Алексей Васильевич рьяно взялся за дело. До позднего вечера он задерживался на работе. Уже привели в порядок обе подстанции, наладили распределительные устройства, новые кабели проложили. Не сегодня завтра Шичков должен был получить квартиру в городе, перестать мотаться каждый день в поезде в деревню и обратно. Словом, жизнь налаживалась, входила в нормальную колею.

Но однажды Шичков явился к директору завода и сказал ему: «Не могу больше. Отпусти». Директор очень удивился: «Почему? Что тебя не устраивает?» «Меня все устраивает, – сказал Шичков. – Только сам себя я уже не устраиваю. Не тот я стал. Как видно, где-то себя потерял. Отпусти».

Директор и слышать не захотел: «Ерунда, нервы! С кем не бывает! Пройдет».

Однако через месяц Шичков пришел снова и повторил: «Нет, не могу. Ухожу».

– ...Раньше, до этой истории, – говорит мне Алексей Васильевич, – я всегда был в себе уверен, не боялся никакой ответственности, надо – значит, смело брал на себя. А сейчас: нет, ночей не сплю, постоянно гложет тревога, жду, что где-нибудь обязательно оступлюсь. Раньше я был в курсе любой проблемы, все казалось по плечу. А сейчас: нет, чувствую, что отвык, отстал, не наверстаю. Раньше мне сколько было лет? Самый цветущий возраст! А сейчас уже и пенсия не за горами, без пяти минут старик...

Понимаете, что произошло? За то, чтобы правоту свою доказать, человек готов был чем угодно расплатиться. Даже годами своей жизни, даже своим собственным делом. Ничего, когда-нибудь наверстаю! А оказалось, ни своей жизнью, ни своим делом не всегда и не за все можно расплачиваться. Они этого не терпят. Не прощают.

– ...Встречаю я прежних, институтских товарищей, – говорит Шичков. – Один – ученый, другой – директор крупного завода. Спрашивают: «Ну, а ты что, кем работаешь?» «А я все электромонтер, отвечаю, задержался на своих жалобах». «Ну и как, интересуются, успешно? Своего добился?» «Да, отвечаю, полная победа». «Ну, удивляются, ты большой молодец! Кто бы мог поверить?» Только сам я никак не решу: победа это моя или, наоборот, моя трагедия?

Вот и я тоже не знаю: это победа Шичкова или, наоборот, его трагедия?

* * *

Уезжая из Калинина, я встретился с работниками юстиции, которые первыми вели когда-то дело по обвинению Алексея Васильевича.

Следователь Юрий Константинович Никитин теперь начальник следственной части областной прокуратуры. Разговор у нас с ним получился приятный, обстоятельный. Он объяснил мне, что сегодня, конечно, уже не доверился бы такому слабому эксперту, следствие провел бы гораздо лучше. «Но вы поймите: на производстве погиб человек. Кто-то же должен был ответить?»

Судья Валерий Александрович Марков, который председательствовал на процессе в красном уголке завода, за эти годы тоже успешно продвинулся по службе. Сейчас он член областного суда. И с ним мы очень хорошо, душевно поговорили. Марков помнит: выездная сессия имела тогда «сугубо превентивный характер». «Поймите, на заводе постоянно нарушалась техника безопасности, надо же было принимать срочные меры».

Из ответа, полученного Шичковым от Министерства юстиции РСФСР: «Установлено, что... судья Марков В. А. ... недостаточно исследовал все обстоятельства по делу и допустил судебную ошибку». Из письма Калининского областного суда: «Президиум областного суда принял к сведению выступление тов. Маркова В. А. о недопустимости в дальнейшем в своей работе нарушений действующего законадательства; предложено тов. Маркову В. А. в своей работе... строго руководствоваться требованиями законодательства».

Один раз читаю, другой... Судье, значит, предложено впредь выполнять законы. Раньше он еще мог усомниться: да надо ли, да зачем? А теперь – нет, все, ему предложено... О великая, о непререкаемая сила могучего официального документа!

1986 г.

ПРОСИТЕЛИ И БЛАГОДЕТЕЛИ

Дело Жигаева

Собираясь писать в газете о судебном деле Анатолия Борисовича Жигаева, я и не предполагал, признаться, какой бурный резонанс оно вызовет, какой хлынет в редакцию поток читательской почты и как на примере одного этого дела вдруг обнажится целое явление, требующее изучения, осмысления и принятия самых неотложных практических мер.

Однако прежде – о самом этом деле. Оно слушалось в народном суде Ворошиловского района Москвы. Работая главным инженером транспортного предприятия, Жигаев дал взятку, пятьсот рублей, сотруднику другого предприятия за то, чтобы тот украл у себя в цехе насос для перекачки цемента и отдал его предприятию Жигаева.

Суд продолжался четыре дня. Допросили многочисленных свидетелей. Выслушали прокурора и адвоката. Объявили приговор: шесть лет лишения свободы. Тут же, в зале суда, Анатолия Борисовича взяли под стражу.

Впрочем, выяснить, почему, зачем, по какой причине Жигаев совершил это странное преступление, суд даже не попытался. Вопроса такого перед собой не ставил. Виноват Жигаев? Да, виноват. Значит, отвечай.

Но Жигаев не ребенок. Зрелый, опытный человек. Характеризуется самым положительным образом. Семья прекрасная: жена, взрослая дочь. Никакой личной корысти от украденного насоса он не имел, да и не мог иметь. Почему же тогда он пошел на такое преступление? Ради чего? Что его заставило?

Раскрыть преступление – это ведь не только уличить человека, поймать его за руку. Требуется еще и обнаружить, распознать все его цели, побудительные мотивы.

Берусь утверждать: Жигаева осудили, однако преступление его так и осталось нераскрытым.

* * *

Сперва небольшой экскурс.

Еще недавно разгрузкой и погрузкой занимались обычно сами промышленные предприятия. Точнее, их транспортные цехи. Но цехи эти – день вчерашний или даже позавчерашний, отсталая форма труда. Сюда тоже пришла научно-техническая революция. Решено было: пускай, не зная никаких хлопот, заводы выпускают свою основную продукцию, а разгрузку и погрузку возьмут на себя специализированные предприятия.

Специализация и кооперирование – это ведь и есть одна из главных примет нашего передового XX столетия, века научно-технической революции.

В Москве были созданы городское территориальное объединение «Промжелдортранс» и несколько подчиненных ему межотраслевых районных предприятий.

Главным инженером Краснопресненского предприятия (КППЖТ) пришел Анатолий Борисович Жигаев.

О том, как здесь, на КППЖТ, выглядел наш передовой XX век, в судебном деле не сказано ни слова. А зря!

Контору новорожденного предприятия поместили в тесной времянке. Водопровода и уборной нет. Бегали, извините, под кустик. Отопление протянули от заводской котельной. В понедельник утром в помещение нельзя войти – лютая стужа. Начинают топить – африканская жара. Люди, не успев поступить на работу, спешили отсюда уволиться. Уходили куда глаза глядят. Текучка кадров достигала пятидесяти процентов.

За что ни возьмись – неразрешимая проблема. Спецодежды для сцепщиков вагонов не было. Выдавали тонкие ботиночки, а чтобы пройти по цементу, нужны прочные кирзовые сапоги. Грузчикам полагалось молоко за вредность – понадобились месяцы, чтобы его добиться.

Однако хуже всего обстояло дело с техникой, с оборудованием.

Предполагалось, что специализированное предприятие будет обеспечено всем необходимым: ремонтной базой, запасными частями, инструментом. А на деле? Слесарю при поступлении на работу говорили: «Учти, инструмент захватишь свой, из дому. У нас тут – шаром покати».

Тепловозы, бульдозеры круглый год стояли под открытым небом. Здесь же, на улице, их и ремонтировали. Нужны были запасные части – начальник вызывал к себе работника, вынимал из кармана червонец и спрашивал: «Тебе ясно?» «Ага, – отвечал тот. – Конечно, ясно». Отправлялся на соседнее предприятие и у тамошнего рабочего по сходной цене покупал ворованную деталь. А что вы удивляетесь? Современное специализированное предприятие, созданное для того, чтобы обеспечить в деле прогресс и порядок, запущено было – нищим, голым. Пользоваться приходилось старым, вконец изношенным оборудованием, доставшимся от ликвидированных транспортных цехов.

Среди заводов, которые взялось обслуживать Краснопресненское ППЖТ, был завод железобетонных изделий номер 17. Он выпускает дорожные плиты, сваи, бортовой камень. Главное сырье здесь – цемент. Его привозят в цистернах, высыпают в бункер, а затем пневматический насос гонит наверх в специальную емкость. Ее тут называют «банкой».

В наследство от бывшего транспортного цеха завода номер 17 Краснопресненскому ППЖТ достались не насосы – горючие слезы. Рухлядь, старье, час поработают, день стоят.

А что это значит, когда стоит насос? Значит, на ветке скопились неразгруженные вагоны. ППЖТ платит астрономические штрафы. Грузчики остаются без заработка. В «банке» нет цемента, и вот-вот остановится сам завод. Без цемента здесь делать нечего.

* * *

Судебные очерки бывают разные. В одних – детективная история, захватывающая фабула, мурашки по коже. В других – сухая и скучная проза жизни. Впрочем, и от прозы жизни иной раз по коже пробегают холодные мурашки. Так она завертит и закрутит – что твой детектив!

Перед главным инженером Анатолием Борисовичем Жигаевым встал вопрос: как спасти работу, где раздобыть новый насос? Или хотя бы запасные части к тем старым?

Пойти в магазин, купить – нельзя, продукция эта строго фондируется. Краснопресненское ППЖТ должно заблаговременно, за два года, подать заявку в московское территориальное объединение «Промжелдортранс». То в свою очередь заявку эту подымет этажом выше, доведет ее до сведения Главпромжелдортранса Министерства путей сообщения СССР. Главк, если сочтет нужным, обратится в Главное управление материально-технического обеспечения этого министерства. А уж оно, удовлетворяя нужду в пневматическом насосе, выйдет на Союзглавтяжмаш при Государственном комитете СССР по материально-техническому снабжению.

А иначе – никак. Запрещено.

Во что нам обходится порой такая увесистая система защиты и охраны народного добра, сказано уже немало. Сейчас разговор о другом. О преступлении Анатолия Борисовича Жигаева. Почему оно было совершено и могло ли его не быть.

Каким образом московское территориальное объединение так за все годы и не подало ни разу заявку на необходимый предприятию насос, этого суд не выяснил, не исследовал. О насосе писал во все концы и сам Жигаев. Однако документов этих в судебном деле тоже нет. Суд не только не приобщил их к делу, он даже отказался с ними ознакомиться. Председательствующий на процессе спросил прокурора: «Ваше мнение, товарищ прокурор, надо знакомиться с перепиской?» Тот ответил: «Считаю, не надо. Не все документы заверены». Препятствие, конечно, непреодолимое. Так и определили: «В ходатайстве подсудимого отказать, с перепиской не знакомиться».

Почему? Да потому, вероятно, что иначе пришлось бы выяснять, отчего ни на одно из своих писем Краснопресненское ППЖТ ни разу не дождалось ответа. Никогда и ни от кого.

Но если суду это было неинтересно, то мне, наоборот – очень!

Не отвечали на письма плохие, нерадивые работники? Не знаю, возможно. Однако причина, подозреваю, есть и поглубже, посерьезнее.

Если современное специализированное предприятие, организованное, чтобы осуществлять в наш прогрессивный век научно-техническую революцию, с самого начала создается голым, нищим, если, куда ни кинь, все для него – стена, проблема, то такое предприятие неизбежно ставится в положение докучливого просителя. Разве об одном насосе шли бесконечные письма? А та же спецодежда, то же молоко за вредность, те же, извините, уборные для сотрудников? Предприятие неизбежно должно было всем надоесть, осточертеть своими просьбами. «Постыдились бы! С чем обращаетесь? Что вы, сами безрукие?»

А они – не безрукие, они – бесправные. С любой мелочью, с любым пустяком вынуждены стучаться в верхние этажи управления. А иначе как? Мы о предприимчивости хозяйственника любим говорить. А на практике такая предприимчивость чаще всего и упирается в очередное слезное письмо по начальству: «Учитывая крайнюю необходимость, просим...»

Но отношения просителя с благодетелем еще очень далеки от нормальных деловых отношений. Тут взаимная обязанность, взаимная ответственность предполагаются: и снизу – вверх, и сверху – вниз. А какая может быть ответственность благодетеля перед докучливым просителем? «Уйди, отзынь, чтобы глаза мои тебя не видели». Вот и вся ответственность. И это не между бедными и богатыми родственниками, это в государственных, производственных отношениях. Абсурд, нелепость...

* * *

Сюжет наш между тем закручивается, развивается. В историю с насосом вплелась история вражды двух людей.

Давно замечено: когда для нормальной работы нет условий, когда все через пень колоду, когда люди целый день в напряжении, на нервах, то здесь чаще всего и возникает недовольство друг другом, озлобление, глухая черная вражда.

Серафим Михайлович Кузьмин на Краснопресненском ППЖТ работал бригадиром слесарей. В обязанность слесарей входило, в частности, ремонтировать и те злосчастные насосы.

Ремонтировали как могли, старались. Не было запасного вала – кое-как растачивали старый, изношенный. Не было запасного шнека – на день-другой восстанавливали тот, что был. Дыры затыкали тряпками. Треснувший корпус, как могли, скрепляли.

Однако понять, зачем и ради чего обязан он крутиться на собственном пупке, претерпевать такие мучения, Кузьмин не мог. Да и не хотел. Ему было совершенно ясно: ремонтировать дальше насос без запасных частей – это глупость, блажь, полная безграмотность. Пускай главный инженер Анатолий Борисович Жигаев сперва обеспечит слесарей всем необходимым, а уж потом требует с них работу.

Но Жигаев, известно, не мог обеспечить слесарей всем необходимым. Письма его лежали без ответа, хождения по кабинетам ни к чему не приводили. Однако и не требовать от Кузьмина, чтобы тот латал безнадежно изношенные насосы, Жигаев тоже никак не мог. Это уже потом, после суда, высокое его начальство однажды мне скажет: «Должен был остановить завод, и все дела!» (Мы еще вернемся к этому разговору.) А у Жигаева и в мыслях не было останавливать завод. «То есть как это его остановить? Что вы такое говорите?» Мы же с вами привыкли, с детства воспитаны – делать иной раз даже через нельзя, даже через невозможно. Не задумываясь, кто в этом виноват и во что наш неразборчивый трудовой энтузиазм обходится, бывает, обществу, государству.

Вот так, стало быть, они и мучились: слесарь Кузьмин и главный инженер Жигаев. И оба друг друга потихоньку ненавидели. Чем дальше, тем сильнее...

Кузьмин на каждом углу шумел, какое барахло их главный инженер. Условия не создает, а требует. Жигаев же настаивал, что в любых условиях люди обязаны работать на совесть. Обеспечивать производство исправной техникой.

Когда возникают подобные ситуации, выяснять, кто прав, кто нет, чаще всего бесполезно. Оба – не правы. И оба – правы. Страдают – оба.

Как-то после очередной стычки Жигаев лишил Кузьмина разрешения на совместительство. А Кузьмин написал в редакцию одной центральной газеты: «Молчать больше не могу. Придите к нам на предприятие, зайдите в нашу мастерскую, это же только для «Фитиля». И дальше – о тех злосчастных насосах.

Характерно вот что: как ни враждовали между собой Жигаев с Кузьминым, как ни обвиняли друг друга во всех смертных грехах, писали они, в сущности, одно и то же: «Вмешайтесь, наведите порядок».

Только Жигаев слал по инстанциям официальные, служебные письма, а Кузьмин отправил жалобу.

* * *

Помните? Деловые, служебные письма – самые срочные, самые аргументированные – спокойно клались под сукно, и тут же о них забывали. Сходило.

С жалобой, понятно, так поступить было уже нельзя. На жалобу трудящегося полагалось ответить. Не то могли возникнуть серьезные неприятности.

И заместитель начальника Главпромжелдортранса Георгий Николаевич Пахомов ответил: «Заявление Кузьмина о том, что приходится где-то доставать материалы и запчасти, необоснованно. Между ППЖТ и заводом железобетонных изделий имеется договор, на основании которого завод... обеспечивает необходимыми материалами, деталями и запчастями».

Переписки этой в судебном деле тоже нет. Пришлось ею заняться редакции «Литературной газеты». Мы проверили и убедились: письмо товарища Пахомова, к сожалению, – откровенная отписка. Он явно не в курсе. В ремонтно-механическом цехе завода в лучшем случае смастерят какую-нибудь простенькую деталь. О снабжении же необходимыми стандартными запчастями, которые домашним способом уже не изготовишь, в договоре не сказано ни слова. Что значит «не приходится их доставать»? А откуда они здесь появятся? С неба?

Время шло. Все оставалось по-прежнему. Кузьмин продолжал требовать от Жигаева невозможного: нового насоса или запчастей к старым. И Жигаев продолжал требовать от Кузьмина невозможного: чтобы изношенная вконец техника работала нормально.

Потеряв терпение, Кузьмин пишет снова. Уже не в газету – повыше: «К нам приезжала комиссия из главка. Но как приехала, так и уехала. Результатов никаких. Ездил я и в наше московское территориальное объединение. Но там со мной и разговаривать не стали. Заместитель начальника Александр Иванович Кукушкин сказал: «Нет времени...» Я глядеть больше не могу на всю эту бесхозяйственность».

Такое письмо рабочего – не шутка. Бумажная карусель закручивается с новой силой. Справку по письму слесаря подписывает уже не кто-нибудь – сам заместитель министра путей сообщения СССР товарищ В. Н. Гинько. В ней сказано: «Факты, изложенные в письме, в основном подтвердились». В московском территориальном объединении срочно созывается совещание. Издается подробный приказ. Я долго его переписывал, даже рука устала: «Повысить... усилить... оказать помощь... установить... разобраться... разработать... обратить серьезное внимание... быть примером для своих подчиненных... вникать в запросы и нужды работающих...» Назван и руководитель, ответственный за исполнение, – товарищ Кукушкин Александр Иванович. Заместитель начальника московского городского объединения. Прежняя отписка про то, что другие, не они, должны обеспечивать ППЖТ необходимыми материалами и запчастями, теперь уже забыта, больше не повторяется. Напротив, в приказе звучит исключительно суровая самокритика: «Недостаточно уделяется внимания вопросам материально-технического снабжения... Предприятие централизованно, через объединение, не было обеспечено по ряду позиций...»

Все, выходит, признали, все необходимые выводы сделали. Не позаботились только об одном – о насосе. Чтобы хоть теперь получило его Краснопресненское предприятие.

Обратите внимание: хотя по-разному реагировали работники аппарата на служебные письма и на жалобу рабочего – на те просто никак не отвечали, а здесь клялись: «Повысить и усилить!» – результат в обоих случаях был совершенно одинаковый: палец о палец не ударили.

Просители знай себе просили – благодетели знай себе бездействовали.

* * *

Отчаявшись, исписав горы бумаг, обив многочисые пороги, но так ничего и не добившись, Анаюолий Борисович Жигаев вдруг узнает, что рядом, по оседству, на комбинате строительных материалов номер 24 (предприятие чужое, ППЖТ его не обслуживает), лежит абсолютно новый пневматический насос, которым никто не пользуется. Даже на балансе он тут не числится, туманно именуется «комплектом запасных частей».

Как получилось, что, несмотря на все драконовы строгости фондового контроля, предприятие свободно завозит к себе не очень нужное ему оборудование, – тайна до сих пор. Скорее всего, один из парадоксов того самого контроля.

Первая мысль у Жигаева пойти к директору комбината и поклониться ему в ноги. Но Анатолий Боисович прекрасно знает: бесполезно, наверняка откажет. (Уже после суда корреспондент газеты поинтересовался у директора комбината: «А может, все-таки не отказали бы?» «Обязательно бы отказал, – ответил тот. – За отпуск оборудования на сторону мне бы влепила первая же ревизия».)

Но если нельзя официально, остается другой путь: в обход, нелегально.

Жигаев отправляется к начальнику транспортного цеха комбината Юрию Александровичу Заикину. Обрисовывает ему создавшееся положение.

– Ты богач, а мы нищие. Сделай милость, помоги соседям, выручи.

Заикин молчит, обдумывает.

– А что я буду иметь за это?

– А что ты хочешь?

– Пятьсот рублей.

Жигаев растерян.

– Да где ж я их возьму, Юрий Александрович?

– А это уж твоя забота, – говорит Заикин. – Если насос тебе нужен, придумаешь.

Жигаев возвращается домой, на ППЖТ. Кое-кому рассказывает об интересном предложении Заикина. Люди плечами пожимают: соблазнительно, конечно, да ведь нарушение, нельзя.

Жигаев и сам отлично понимает, что нарушение. Но он же не для себя лично, он же исключительно в интересах предприятия. Что делать, если все нормальные пути вдоль и поперек уже пройдены, испробованы, а насоса нет как нет. Последняя надежда на рвача Заикина. Жигаев кому угодно это объяснит...

Как часто, бывая в судах, слышу я подобные или очень похожие на них объяснения! Да только дают их люди, уже сидящие за барьером, на скамье подсудимых...

У предприятия еще оставались деньги на уборку снега. На дворе весна, деньги эти теперь не понадобятся. Жигаев распоряжается оформить липовое соглашение с подставными лицами. Те получают пятьсот рублей и отдают их Жигаеву. Он относит Заикину. Поздно вечером, в темноте, крадучись, грузовик перевозит с комбината долгожданный насос.

Преступление совершено. Работа спасена.

* * *

Узнав, каким образом получен был насос, слесарь Кузьмин восхитился: «Ну жулье, ну мошенники». И написал свое третье письмо: «Я надоел нашему главному инженеру Жигаеву с насосом, и знаете, что он придумал?...»

Это последнее письмо Кузьмина возымело-таки действие. Главпромжелдортранс обратился в конце концов в Главное управление материально-технического обеспечения: «Учитывая аварийное состояние насосов и возможную остановку подачи цемента, просим изыскать возможность...» И Краснопресненское ППЖТ в конце концов получило свой законный насос.

А на Жигаева завели уголовное дело.

Я сказал уже, Анатолия Борисовича осудили на шесть лет лишения свободы, Заикину дали семь, на год больше.

Правда, Анатолию Борисовичу в вину вменялся и второй эпизод. Машинное масло для тепловозов хранилось на территории без навеса, под открытым небом. Оно портилось, пропадало. Могла произойти авария. Жигаев пригласил шабашников, и те построили надежный навес. Однако взяли они по завышенным расценкам, что, разумеется, тоже есть грубейшее нарушение.

В суде никто из руководителей Анатолия Бориовича не присутствовал: ни заместитель начальника московского территориального объединения Александр Иванович Кукушкин, ни Георгий Николаевич Пахомов (за это время его повысили – стал начальником Главпромжелдортранса). Так что с делом Жигаева они совершенно не знакомы.

А мне очень хочется знать: какими бы глазами смотрели они, когда Анатолия Борисовича из зала суда уводили в тюрьму? Душа их была бы спокойна, не исстрадалась бы, все в порядке?

Впрочем, Александр Иванович Кукушкин так мне объяснил:

– Жигаев не мальчик, должен был понимать, что преступление совершать нельзя.

А Георгию Николаевичу Пахомову принадлежат как раз те крылатые слова:

– Должен был остановить завод. Вот тогда бы забегали.

Я не понял только, кто бы тогда забегал. Товарищ Кукушкин из городского объединения? Сам Георгий Николаевич? Или еще кто другой?

* * *

В колонии усиленного режима я встретился с Жигаевым. В своем несчастье он никого не винит: сам совершил, сам и поплатился. Спасает его здесь одно: работа. На производстве он бригадир электриков. Что-то уже наладил, что-то усовершенствовал, недавно ему объявили благодарность. Усмехается:

– Смешно, правда? Человек в тюрьме, а ему все чего-то надо и надо. – Впрочем, теперь уже все, баста! Он себе слово дал: когда выйдет на свободу, устроится на самую рядовую работу. Чтобы никаких больше забот и проблем. Прозвенел звонок, и живи как хочешь. Без всяких головных болей.