Текст книги "Купание в Красном Коне"
Автор книги: Александр Яковлев
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 28 страниц)
Маленький такой, верткий самолетик Ан-2. Вдруг вынырнул из-за леса навстречу солнцу и пошел над дорогой так низко, словно собирался атаковать нас. Может, и летчику так казалось?
– Может, ему кажется, что он нас атакует? – спросил я, подбрасывая на спине рюкзак. Глухо звякнули капканы, напоминая мне о том, что ждет впереди. Сашка покосился на меня неодобрительно.
– Тише ты… Ну что, не жалеешь еще, что поехал?
Мы всего-то прошли километра два от райцентра. Конечно, было жарко и дорога была пыльной. Самолетик уже отрабатывал маневры над полями, хлопотливо распуская над ними шлейфы химикатов.
– Я совсем не устал. Разве я похож на хлюпика?
– Ты все еще похож на самолюбивого юношу, – сказал Сашка оглядываясь. – Ну а теперь посматривай. Если кто появится – свистни.
Он-то свой рюкзак сбросил на дорогу беззвучно. Потом поднял отвороты болотных сапог и сполз с дороги в заболоченный широкий кювет, заросший кустами, кажется, тальником. Там, в воде, он стал что-то нащупывать ногами, недовольно хмурясь.
– Да не рисуйся ты около меня, – шипел он. – Иди себе потихонечку. Иди с Богом.
Я медленно двинулся вперед, ежесекундно оглядываясь. И тут из-за поворота весь в облаке пыли, только нос торчит, вылетел грузовик. Я свистнул. Потом еще раз. Сашка быстро выбрался из кустов на обочину.
– Кажется, есть, – быстро нагнав меня и пристраивая за спину рюкзак, зашептал он возбужденно. – Сегодня вечером и поставим.
– Вечером? А сколько еще до деревни?
– Да километра три с гаком.
Я мысленно присвистнул, прикидывая те вечерние прогулки, что предстояли нам с капканами, среди болот…
– Ишь расселись… Подпускают…
Я повернул голову. На проводах, тянувшихся вдоль дороги от одного накренившегося деревянного столба к другому, сидели обычные, как мне показалось, голуби.
– Сам ты голубь, – сказал Сашка, хотя я ничего и не говорил. – Это ж вяхири… Вот. Отсюда уже можно бить.
Он поднял руку, прищурил глаз, примеряясь к выстрелу. Мне даже показалось, что выстрел сейчас раздастся. Но сизые птицы, словно тоже поверив в это, тут же снялись с проводов, отлетая вглубь поля, к лесу.
– Что ж ты не взял ружье?
– Сдурел? Охота еще не открыта… Ничего, этот приятель и без меня до них доберется.
Он кивнул на самолет, будто лично был знаком с пилотом.
– Зайца-русака уже почти нет. Химия съела. А боровая дичь тоже на поля выходит. Так что, – он сердито покосился на меня, – охрана этой… среды, шум о браконьерах и прочее – капля дел в мире слов.
– Не понял. А я-то тут при чем?
– Да тоже любитель поболтать «в пользу бедных»…
Я, правда, не понял, в чем дело, но настроение у него почему-то испортилось. Молча мы прошагали с километр. Пшеничное поле кончилось, и вдоль дороги потянулся невысокий светлый лиственный лесок: березы, орешник… Лишь изредка взмывала к небу сосна.
Слева в зарослях орешника я краем глаза ощутил какой-то синеватый промельк.
– Там тоже какое-то озерцо? – неуверенно спросил я.
Сашка с недоумением посмотрел на меня, потом – в заросли.
– Вроде бы не было там раньше воды, – сказал он. С сомнением оглядев мои кроссовки, он на секунду задумался, потом пригнулся, подставляя свое плечо. – Держись крепче. Сказано держись, значит…
– Да я так дойду. Тяжело ведь…
– Ну быстро. Ничего не тяжело. Свой-то рюкзак ты же сам понесешь…
Он взвалил меня на плечо, отчего мне стало на редкость неуютно, хорошо, что никого поблизости не было, да и вообще, кажется, нигде не было. И он побрел в высокой траве к орешнику, тяжело вытаскивая ноги из противно чавкающей под сапогами жижи.
Потом он отдыхал, сидя на срубленной кем-то – вот балбесы! – единственной здесь березе.
Я стоял на полоске сухой земли, оглядывая сквозь темно-коричневатые с сероватым налетом ветви небольшое продолговатое озерцо, вдоль берега поросшее камышом.
– Вон видишь, наструг, – показал он рукой на покачивающиеся в мелкой ряби нежные побеги осоки. – Она кормится. Имеется, голубушка.
Я заметил, что он ни разу не назвал ондатру ее именем, с тех самых пор, как мы вышли из райцентра. В этом было что-то мистическое, от древних обрядов… И я совсем по-другому посмотрел на деревушку из десятка домов, взбирающихся на противоположный берег озерца.
– Ну ладно. Я пойду осмотрюсь. А ты сиди тихо. Если увидишь, что она плывет – заметь, откуда и куда. Хотя вряд ли…
Он удалился в заросли вдоль берега, сгорбленный и настороженный, стараясь не шлепать в воде сапогами. А я остался на съедение комарам, которые налетели тучей, стремясь не упустить редкую возможность. Я поднял до ушей воротник тонкого свитера, сунул руки в рукава и замер, глядя вдоль исчерченной, теперь уже не синей, а стального отлива поверхности воды. Мне все казалось, что разбегаются под острым углом невысокие переливающиеся волны, выталкивая вперед и вперед, очень быстро и ловко, стремительное маленькое тело. Но это ветер резвился.
Потом послышался легкий шорох. Кажется, сам воздух издал этот шорох, когда на мою полоску сухой земли выбралось небольшое существо. Я сказал бы, похожее на крысу. Но оно не внушало мне ни капли отвращения, я даже спросил себя об этом.
Существо замерло, глядя на меня маленькими, наверно, испуганными черными глазами и забавно дергая усами. Я шевельнулся, сгоняя комара со лба, и оно тут же бросилось в воду и исчезло. Вскочив, я добежал до плотного зеленого травяного ковра, уходящего в воду, с осторожностью вступил на него, чувствуя под ногой тяжелое его колыханье…
– Куда ты вылез на сплавину? – бешено зашептал Сашка, бесшумно появляясь слева из кустов.
– Да не бойся, не утону, – сказал я.
– А мне черт с тобой, что ты утонешь, – сказал он. – Из деревни тебя видно.
Когда мы тем же макаром – я у Сашки на плече – выбрались опять на дорогу, за нашим продвижением наблюдали два парня. Они собирали «урожай». Один, рыжий увалень, добродушно щурился, поддерживая за края наполовину загруженный мешок. Другой, чернявый и щуплый, ловко орудовал веником, сгребая в совок пшеницу, извилистой широкой полосой пролегавшую в дорожной пыли. У обочины стояла новенькая красная «Ява» с коляской.
– Бог помощь, – сказал Сашка, потирая плечо. – Неплохо вы устроились.
Он запросто мог начать разговор с первым встречным. И ему всегда отвечали доброжелательно.
– Чего же добру-то зря пропадать, – лениво проговорил парень с мешком.
Чернявый на нас даже и не взглянул.
– С зерна-то сойди, – сказал Сашка. Он сказал это, когда мы уже отошли от парней метров на двадцать. – Повылазило?
Я молча сошел в колею.
– А волки здесь есть?
– Есть.
– Бьют их?
– А как же. Святое дело.
– Странно. Говорят, полезный зверь, санитар природы.
– Был санитар. Теперь больше по помойкам. Человеческий фактор. Зараза от него.
– От кого? А, от волка… Конечно, помойка – вещь надежная.
– Во-во.
Я понял, что он бережет дыхание, и тоже замолчал. Так мы и дошли до деревни.
Но деревни, как таковой, не было. А стояли поодаль друг от друга всего три избы, правда, вполне крепкие на вид. Между ними росла крапива на «могилах» прежних домов.
Средний из трех домов, которые все стояли по одну сторону улицы, довольно симпатичный домик, под железной крышей, как раз и являлся «частной собственностью» Сашки. Старуха, продавшая ему дом, оговорила себе право умереть в родных стенах и не заставила себя долго ждать.
Сашка потоптал крапиву у крыльца, уже успевшую вымахать чуть не в человеческий рост, с усилием открыл перекошенную от сырости дверь без замка… Под нашими ногами заскрипели давно не тревожимые сенные ступени.
В комнате был разгром, просто удивительный. Пол и широкие лавки вдоль стен были усеяны клочьями ваты, надерганной из выпотрошенных, валявшихся тут же матрасов и подушек.
– Крысы поработали, – сказал Сашка. – Да ты не бойся, – заметил он мой настороженный взгляд. – Раз хозяева пришли, они притихнут. Располагайся. Приберись тут немного, а я пойду капканы ставить. Часам к десяти готовь ужин. Консервы и концентраты пока не трогай. Плитка в кухне.
Вот сколько поручений он мне выдал, объяснив заранее, что я на положении «охотника без снастей» и в мои обязанности автоматически входит уборка, стряпня… В общем, все, чем ему неохота заниматься. Вознаграждение – треть добычи.
«Ну-ну, пофантазируй, коль Господь не умудрил. Да только поля ржи от этого никак пшеничными не станут, поскольку таковыми и не являлись изначально. Дальше. Как было не заметить, что парни, собиравшие „урожай“, как ты выразился, испугались, увидя нас. Да, да! Испугались. Но ведь тебе же невдомек, что зерно это – колхозное. И хоть гори оно синим пламенем у всех на виду – трогать его, то бишь брать лично себе, не моги! Такая вот штука, милый Сережа. И зерно они собирали то же – рожь. Да и все остальные твои бредни… Охота выставлять меня дураком? Волки на помойках… Да уважающий себя человек здороваться со мной не будет из-за этих „помоешных“ волков. Фактор человека – да, есть. Но для волков он выражается в том, что им легче прокормиться, следуя за стадами, чем в лесу. Что еще? А, крысы… Плевать они хотели на хозяев. Это они зимой в избе шуровали. А сейчас, летом, они перебрались на скотный двор. Ну и так далее. Не буду больше комментировать, а то злиться начинаю.
Так вот. Я отправился ставить капканы. И его не взял с собой вовсе не потому, что он „охотник без снастей“. Хотя такие понятия и условия работы есть, я их не выдумывал. Не взял я его потому, что он просто не успел бы за мной. Уж кто-кто, а я-то знаю в себе эту вдруг неведомо откуда берущуюся во мне злость на промысле: бежать и бежать, умереть, но сделать. Правду говорю: со мной давно уже никто не работает в лесу – выдыхаются быстро. Я один могу обработать угодья – в пору двум-трем промысловикам-профессионалам. Заякал я что-то… Но когда попадаю в лес, мне кажется, это он начинает меня подпитывать какой-то тайной своей энергией. Хотя я ему вроде бы и не друг… А впрочем, кто там разберет? Но, во всяком случае, именно в лесу я становлюсь столь раздражителен с людьми Сережкиного склада. Ну ладно, фантазируй сколько влезет, но там, дома. Когда же пришла пора работать – всё! Делай. А у них и тут одни фантазии. А дело стоит и томится. Правда, я чувствую, как дело просто изнывает, когда его не делают, а все ходят вокруг да около, теории всякие придумывают, последствия просчитывают. В общем, все верно: маниловщина, обломовщина и что там еще? И сколько же будет это жить в русском человеке? Мне кажется, что по возвращении в город я сам подхватываю всю эту заразу и потому там, в городе, выслушиваю весь Сережкин бред довольно спокойно. Там все такие. Не бросаться же на всех?
И тем не менее удивительно кому-то, но мы с ним друзья! В сущности-то он ведь очень хороший парень. Просто ему не хватает воли. Как и всем городским. Хотя зачастую они путают волю с жестокостью, выпестованной в них городом. Но это совершенно разные вещи. Согласитесь, что сделать карьеру может и безвольный человек. Тьма тому примеров.
А мне по душе такие парни, как, скажем, Таманцев. Ей-богу, я до сих пор чертовски рад, как вовремя ко мне попала эта книга. Я перечитал ее раз пять. И еще, конечно, перечитаю. Ну и конечно, каждый раз думаю, что жаль, время не то. Поздновато родился. Поздновато… Да что уж теперь…
А в Сережке я умудрился увидеть Андрея Блинова. Из той же книги. И опять пожалел, что время не то. Сразу бы стало ясно, кто чего стоит.
Вы полагаете, что все это время, пока я разглагольствовал, я стоял на месте и пыжился петухом? Ничуть не бывало! За этими раздумьями я обежал все примеченные по дороге в деревню придорожные канавы и озерки. Там, по чистым следам, оставленным среди ряски, я видел пути движения ондатры. И кстати, с чего ему пришло в голову, что я боюсь назвать ондатру ее именем? Черт знает что…
Пару раз я влетел по пояс в болото. Темно, не видно же ничего. Естественно, вымок. Но ничего Сережке, конечно, не скажу – у нас все должно быть хорошо… Что бы ни случилось.
Ставил я не только капканы – на них надежда слабая. Ставил я и самоловы. Между прочим, сугубо браконьерская страшная снасть: два ряда острейших стальных крюков на рамках. Вот почему я тогда злился на дороге, когда заговорили об охране природы… Да понимаю я, милые мои, что это не джентльменское отношение к природе, прекрасно понимаю! Но посмотрите, что делается кругом с этой самой природой! Имеющий глаза да увидит. Причем делается просто так. Ну то есть так просто, что даже непонятно зачем. А я не могу вернуться в город с пустыми руками. Ни я себе этого не прощу, ни город – мне. Зимой будет не на что жить и учиться. Да и какие мы, к черту, браконьеры? Настоящие браконьеры уже месяц назад всё выбрали здесь, где мы пугливо суетимся. Мы так, по мелочи. Шапки на четыре взять, и то ладно…
Еще издалека я заметил свет в открытой настежь двери нашего дома. И вновь подступившая злость добавила мне сил. Хороший ты парень, Серега, но пеняй на себя. Кстати, тут же, на бегу, я вспомнил, да никогда, в общем, и не забывал, как в школе, в шестом, кажется, классе, когда я только приехал из деревни в город, у меня были постоянные конфликты с одноклассниками, да и с одноклассницами тоже. Ну не нравились мне их манерность, высокомерие и жеманство, которые, если разобраться, прикрывали обычную слабость и душевную хилятину. Это уж потом я, скрипя зубами, ради достижения более высоких целей, перестал, вернее, заставил себя не обращать внимания на все это. Но тогда… Многие парни там уже занимались в различных секциях. Самбо, карате… Да я еще и понятия не имел, что это такое, по старинке надеясь на деревенскую свою дубленую шкуру. И доставалось мне попервам здорово. Весьма чувствительно. И для самочувствия, для самолюбия чувствительно. Ну, а Сережка почему-то вступался за меня. Хотя помощи от него в драке – ноль. Особенно, когда пора бежать. И ему тоже, значит, перепадало. Правильно. Чего лезешь? Из принципа? Ну так получи… В общем, на том и сдружились. Я, конечно, одолел потом всю эту нехитрую премудрость и психологию драки – была, оказывается, предрасположенность. Но дружба наша осталась. Хотя это и не значит, что я прощаю ему его безалаберность. Извини, друг мой, но надо тебя воспитывать. Иначе живо сгинешь в нашем добродушном мирке.
Было начало одиннадцатого, когда я влетел в дом и грохнул входной дверью что было сил. Это чтобы сразу по психике. А он, даже не обратив на мой маневр внимания, продолжал что-то мурлыкать себе под нос, ставя на стол дымящуюся кастрюлю!
– Ты эти городские штучки бросай – двери настежь… Комаров напустил – всю ночь воевать.
– А ты знаешь, я хотел, чтобы тебе веселее на огонь шагалось, – безмятежно ответствовал он.
Ну да, я вспомнил, что на таких, как он, действует очень конкретный факт. Перед ним они теряются. А философией их не проймешь. Сами горазды.
– Хорошо, – сказал я. – Ну а спираль чего зря калится? Она-то, как ты понимаешь, на дороге не растет. Или и тут я не прав?
Он сердито выдернул вилку из розетки. Ну ладно, пока хватит с него.
– Приемник починил – благодарность. Он уже два года молчит.
Действительно, молодец. Старенький приемник чего-то хрипло бормотал, сам, должно быть, удивленный до крайности. Я и не подозревал за моим приятелем каких-либо технических талантов.
А он таки здорово обиделся, потому что не преминул съязвить:
– Ну хоть здесь угодил».
«В самом деле. Иногда мне просто до смерти охота трахнуть этого здорового балбеса по башке. Чем-нибудь тяжелым. Таким он бывает занудой. Хотя говорит все вроде правильно. Но для него же ведь стараешься, а он выпендривается. Особенно он любит эту свою жестокость демонстрировать перед слабым полом. И, представьте, им это нравится! Они прямо с него глаз не сводят. Вот, дескать, настоящий мужчина. Супермен. А я прямо сатанею. Ну не судьба мне была родиться в деревне. Ну так что ж теперь? Объясни спокойно, чем эта рожь отличается от пшеницы – я же первый скажу спасибо. И нечего из этого философию разводить. Вот, мол, мы, деревенские и так далее. Словно глупость зависит от прописки…
А Сашка развязал мокрый рюкзак и положил к моим ногам что-то круглое и серое.
– Ух ты, еж! Где ты его взял? И зачем?
Я присел около этого комочка, выставившего свои иглы – единственную защиту против всего мира. Скверно у ежа, надо полагать, сейчас было на душе.
– Вот так. Человеческий фактор. Бегал, бегал, бедолага, а этот самый фактор не учитывал, – объяснил Сашка.
Еж высунул-таки острую мордочку из колючек, покрутил носом, да и затопал к стене на полусогнутых. Потопал туда, где на полу стояли, с осыпавшимися ликами святых, старухины иконы. Сашка уже и так и эдак приглядывался к ним, но от них уже почти ничего, кроме досок, не осталось. Еж юркнул за иконы.
– И откуда они знают, где прятаться? – подивился Сашка. – Дай-ка ему туда чего-нибудь перекусить…
После ужина Сашка полез спать на полати, а я устроился на печи. Матрас и подушка были влажными, под потолком стояла кислая духота, противно ныли впущенные мною же комары. И еще еж топал в ночи, как стадо лошадей… Вдруг он направился к печке, стал куда-то забиваться, пока, наконец, не раздался мягкий шлепок.
– Готово, – сказал Сашка. – В подпол свалился. Взял бы ты свечку да слазил за ним. Помрет, вонять будет.
Ну ничего себе! Я только чуть-чуть попробовал себе представить, что надо будет лезть в холодный сырой мрак, где паутина, шорохи, что-нибудь мягкое и скользкое под ногой, по заплесневелым бревнам разбегаются какие-нибудь там мокрицы, ловить ежа, шипящего, в колючках…
– Да боюсь я туда лезть, – честно признался я.
– Лентяй, – сказал Сашка, засыпая. – Ну ничего… Может, он там мышей подавит…
И он заснул! Так же привычно, как в своей городской квартире. А я крутился на буграх кое-как набитого разбросанной крысами ватой матраса, ноги мои упирались в стену, казалось, потолок опускается все ниже… И Боже мой, как тихо было кругом! А где-то рядом, ну конечно же, рядом, на заброшенном теперь навсегда кладбище лежала в земле старуха, прожившая в этом доме всю жизнь… Всю жизнь! И когда я начал себе представлять эту ее жизнь, то понял, что это уже сновидение, я засыпал…
…Полная луна серебрилась в небе, еще темном в вышине. Но уже светлело у земли, на краю горизонта, там, где собиралось встать солнце. Поля и леса были погружены в дремотные росы, и лишь где-то неуверенно простукивал предутреннюю тишину далекий трактор. Это так я был настроен спросонья, под нетерпеливый Сашкин шепот.
– Быстрей, быстрей, да шевелись же, – покрикивал он тихо и яростно, бухая сапогами в разбитых, но присохших за ночь колеях.
Когда мы выбрались на широкую вчерашнюю грунтовку, он вдруг замедлил ход.
– Все равно не успеем. Надо пропустить его.
Издалека был слышен шум приближающегося трактора. Он неторопливо полз, нагоняя нас. Сашка от досады сморкался и тер нос рукавом штормовки. Наконец трактор настиг нас. Сидевшие в кабине двое мужиков осмотрели нас, переглянулись и засмеялись.
– Весело мужикам по утрам, – сказал я. – С чего бы это? Уже похмелились?
– Чего? А того. Рыбак рыбака… А они поди всё уже и выловили…
– Браконьерили?
Чего-то я не то, видно, ляпнул. Потому что Сашка посмотрел на меня зверь зверем и сказал:
– А мы-то с тобой чем занимаемся?!
А потом началось то, к чему я так старательно готовился все эти дни, но все равно боялся».
«Если бы этот городской пижон шевелился побыстрее, просыпаясь, да и шагал попроворнее, мы бы до трактора успели обобрать канаву, а потом бы мирно пересидели его в лесочке. А теперь растрезвонят мужики о чужаках, хоть и видно, что у самих рыльце в пушку. Да только они – местные, а с нами, в случае чего, церемониться не будут. На нас же всё и спишут.
Я спустился в канаву, проинструктировав Сережку на случай непредвиденного появления посторонних. Тут у меня стоял самолов. И я сразу заметил, что он не пуст. Сразу же, почти автоматически, пришло и небольшое привычное волнение, как всегда перед настоящей работой, где все зависит только от тебя.
При моем приближении ондатра забилась. Понятно, инстинкт самосохранения, но лучше бы она сидела спокойно. Ведь она еще глубже насаживала сама себя на крюки – в том их страшная хитрость.
Я выдернул рамку из ила, оберегая руки и от зубов ондатры, и от крюков. Конечно, было ей больно. Это даже трудно представить, как ей было больно. Надо было прибить ее. Сразу и быстро. Это не дело, чтоб она так мучилась. Я резко стукнул ей по голове палкой от рамки. Она затихла. Я стукнул для верности еще раз. Нам повезло. Взрослая.
Я обернулся. Я ведь забыл о нем на мгновение. И тут встретил его взгляд. Он так смотрел… Я выругал его в душе. Ох мне эти чистоплюи! Где-нибудь в городе три шкуры с ближнего сдерут, даже не поцарапав его при этом. А потом, тут же, не успев и покаяться, будут ахать в скверике над сломанной веткой или говорить гневные слова о том, что есть мясо, дескать, варварство! В общем, я сказал ему:
– Какого ты выпятился? За дорогой смотри!
Бьюсь об заклад, он еще никак не мог взять в толк, что мы занимаемся делом наказуемым. Да, впрочем, и не в этом была суть. Просто надо было привести его в чувство.
Я бросил ее в рюкзак, не освобождая от крюков – дома разберемся.
И потом мы обошли все примеченные мною вчера места. Попались еще три штуки: взрослая и две молодые. Неплохо, в общем, для таких залетных гастролеров, как мы. Очень неплохо.
В капканы попалась только глупая, этого года утка-слётка. Угораздило же ее влететь лапой прямо в капкан… Ее я тоже положил в рюкзак.
– Утка-то тебе зачем? – тихо спросил он.
– Сожрем. Вместе с перьями.
Он смотрел на все это как посторонний. Но как представитель высшего суда, верящий, что от возмездия, рано или поздно, мне не уйти. Он видел только жестокость. А это была добыча. Так в природе называется».
«Утку он обменял в соседней избе, у древнего деда. Обменял на молоко, картошку и огурцы. Мне стало немного легче. Почему-то утку я жалел больше, чем молча бьющуюся ондатру. Может, потому, что утке дано летать, чего нам не дано. Конечно, участь ее не становилась легче от того, что она оказалась теперь в другой избе. Но так уж мы устроены: с глаз долой…
Мы пообедали. Так настоял Сашка. Он сказал:
– А то еще не сможешь потом.
Дело в том, что нам предстояло обдирать шкурки. Хотя, будь моя воля, закопал бы я всю эту „добычу“ где-нибудь в лесу, не запоминая места, и постарался забыть, как сон дурной.
– Да понимаю я, – сказал Сашка. – Понимаю, что это были не самые приятные минуты в твоей жизни. Что ж? Искупи хоть часть греха, если ты уверен, что мы, вернее я, согрешили; помоги мне сделать так, чтобы не напрасно пропали убиенные твари.
Он приготовил таз с водой, тряпки, ножи. Освободив первую ондатру от крюков, он положил ее к себе на колени, подстелив предварительно тряпку.
– Учись, брат. Это дело тонкое.
Я только сейчас смог разглядеть ее внимательно. Действительно, красивый, сероватый с рыжим отливом мех плотно покрывал небольшое тело с короткими передними и сильно развитыми задними лапами с перепонками между когтистых пальцев. Длинный, лезвиеобразный хвост был покрыт жесткой черной кожей.
– Смотри, – сказал Сашка.
Он сделал надрезы вокруг задних лап и хвоста. Затем соединил эти надрезы между собой и, выворачивая шкуру, стал снимать ее с сизой тушки, подрезая жировую пленку остро отточенным ножом.
– И всех дел. Бери, пробуй.
Я решил: сделаю. Остальное – потом. Все потом – мысли, чувства, оценки.
И пока я кое-как справлялся с одной, Сашка закончил всю работу. Потом разделал и тушки.
– Мясо, между прочим, деликатесное, – сказал он. – Заграница им от импотенции лечится. А нам плевать. Нас эта проблема не волнует».
«Видел я в глазах его отвращение, видел. И потому оценил, что он сумел перебороть его. Или, во всяком случае, смог сделать вид. А когда я приготовил мясо ондатры, он даже набрался мужества отведать кусочек.
Конечно, с первого раза трудно. Еще бы. Но ведь без запаха крови все равно не проживешь! И не тешь себя надеждой.
Вот кстати. Странное дело, но те бабы, с которыми мы знакомились, влюблялись в него. Прямо с ходу. Честное слово. Но и всё. Ложились-то они со мной, так ничего от него и не дождавшись и втайне его ненавидя. Вы скажете – такие вам уж попадались… Возможно. Но он всегда, с упорством маньяка, пытался отыскать в них что-то человеческое. И они этого ждали от него! А потом ненавидели. За это же именно самое. А я с самого начала был убежден, что делать этого, то есть искать, не стоит. По многим причинам. И первая: в них этого нет. Поймите правильно. Я вовсе не утверждаю, что они хуже мужиков. Нет, Боже упаси. Просто они другие. Как с другой планеты. Чужие они нам. Ну как я ондатре. И всё. Но это, как говорится, теория. Но как-то на нас накатило. И мы женились. Бывает. И я отдал семейной жизни, славу богу, только полгода. Хватило на всю оставшуюся жизнь. Сережка же со своей мучается четвертый год. На что надеется? Я не говорил ему, но ясно видел, не слепой, как его – даже язык не поворачивается назвать супругой – посматривала на меня весьма недвусмысленно. Но я твердо знаю – друзей предавать невыгодно. Пусть кого-то и шокирует такая формулировка. А все это я поведал к тому, что без крови, пусть даже она прольется внутри тебя, не проживешь. Не тешь себя пустой надеждой».
«После обеда он развесил шкурки на веревке около печи и стал собирать снасти в рюкзак. Я упросил его взять меня с собой. Не хотелось мне оставаться в доме.
– Что ж, пойдем, – сказал он. – Тут недалеко торфяные карьеры были. Попробуем там. Но уговор: не стонать в пути.
Мы вышли на зады деревни.
Так и есть, кладбище было рядом, в ближнем леске виднелись покосившиеся кресты.
– А где старуха-то лежит? – спросил я.
После секунды удивленной, как мне показалось, задумчивости он сказал:
– А я и не в курсе.
Пять километров, а может и больше, по лесу – это и оказалось „недалеко“. Не скрою, я устал и как-то отупел. Может, и от слишком свежего воздуха. Сашка же гнал как угорелый, на ходу еще успевая читать мне курс лекций по травам, птицам и зверью. А я думал в это время: неужели обязательно взамен на эти знания надо терять ощущение чужой боли? А может, вся штука была в том, что я был все равно вроде дачника, а он – на работе? Но честное слово, я уже не мог и не хотел воспринимать его таким…»
«К вечеру, когда мы вернулись домой, Сережка явно захандрил, за версту было видно. Хоть он ничего и не говорил. А это и был показатель – молчание.
– Хочешь, открой банку шпрот, – предложил я ему.
Потом я вспомнил, что он не взял с собой сигареты, дав зарок не курить в лесу. Я мигом сгонял к деду Семену и разжился у него самосадом.
Сережка немного оживился, покурив, но в целом, как ясно я это видел, дело было гиблое.
И тогда я сказал:
– Еще есть время. Ты поспеешь на последнюю электричку, если напрямки, через лес.
– Заблужусь, – отозвался он машинально и сразу же испуганно посмотрел на меня.
– Провожу. Собирайся, – сказал я.
– А ты? Останешься? Один?
– Конечно. Мне не привыкать. Я так месяцами жил.
– Месяцами… – отозвался он эхом. – Я слабак?
– Да нет, – успокоил я его. – С чего ты взял? Ты просто чужой здесь. Надеюсь, пока чужой. Не все же сразу.
Было совсем темно, когда я возвращался со станции. И тут я ни к селу ни к городу вспомнил, как в совсем еще юношестве он сказал мне однажды: „Представь себе в хрустальной вазе локон любимой девушки. Запах, изящный завиток… Правда, прелесть? И почему так не делают… Ты только представь“. Я представил и тут же сказал ему: „Фу какая гадость!“ Правда. И он еще сам первый засмеялся этому».
