Текст книги "Короткая память"

Автор книги: Александр Борин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

БЕЗДЕЛЬНИК

Глава первая

Год назад под председательством профессора Сенина состоялось заседание ученого совета Туранского государственного университета. Кандидатскую диссертацию защищала некая Коломеева.

Защита прошла успешно. Оппоненты (один – местный, из Туранска, другой – московский профессор Гнедичев) дали работе высокую оценку. Материалы, как и положено, отправили в ВАК на утверждение.

А примерно через месяц к Григорию Матвеевичу Сенину пришел его старинный школьный приятель Витя Тарасов и, смеясь, сообщил, что Коломеева, оказывается, великая прохиндейка, сдула половину своей диссертации.

– А ты откуда знаешь? – удивился Сенин.

– В библиотеку хожу, книжки читаю, – объяснил Тарасов.

– Но у Коломеевой совсем другая специальность.

– Ая разные книжки читаю, – сказал Тарасов. – Я уж и в ВАК написал, пускай проверят.

– Да? – сказал Сенин. – Очень интересно.

– Осуждаешь? – спросил Тарасов.

– Ну что ты, – сказал Сенин. – Только, я думаю, что прежде следовало бы со мной поговорить.

– О чем? – спросил Тарасов.

– Не валяй дурака, – сказал Сенин.

Тарасов засмеялся.

– А ты бы начал отговаривать, – возразил он. – Дескать, наплюй, не марайся, не она первая, не она последняя. Отговаривал бы, а? Признайся.

Он с любопытством смотрел на Сенина, и глаза у Вити были веселые.

Григорий Матвеевич спросил:

– Ты хоть знаком с этой Коломеевой?

– Нет, – сказал Тарасов. – Бог миловал. А что?

– Ничего.

– Я с ней не знаком, никогда ее не видел, и станет ваша дама кандидатом наук или нет – мне от этого ни тепло ни холодно, – сказал Витя Тарасов. – Вот так! Чтобы не было потом никаких кривотолков.

– Замечательно, – похвалил Сенин. – Одного только не пойму: откуда у тебя столько свободного времени?

– А я бездельник, – радостно сказал Витя Тарасов. – У бездельников всегда, знаешь, вагон свободного времени. Навалом!

Через три недели Сенину позвонил из Москвы оппонент Коломеевой профессор Гнедичев.

– Григорий Матвеевич, – сказал он, – слышали, какая произошла неприятная история?

– А что такое? – спросил Сенин.

– В ВАК поступила бумага. Коломееву обвиняют в плагиате.

– Ай, как нехорошо, – огорчился Сенин.

– Вероятно, вам предложат создать комиссию.

– Предложат – создадим.

– Понятно. – Чувствовалось, что Гнедичев выбирает выражения. – Однако, если сигнал подтвердится и работу снимут с дальнейшего рассмотрения, мы с вами, Григорий Матвеевич, окажемся в довольно щекотливом положении.

– Я думаю, в щекотливом положении окажется прежде всего Коломеева, – возразил Сенин.

Трубка помолчала.

– Боюсь, Григорий Матвеевич, вы несколько недооцениваете ситуацию, – сказал Гнедичев. – Коломеева – само собой, но под вопрос ставится и наша с вами репутация. Как ученых. Дело слишком серьезное.

«Ай да Витя Тарасов, – подумал Сенин, – ай да мой милый друг».

– Будем надеяться, что сигнал не подтвердится, – сказал Григорий Матвеевич.

– Правильно! – быстро согласился Гнедичев. – Именно это я и хотел вам доложить. Говорят: «плагиат, плагиат». А что такое плагиат? Одинаковые словесные формулировки могут встретиться у вас, у меня, еще у десятков авторов. Но за общей формулировкой, бывает, содержится своя собственная, вполне оригинальная мысль... То есть, я хочу сказать, ваша комиссия не должна заниматься слепым блохоловством. Согласны?

«Красиво излагаешь», – подумал Сенин.

– Кстати, – спросил Гнедичев, – фамилия Тарасов вам что-нибудь говорит?

– Тарасов?

– Да. Так подписано заявление в ВАК.

Сенин ответил не сразу.

– Нет, не помню... Тарасовых на белом свете пруд пруди.

– Я думаю, кто-нибудь из закадычных врагов Коломеевой, – сказал Гнедичев. – Не иначе кусок пирога не поделили.

– Да, наверное, не поделили, – согласился Сенин. – Скорее всего...

Комиссия была назначена. Автора заявления решили к ее работе не привлекать. Какая разница, кто он и какие причины заставили его написать? В заявлении перечислены все труды, которые якобы присвоила себе Коломеева. Вот и надо – взять их и сравнить с текстом диссертации.

Скоро ученый совет был созван вновь. Из Москвы, участвовать в нем, приехал официальный оппонент Коломеевой профессор Гнедичев.

Сенин объявил повестку дня, предоставил слово председателю комиссии, и тут в зал вошел Витя Тарасов.

Осторожно, чтобы не мешать присутствующим, он протиснулся к окну и сел.

Этого Сенин совершенно не ожидал.

Витя сидел очень тихий, смирный, незаметный. Людей в зале он, скорее всего, не знал. Да и они, вероятно, не догадывались, что здесь, среди них, находится сам возмутитель спокойствия.

С губ Тарасова не сходила детская невинная улыбка. И Сенин поймал себя на мысли, что Витя Тарасов был ему сейчас откровенно неприятен. Возможно, Коломеева и впрямь мерзавка и воровка, в науке ей не место, гнать ее отсюда поганой метлой. Но почему именно Тарасов должен всем этим заниматься? Мы очень любим кстати и некстати повторять великие толстовские слова: «Не могу молчать». Но сами-то мы чаще всего не умеем молчать не оттого, что болит наша взыскующая совесть, а потому, что разоблачать кого-нибудь, даже по заслугам разоблачать, куда как легче и вольготнее, чем каждый день делать свою собственную черную работу, везти свой доверху нагруженный тяжелый воз.

Председатель комиссии говорил долго, очень подробно. К, сожалению, сомнений не оставалось. Коломеева действительно списала большую часть диссертации. Все позаимствовала: и статистический материал, и результаты наблюдений, и окончательные выводы.

– Я позволю себе задать вопрос, – сказал председатель. – Отчего же так получается? Почему явно недоброкачественная работа заслужила в свое время нашу высокую оценку? А потому, видимо, что защита диссертаций часто ставится у нас на поток, превращается в пустую, формальную процедуру. Не вникая читаем. Не задумываясь голосуем. Не ученых мы воспитываем, а плодим толпы, с позволения сказать, научных работников...

Потом выступила Коломеева. Она плакала. Говорила, что не может понять, за что ее травят, буквально сживают со света. Она никому не сделала ничего дурного. У других авторов тоже встречаются отдельные заимствования, но историй из этого никто не раздувает.

Встал профессор Гнедичев. Сказал, что судьбу диссертации будет, конечно, решать ученый совет, членом которого он не имеет чести состоять. Но раз уж его как официального оппонента сюда пригласили, то он позволит себе высказать некоторые соображения.

– Плагиат – это позорнейшее явление, и мы с вами обязаны давать ему бой, – сказал Гнедичев. – Однако руководствоваться, мне кажется, следует все-таки здравым смыслом и холодным разумом, а не пылкими эмоциями. Уважаемые члены комиссии обнаружили обширные заимствования в двух главах диссертации Коломеевой. Не стану спорить. Но работа соискательницы состоит, как известно, из четырех глав. И вопрос, видимо, можно поставить так: а не заслуживают ли самостоятельные идеи и выводы, содержащиеся в двух других главах, присуждения Коломеевой искомой степени кандидата наук?

«Что он говорит? – подумал Сенин. – Что он говорит?»

Витя Тарасов откровенно любовался профессором Гнедичевым, лучезарная издевательская улыбка так и сияла на милом Витином лице.

И Григорий Матвеевич, злясь на Гнедичева, а еще больше на Витю Тарасова, не выдержал, поднялся.

– Простите, Николай Федорович, – сказал он, – что-то я вас не понимаю. Речь, мне кажется, идет сейчас не о ценности самостоятельных выводов диссертанта, а о том, можно ли считать ученым специалиста, позволившего себе присвоить хоть одну чужую мысль... Человек остается, извините меня, вором, украл он всю дюжину серебряных ложек, или только часть их...

Ученый совет тайным голосованием отменил свое прежнее решение о присуждении Коломеевой степени кандидата наук, и профессор Гнедичев уехал из Туранска, не попрощавшись с Григорием Матвеевичем.

Вечером ему позвонил Витя Тарасов.

– Молодец, уважаю, – похвалил он.

– Ох, Витя Тарасов, Витя Тарасов, – ответил ему Сенин. – Тебе бы, знаешь, тореодором работать, быков на арене дразнить. Иначе ты никак не можешь...

* * *

– Когда состоялся ваш ученый совет? – спросил Сенина следователь городской прокуратуры Василий Васильевич Парамонов.

Сенин сидел, уронив руки на колени. Он слышал вопросы Парамонова, отвечал на них, но никак не мог сосредоточиться, связать мысли воедино. Они путались, растекались, он забывал, о чем только что говорил.

– Вы слышали мой вопрос? – спросил Парамонов.

– Да, да, – сказал Сенин. – Совет был в прошлом оду. Но я не понимаю... Я совершенно не понимаю, – голос его прозвучал беспомощно, – какое все это имеет отношение к... гибели Тарасова?

Парамонов не ответил.

– Вы давно его знали?

«О господи, – подумал Сенин, – разве было время, когда я не знал Витю Тарасова?»

– Всю жизнь, – сказал он. – С первого класса.

– Любили его?

И опять вопрос следователя показался Сенину совершенно нелепым, неуместным.

– Любил, – сказал он. – Его все любили.

– Кто это – все? – уточнил Парамонов.

– Люди, которые знали Тарасова. Его нельзя было не любить. А уж тем более мы, его старые друзья. Очень любили.

– Мы – это кто? – спросил следователь.

Сенин не понял.

– Фамилии нужны?

– Да, пожалуйста.

– Ну... Скворцова Кира Владимировна. Она сейчас адвокат, член городской коллегии...

– Слышал, – сказал Парамонов.

– Еще Малышев, Алексей Ильич.

– Какой Малышев? – спросил Парамонов. – Тот самый?

– Да, – сказал Сенин. – Алексей Малышев, специальный корреспондент газеты «Туранское знамя».

– Читал, – сказал Парамонов.

– Вот и вся наша великолепная четверка. В школе всегда были вместе. Нас так и называли: «три мушкетера и одна дюймовочка». И потом – четверть века уже – как не расстаемся. Редкий день, когда не перезванивались. «Живой?» – «Живой». – «Ну привет»... Не могу, – сказал Сенин. – Не могу поверить, что Вити Тарасова нет в живых. Это невероятно! Мы были уверены, что он всех нас переживет.

– Почему?

– Не знаю. Наверное, потому что у него был счастливый характер.

– В каком смысле – счастливый? – спросил Парамонов. – Ровный, спокойный, покладистый?

«Как ему объяснить? – подумал Сенин. – Разве можно ему объяснить?»

– Да нет, наоборот, – сказал он. – Только Тарасов никогда не загонял себя. Понимаете? Жил и жил. Мы все – бегом, галопом. Кира Скворцова – вся в делах. Даже замуж не успела выйти. У Малышева – ни одного выходного дня в году. В отпуск – с машинкой и диктофоном. Я сам не помню, когда провел вечер с семьей. Все надо, надо!.. А Витя Тарасов – он как бы шел по жизни шагом. Не торопясь. Двадцать лет преподавал в институте, а диссертацию так и не защитил. Старший преподаватель без степени. Скажешь ему: «Витя, ты когда за ум возьмешься?» Засмеется: «Вот выйду на пенсию, тогда и возьмусь».

– Неспособный, может быть? – спросил Парамонов.

– Ну что вы! – сказал Сенин. – Какие нужны особенные способности, чтобы в наш век кандидатскую защитить?

– Значит, лень-матушка?

– Нет, – возразил Сенин. – Неправда, Витя не был ленивым. Чтобы уличить эту самую Коломееву, он, знаете, гигантскую работу проделал. Горы книг перелопатил. Написал целый научный трактат, полтора печатных листа. Слева – текст Коломеевой, справа – источник, откуда она его позаимствовала. У кого бы еще хватило сил и усердия?

– Как же вы тогда объясняете? – спросил Парамонов.

– Не знаю, – ответил Сенин. – Причина, наверное, в том, что в отличие от всех нас Тарасов редко что-то делал по обязанности. Ему хочется, ему нравится, ему интересно – себя не пощадит. Не хочется, не интересно – не пошевелит пальцем. Понимаете?

– Весьма сомнительный образ жизни, – неодобрительно сказал Парамонов.

– Безусловно, – согласился Сенин. – Но много ли встречали вы счастливцев, которые позволяют себе такой сомнительный образ жизни?

Они помолчали.

– Мы, друзья Тарасова, постоянно его осуждали. Бранили, критиковали, наставляли на путь истинный. И в то же время – ну удивлялись ему, что ли... Поражались...

– Чему же именно?

– Не знаю, – сказал Сенин. – Внутренней его свободе, наверное, чувству раскрепощения, которого у нас самих никогда не было...

Опять наступила пауза.

– Ужасно, – сказал Сенин. – Ужасно! Дикая, нелепая, подлая смерть... Убийцу его хоть найдут?

– Постараемся найти, – сказал Парамонов. – Для этого и ведется следствие.

Глава вторая

С адвокатом Кирой Владимировной Скворцовой разговаривать Парамонову было трудно.

Скворцова то и дело начинала плакать, и Парамонов замолкал, ждал, пока она успокоится.

– За что? – спрашивала она. – За что? Он никому никогда не причинил зла. Таких добрых людей нет больше на свете. Слышите? Нет. Не существует.

Парамонов молчал.

– Знаете, сколько лет мы с ним дружили? – сказала Скворцова. – Десять – в школе, и после школы – уже двадцать шесть лет... Тридцать шесть лет, вся жизнь, можно сказать... И я просто не могу, понимаете, не могу себе представить, что Вити Тарасова больше нет на свете... Что не раздастся вдруг его телефонный звонок, что сама я не смогу уже ему позвонить... Даже не можете себе представить, как он был всем нам необходим... Пока он жил, мы не сознавали этого, принимали как должное... Присутствие в нашей жизни Вити Тарасова было так же естественно, – ну, не знаю, как воздух, которым мы дышим, как крыша над головой... Пока существует Витя Тарасов, существуем и мы все... Он был неотделим от нас, и мы были неотделимы от него... – Она опять заплакала.

Парамонов подождал немного.

– Скажите Кира Владимировна, – осторожно спросил он, – а добрый, безобидный Витя Тарасов вас никогда не раздражал?

Она подняла голову.

– То есть? В каком смысле?

– Я хочу спросить, не ссорились ли вы с ним? Всегда ли он находил с людьми общий язык? Можно ведь быть очень добрым, но резким, вспыльчивым, упрямым, неуживчивым... Так ведь?

– Конечно, мы с ним ссорились, – сказала Скворцова. – А как же! И раздражал он нас, бывало. Еще как!.. А разве вы знаете двух очень близких людей, которые бы друг друга никогда не раздражали? – Она пожала плечами. – Это чужой, посторонний человек пройдет мимо и не заденет. «Здрасте, до свидания, как поживаете?» Вот и все. А чем ближе люди, чем больше у них точек соприкосновения, тем больше, значит, и поводов для различных стычек, противоречий, столкновений... Это совершенно естественно! Кто, как не близкий, родной человек, скажет тебе в глаза всю правду, приятная она или нет? И не всякий раз ты ее правильно и благоразумно воспримешь. Иногда и взбунтуешься, обозлишься, такого наговоришь!.. Ну и что? Разве настоящая дружба от этого становится хуже, слабее? Ничего подобного! Грош ей цена, если так...

– Ну и как же между вами происходили эти стычки ? – спросил Парамонов. – С чего начинались? Чем заканчивались? Долго ли продолжались? Час, день, месяц?

Скворцова строго посмотрела на него.

– Простите, товарищ Парамонов, – сказала она. – Вы юрист, и я тоже юрист. Я не понимаю, как связаны наши с Тарасовым взаимоотношения и его загадочное убийство? Может быть, вы кого-нибудь из нас, друзей Тарасова, подозреваете? Тогда так прямо и скажите... Абсурд какой-то!

– Я никого не подозреваю, Кира Владимировна, – ответил Парамонов. – Да и следствие, как вам известно, веду не я. Его ведет прокуратура города Котел, по месту совершения преступления. Я же только выполняю отдельное поручение котельских товарищей. А в нем сказано: опросите как можно больше людей, знавших покойного Тарасова. Особенно – людей, знавших его близко. Вот я и опрашиваю.

– Хорошо, – сказала Скворцова. – Опрашивайте. Только вопросы у вас какие-то странные. Не раздражал ли меня Витя Тарасов? Чепуха какая-то! А нельзя ли поконкретнее?

– Можно, – согласился Парамонов. – Когда в последний раз вы видели Виктора Сергеевича Тарасова? Где происходила ваша встреча? О чем конкретно вы с ним разговаривали?

Скворцова помолчала.

– В последний раз я виделась с Тарасовым за неделю до его отъезда в отпуск. Он зашел ко мне в консультацию после вечернего приема. Разговор у нас был о деле некого Ивана Ивановича Пузикова.

– Кто такой Пузиков? – спросил Парамонов.

Скворцова вздохнула.

– Пузиков – это очень тяжелый случай, – сказала она.

* * *

С Пузиковым Тарасов познакомился в очереди к зубному врачу. Разговорились, и Пузиков рассказал Тарасову о своем деле.

Дело это было на редкость необычным, можно сказать, уникальным делом. Ему, Пузикову, предстояло в скором времени судиться с самим народным судьей Красногорского района города Туранска товарищем Аристарховой. То есть он, Пузиков, должен был выступать по этому делу истцом, а она, Аристархова, ответчицей.

– Фантастика, не правда ли? – сказал Кире Витя Тарасов.

Речь шла о квартире.

Пузиков и его молодая жена прописаны были каждый у своих родителей, однако фактически проживали они не у них, а в квартире бабушки Пузикова Клавдии Фоминичны. Третью комнату в этой квартире снимал временный жилец Железнов.

Когда бабушка Клавдия Фоминична умерла, народный суд Красногорского района по иску исполкома вынес решение о выселении Железнова как не имеющего самостоятельного права на площадь. Ордер на освободившуюся квартиру выдан был исполкомом народному судье Аристарховой, давно дожидавшейся своей очереди.

И вот в один прекрасный день, вызвав предварительно машину и грузчиков, судебный исполнитель явился выселять временного жильца Железнова.

Тут-то, однако, и выяснилось, что Железнов сам, добровольно, несколько дней назад из квартиры выехал, а в ней проживают официально не числящиеся здесь внук покойной Клавдии Фоминичны Пузиков со своей молодой женой.

Судебный исполнитель бросился звонить судье Аристарховой, и та, надо полагать, схватилась за голову. Придется, значит, все начинать с самого начала. Пузикову должен быть предъявлен самостоятельный иск о выселении. Внук, понятно, будет тянуть, волокитить, выискивать всевозможные поводы и зацепки, чтобы остаться в бабушкиной квартире. История затянется бог знает на сколько. А судья Аристархова, не имея в городе жилья, ездит каждый день на работу электричкой, это – полтора часа в один конец и полтора – в другой. У нее – семья, дети.

И потому, выслушав судебного исполнителя, Аристархова, вероятно, ему сказала: «У вас есть исполнительный лист на выселение временного жильца Железнова, вот и действуйте по обстановке». Именно так: по обстановке.

И тогда на основании документа о выселении Железнова из квартиры были незаконно выселены совсем другие лица: Иван Иванович Пузиков со своей молодой женой.

Их вещи грузчики снесли вниз, в машину, а квартиру опечатали. Через неделю туда въехала семья судьи Аристарховой.

Рассказав эту историю Кире Скворцовой, Тарасов объяснил, что Пузиков теперь собирается предъявить судье Аристарховой иск о выселении из незаконно захваченной ею квартиры и ищет адвоката. Тарасов порекомендовал ему Киру.

– Большое тебе спасибо, – сказала она. – Всю жизнь мечтала.

– А почему? Красивое дело.

– Судья в качестве ответчицы?

– Не судья, а гражданка Аристархова. Перед законом равны все.

– Ладно, гуляй, – сказала Кира.

– Но Пузиков к тебе придет. Я ему назвал тебя.

– Как придет, так и уйдет.

– Не можешь. Ты адвокат и обязана оказывать клиентам юридическую помощь.

Глаза его смеялись. Тарасову, кажется, очень нравилось ее злить.

– Слушай, – сказала Кира. – А не пошел бы ты?..

– Нет, – сказал он, – не пошел бы... Объясни, отчего судью нельзя привлечь в качестве ответчицы?

– Да оттого, что первый встречный наболтал тебе с три короба. Какая квартира? Какой внук? Он что, проживал вместе с бабкой, вел с ней одно хозяйство, имеет право на площадь? Ты ведь ровно ничего не знаешь.

– Пускай не имеет права. Кто это должен решать? Суд?

– Да, суд.

– А никакого суда не было. Приехали и вытолкали человека в шею. А тебя это даже не возмущает... Кирочка, – сказал он, – ну возмутись, пожалуйста. Я тебя очень прошу, Кирочка, возмутись!

– Иди к черту!

– Ну возмутись судьей Аристарховой, я тебя умоляю, Кирочка!

Витя Тарасов был совершенно невыносим.

– Да откуда тебе известно, как Пузикова выселяли? – спросила Скворцова. – Ты проверял?

– Нет, – сказал он. – Я не проверял. Проверить должна будешь ты. Если, конечно, не побоишься испортить отношения с судьей Аристарховой. – Он сочувственно поинтересовался: – Она часто слушает твои дела?

– Ох, Тарасов! – сказала Скворцова. – И откуда ты такой взялся?

– С луны, – сказал он. – Так что же мы будем делать? Пускай беззаконие торжествует? На подвиг мы с тобой не пойдем?

– Мы с тобой? – очень зло спросила Кира Скворцова. – По-моему, ты все время требуешь чего-то только от меня. Себя лично ты, кажется, ничем не утруждаешь.

И тут Кира разошлась.

В своей жизни, сказала она, ей встречались разные иждивенцы. Но такого очаровательного иждивенца, как Витенька Тарасов, видит она впервые. Нет, конечно, живет он не за чужой счет. Кормит себя он сам. Но совесть свою спасает исключительно за счет других. С его стороны, конечно, очень благородно заступиться за обиженного Пузикова. Только расплачиваться-то придется не Витеньке, а другим. Витеньке Тарасову благородство его никогда ничего не стоит.

– Это же стыдно, Витя, – говорила она. – Стыдно и некрасиво. Ты же мужик, мужчина. А под удар подставляешь меня, женщину. Как же так можно? – Она покачала головой. – Я вот что тебе скажу. С твоим умением прятаться за чужие спины ты, лапонька, и сто, и тысячу лет проживешь. Всех нас переживешь...

На том их разговор и закончился. А через неделю в консультацию явился сам Пузиков и объявил, что пришел от Виктора Сергеевича Тарасова. Тот ему сказал, что Кира Владимировна берется вести его дело.

– Не знаю, откуда у Виктора Сергеевича такая информация, – возразила Скворцова. – Я ему ничего не обещала.

– Как же так? – растерялся Пузиков. – А Виктор Сергеевич сказал, что вы с ним обо всем договорились.

– Ничего подобного. Он ошибается. Очень сожалею, но сейчас я крайне занята. Готовится большой процесс, я в нем участвую.

– Удивительная вещь, – сказал Пузиков. – К кому из адвокатов ни приду, все крайне заняты. С судьей, что ли, не хотите связываться?

– Ну зачем же такие обобщения? – возразила Скворцова. – У адвокатов действительно много работы.

– А мне какое дело? По закону я имею право на юридическую помощь? Или не имею?

– А вот это уже демагогия, товарищ Пузиков, – сказала Скворцова. – Вам же никто не отказывает. Объясняю: сейчас очень много работы. Обождите, кто-нибудь освободится.

– Когда? Сперва рак свистнет? Вам, конечно, легко рассуждать, а мы с женой снимаем угол. Все вещи свалены в сыром подвале. Прошу: «Ну хоть помогите написать исковое заявление». Тоже отказываются. Мне что же, вешаться теперь? Или как?

– Ну хорошо, – сказала Скворцова. – Вешаться вам, полагаю, не надо. Я помогу написать заявление... Дело вести не берусь, а заявление – помогу. – Она полистала свою записную книжку. – Придете ко мне в четверг, в пять вечера. Со всеми документами.

Когда Пузиков вышел, Скворцова тут же позвонила Вите Тарасову. Но трубку взяла его жена Таня и сказала, что Вити нет, отправился в отпуск.

– Пускай лучше не возвращается, – предупредила Скворцова.

– А что такое?

– Да ничего! Распоряжается тобой как хочет.

– Удивила! – ответила Таня. – Тарасова, что ли, не знаешь?

– Знаю, к сожалению, – сказала Скворцова.

В четверг, как и договорились, Пузиков пришел опять. Он принес с собой целую кипу бумаг, из которых выходило, что дело это очень и очень непростое. Все детство Пузиков провел у бабки. Здесь жили и его родители. Потом они получили свою квартиру, но Пузиков, будучи в ней прописан, фактически продолжал оставаться у бабки, вел с ней общее хозяйство, что закон непременно велит учитывать при определении права на площадь. Последние пять лет Пузиков учился в Ленинграде, но на каникулы, сперва один, а потом с молодой женой, всегда приезжал сюда, к бабке.

Он рассказал, как их выселяли. Жена была беременна, болела. Но судебный исполнитель ничего не желал слушать. Подогнали грузовик, кое-как побросали туда вещи, и жену Пузикова под руки вывели из квартиры. Все. До свидания. Не поминайте лихом.

И Кира Владимировна вдруг по-настоящему возмутилась. Черт знает что, действительно! Как могла позволить себе такое судья Аристархова? Беззаконие, вопиющее беззаконие!

Скворцова молча листала документы и не знала, как ей быть. Браться за это дело ей по-прежнему ужасно не хотелось. Слишком хорошо она представляла, в какую тогда втянет себя трясину. Завязнешь, сто лет не выкарабкаешься.

На днях Кира Владимировна выступала в суде, и во время перерыва, в буфете, судья Аристархова подсела к ней за столик и зачем-то завела речь о том, как семь лет подряд она каждый день мыкалась по электричкам, и дети у нее постоянно болели, у старшей дочери обнаружился диабет. «Знаете, что я вам скажу, Кирочка Владимировна, – сказала Аристархова. – Баба дома должна сидеть. Жить бабьей жизнью. Вы, кажется, одинокая?» – «Да». – «Благодарите за это судьбу».

Кира Владимировна продолжала молча листать документы, а Иван Иванович Пузиков с надеждой глядел на нее и ждал: не переменит ли адвокат свое мнение, не возьмется ли все-таки вести его дело.

«Ох, Витя Тарасов, Витя Тарасов, – подумала Скворцова. – За какие такие грехи должна я все это терпеть? Ну что ты со мной, изверг, делаешь?»