Текст книги "Купание в Красном Коне"
Автор книги: Александр Яковлев
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 28 страниц)
– Извините, – сказал я, боясь ошибиться, и тронул ее за рукав.
А вот с извинениями надо было подождать, поскольку она вздрогнула, поскользнулась на обледенелых ступенях магазина и чуть не упала. Но удержалась, нелепо расставив ноги, застыв и крепко прижимая к груди бутылку.
– Ах твою, – сорвалось с ее губ вместе с клубами новогоднего пара.
Раньше, лет двадцать пять назад, она и представить себе не могла, что сможет выговорить такое. И не могла себе этого представить именно она, Ленка Усова, круглая отличница и вечный председатель совета отряда, дружины и секретарь всяких там организаций, распекавших нас за двойки и недостойное поведение, отдающее запахом дешевых сигарет. Не знала она тогда таких слов. Вернее, знать не хотела. И не хотела знать, что заигрывать с парнями гораздо интереснее, чем сидеть за учебниками.
– А правда, что у тебя не было ни одной четверки? – спросил я, когда мы уже сидели в ее крохотной кухоньке в однокомнатной квартире, куда она затащила меня запросто, затащила как бывшего одноклассника, сразу признав в потрепанном, давно сгинувшем в безвестность бедолаге того самого Рыжего, что дергал ее за косички, а затем еще нахально просил дать списать контрольную.
– Правда, – гордо сказала она, по-девчачьи вздернув тот же остренький носик, который раньше казался мне таким ехидным и вечно лезущим не в свои дела.
– Фью, – присвистнул я все с тем же полузавистливым недоверием, все еще живущим в том далеком прошлом. – Ну, ты даешь…
– Давала, – сказала она.
Тикал расхлябанный будильник, из крана тихой струйкой падала вода, мы пили холодную водку и с хрустом закусывали прихваченной льдом капустой, принесенной ею с балкона.
Она рассказывала мне историю своей жизни, о том, как умер младенец-первенец, о том, как последовал выкидыш, как пил муж, как ругались и дрались, как закончила институт (с отличием!), как вышла замуж второй раз, как и второй пил, как ругались и дрались… Рассказывала не стесняясь и не кокетничая, как близкой подруге, как мужику-собутыльнику. И выяснялось, что ничего она в этой жизни не пропустила за учебниками, всего хлебнула-отведала.
Выплакивал и я свое – о двух женах, о детях-безотцовщине, о несбывшемся. Со стороны, наверное, могло показаться, что мы каждый бубним свое, не слыша друг друга. Может быть, иногда и не слышали, но чувствовали, что слова падают не в пустоту и произносятся не напрасно…
– А помнишь…
– А помнишь…
И мы вспоминали. Всех. Сначала, как водится, погибших и умерших. Зарезанного в пьяной драке Синюху, Сережку Синякова. Спившегося до самого дна классного футболиста, гордость школы Толика Ильина, Илью. Разбившегося Сашку Копнышева, Копу, водителя-дальнобойщика. Утонувшего военного моряка Игоря Рекунова, Рекушу. И погибшего на войне Женьку Курбатова, так и оставшегося без прозвища. Вспомнили и помянули. И с душой просветленной обратились к живым и здравствующим. И второй бутылке. И оказалось, что многие нормально… а-а некоторые и здорово живут. И мы выпили за них, и пожелали им… там… всякого… разного…
А когда нас совсем развезло, я спросил:
– Мать, а на хрена тебе сдались тогда все эти пятерки? Тогда… Я имею в виду еще тогда…
Она отвернулась к окну, коснулась рукой занавески и сказала:
– В Артек хотелось. Вот дура, да?
Я уперся взглядом в висящий на стене аляповатый календарь с кошками, пушистыми и симпатичными, но какими-то ненастоящими кошками, ну не бывает таких кошек, хоть вы меня убейте, и впал в задумчивость. Произнесенное название вдруг неуклюже пробудило что-то ранее непродуманное, ни с кем не проговоренное. Артек… Да, было что-то такое сказочно-солнечное, недосягаемое. Я стал вспоминать. Я вспомнил, что… что не то, чтобы не хотел туда… Как не хотеть?! Все мы хотели быть космонавтами. Но это желание пребывало где-то в той части сознания, где тайно лелеялись мечты о том, чтобы стать самым сильным и показать мальчишкам из соседнего двора почем фунт лиха, или стать невидимым, чтобы пробраться к девчонкам в раздевалку; или научиться летать… Но я знал, что не огорчусь, если эти желания не исполнятся, иначе… иначе я бы просто не выжил. Так и Артек. Он – как на экране, где Фантомас и снежный человек…
– Ты о чем? – спросила она.
– Эх, – сказал я, махнув рукой. – Давай-ка, мать, за годы молодые. Капуста у тебя – блеск!
– Ты ведь не о том хотел сказать, – проговорила она, дрогнувшей рукой подняв рюмку.
– А надо… о том? – спросил я, поднимая чашку с трещиной.
Она пожала плечами и выпила.
– Совсем я… какая-то… Спать пойду… Хочешь, оставайся… Раскладушка в коридоре висит.
Я глянул на бутылку, в которой еще плескалось граммов двести.
В дверях кухни Ленка повернулась.
– Только не думай… Я не испытывала ра-зочарований… Из-за того, что не съездила туда. Никаких ра-зо-ча-ро-ва-ний!
Она погрозила мне пальцем, покачнулась и удалилась в комнату.
Я еще посидел, выпил, покурил, повспоминал. Артек… Ну что, в самом деле, Артек? Господи, какая разница. Хотя… слово вроде бы глухое, а звучит звонко. Звонче, чем Агдам.
А мне было нормально. Я сидел в тихой кухне и не испытывал никаких ра-зо-ча-ро-ва-ний. И правильно, Ленка, так держать, ну их псу под хвост!
Но вскоре и меня сморило. Я пошел к Ленке в комнату и лег ей под бок. Она сонно прижалась ко мне. В раскрытую настежь форточку задувало с похоронным привываньем. Где-то по улицам подбирался к домам Новый год. В наших телах еще оставалось тепло, и мы согревали друг друга.
И не испытывали никаких разочарований… ваний… ани… ни…
Осенняя женщинаНахальный такой дятел, хоть и симпатичный, на лету долбанул клювищем между бревнами и выдрал-таки кусочек пакли! И победно рванул к роще за деревней, замелькал меж голых ветвей, обустраиваться на зиму.
– Я же говорила, что надо сильнее заколачивать, – сказала она снизу.
– Залезла бы сама да заколачивала, – пробормотал я.
– Что?
– Я спрашиваю, – проговорил я громче, – если она идеальная женщина, почему жениться на ней должен я? Я-то не идеальный.
– Разумеется, – мгновенно и с удовольствием согласилась она. – Ты не идеальный. Но тем не менее она имеет право на опору.
– На что?
Я с трудом удерживал равновесие на этой хлипкой, как и все в ее хозяйстве, стремянке.
– Ты даже этого не знаешь? – изумилась она. – Так слушай, золотце: мужчина должен быть опорой для женщины.
– То есть? Что я должен делать в этом качестве? Шею подставить? Давай паклю…
– Держи… Ой, в глаз попало! Ветер еще этот дурацкий!.. А ты вот вспомни отца, вспомни…
– Чьего?
– Твоего.
– Да я и не забывал.
– Был он опорой для мамы?
– Я как-то не спрашивал. Только не надо обвинять меня в черствости…
– Ну, помогал он ей вас, детей, растить?
– Да. Для этой цели на дверной ручке в их спальне всегда висел ремень. Широкий такой, помню, офицерский. Однажды…
– Я серьезно. Жалел он мать?
– Как это?
– Деньги приносил?
– Попробовал бы… А черт! По пальцу… Попробовал бы не приносить.
– Вот! Не бил ее?
– Хм… Меня к рингу не допускали. Но, судя по доносящимся звукам, пограничные конфликты имели место. Слушай, кажется, дождь, а?
– Ничего, сейчас прекратится. Он весь день начинается. Вон там еще постучи. Видишь, торчит?
– Вижу, только летать я еще не научился, некогда…
– И не научишься.
– Кто знает. Мне одна девица как-то сказала: потерпи еще лет пять, и я стану красавицей…
– Тьфу!
– Что тьфу?
– На девиц твоих – тьфу! Ты хоть понял, о чем я говорила?
– Насчет опоры? Более-менее. Я не понял: я-то тут при чем?
– Ты, именно ты и должен стать ей опорой. Битый час тебе втолковываю!
– Ладно, не сердись. Но ты же сама сказала, что детей она не хочет, так?
– Ну-у… Нежелательно. Возраст уже…
– Вот. Итак, поддержка в деле воспитания детей исключается. Второй пункт. Женщин я не бью. Так что ей что со мной, что без меня – одно и то же.
– Как это?
– Не перебивай. Остается финансовый вопрос. Она что, не работает?
– Почему? Работает. Но платят мало.
– А что, если я ей просто буду выплачивать стипендию? Именную? Имени моего имени? А? Нет, серьезно, мне эта идея нравится. Ты узнай, какая бы сумма ее устроила, я бы подумал… Представляешь, я сохранил для человечества идеальную женщину, помог ей выжить! Все, давай телефон. Как-нибудь позвоню.
– Не как-нибудь, не как-нибудь! Позвонишь сегодня же или завтра. Я ее предупредила.
– Уже?! А если бы я не согласился?
– А то я тебя не знаю.
– Что-о?
– Ничего, ничего. Заканчивай. Пойдем покормлю. А то и с сытым мужиком тяжело говорить, а уж с голодным…
– А ведь я даже не знаю, о чем и как разговаривать с идеальной женщиной!
– Уж во всяком случае, не так, как со мной!
– Слушай, а у нее с чувством юмора как?
– Прекрасно.
– То есть – как у тебя?
– Вот-вот, если будешь разговаривать с ней в таком тоне…
– В каком?
– В глупом, развязном… пиши – пропало. У вас с ней ничего не получится.
– Значит, придется разговаривать глупо и развязно.
– Не испытывай мое терпение!
– Ну, хорошо. Позвонил. Что дальше?
– Пригласишь куда-нибудь.
– Хорошо. Приглашу.
– Куда? Уже решил?
– Это сейчас надо решать?
– Конечно! Я же должна знать!
– Давай паклю… Домой, конечно.
– Ты с ума сошел! Я же тебе целый день толкую – она не такая… Сходите на выставку, погуляйте…
– А знаешь что? Приглашу-ка я ее к тебе. Вот и будем вместе конопатить. Или картошку копать. Смотри, уже дожди зарядили, погниет все, не управишься…
– Ох-хо-хо… Нет! И вообще, что ты себе думаешь? Женщина тебе кто?
– Товарищ, соратник… в различного рода схватках.
– Картошку копать… Это ты брось. А ты на что?
– Хорошо, если она такая идеальная, то почему не замужем, а? Почему?
– Ты не хуже моего знаешь, как не везет таким женщинам. Ка-та-стро-фи-чески! Вам же все вертихвосток подавай.
– Ты прямо как старенькая старуха рассуждаешь. Не рано ли?
– А ты думаешь, мы с тобой молоденькие? Посмотри на себя. Неустроенный, неухоженный. Все порхаешь, а морщины-то уже…
– Ну, спасибо. Только почему бы тебе о себе не позаботиться? А ты – о ней…
– Да что я? Промаялась, привыкла. Дочка уже, слава Богу, большая, в школу ходит… А ей… Ей тяжело. Таким женщинам всегда тяжело, а уж в наше-то время… Она такая… Беззащитная.
Мы уже сидим в продуваемой сквозь щели в бревнах кухне и пьем чай на мяте. В окно видно, как под фонарем в глубине сада сидит ее сумасшедший брат. Он быстро-быстро курит и лихорадочно крутит ручку настройки давно сломанного приемника.
– Ну?
Она смотрит грустно и устало.
– Позвонишь?
– Позвоню. Только я ничего не обещаю.
– Нет, нет, – торопливо успокаивает она. – Если не понравится, никто тебя силком никуда не потащит. А послезавтра я тебе перезвоню. Расскажешь мне все, хорошо?
– Угу. Все-все расскажу. С пикантными подробностями.
– Ну, иди, – вдруг сердито говорит она. – Мне брата надо кормить. Он не любит посторонних.
Я иду к калитке, вспугивая по пути птицу со стены дома. Наверное, того же дятла. Протяжно вскрикивает у станции электричка. Сзади, над двором, слышен зов:
– Сережа! Сереженька! Иди обедать… Иди, не бойся. Нет никого…
ПогоняДавно это было. К двадцати пяти годам он ощутил острейшую потребность обнаружить в себе талант.
– Время пришло, – говорил он, разглядывая себя в зеркале. – Но сначала отращу бороду. Пусть думают, что я художник… Или геолог. А то едешь в метро, а никто и внимания не обращает, словно я никто, словно невидимка.
Талант обнаружился, правда, весьма странного свойства: дано ему было выпускать лошадей из двигателей автомобилей. На чем он и был замечен однажды: «Жигули» отчаянно сигналили, все слабея, а табун разномастных лошадей, испуганно кося глазами на бывшую свою оболочку, удирал в подворотню, грохоча копытами на всю улицу.
Большой начальник, к которому он был незамедлительно доставлен, долго думал, недовольно щурясь сквозь очки. Но вдруг одно, внезапно пришедшее на ум начальнику слово решило все.
– В глубинку, – сказал начальник, смакуя забытое словечко, – в глубинку, молодой человек, поезжайте. Там требуются еще лошади.
И даже распорядился выписать подъемные.
А дело было в том, что незадолго до рождения он услыхал, как отец сказал:
– Откуда же столько зла в этом мире?
Наверное, он говорил это матери.
И он дал слово отыскать отца и узнать, что отец имел в виду. Ведь это очень серьезно. И уже потом начать жить.
Нет, отец никуда не уезжал. Отец умер.
Всего-то и оставалось, чтобы найти отца, – проскочить этот небольшой мирок, уютный, если любишь жить, и где есть, что любить, было бы желание. В нем даже можно остаться навсегда. Правда, не с таким талантом.
Поначалу он очень торопился, досадуя на медлительность времени, но вскоре понял, что время ни в ком и ни в чем не заинтересовано. Это почти невозможно – заинтересовать время. А впрочем, и не только время, поди попробуй.
В пути своем он примечал и одиночек, и целые группы, спешащие туда же, куда и он. Но он ни к кому не присоединялся. Зачем? Отец у каждого один, и кому какое дело?
Стремление его проскочить мир этот побыстрее было столь велико, что он лишь на половине пути обнаружил, что братья его идут в другую сторону, но изредка призывно машут ему руками. Он погрустил о них, но возвращаться не стал. У каждого свой путь.
Уже находясь в глубинке, он, сын своего отца, под вечер очутился на очередной незнакомой улице. Окно одного из домов привлекло его внимание зеленоватым мягким светом. И манящий свет этот вдруг подчинил себе его волю. Он заглянул в окно и даже постучал в стекло. Его увидели, узнали и впустили, через дверь, разумеется. Он очутился в уютной небольшой комнатке, в обществе милой и доброй женщины, которую ему суждено было полюбить и прожить с ней несколько лет, – впрочем, все равно где было переждать время, так ему казалось. Но сердце его постоянно вязло в неколебимом ласковом сумраке комнаты и глаз милой женщины, и он стал забывать цель свою. Ведь он был почти счастлив любовью к этой женщине, имея детей и работу по таланту своему. Здесь, в глубинке, действительно еще нужны были лошади, и он выпускал их из пришедших в негодность механизмов. Он старался, потому что платили ему с поголовья, а техники неподвижной было в избытке. Но цель все же продолжала жить в нем. И поэтому однажды он увидел сон.
Он снился себе гостем в незнакомом городе, который жил спокойной и сытой мирной жизнью. Радушные и веселые люди приютили его на ночлег. Он открыл окно, впуская мягкое дыхание вечера в уютную комнату. А ночью он был разбужен громким плачем, доносившимся с улицы. Хозяин дома тоже приподнялся на кровати. «Лежи, – сказала супруга его. – Ты что, забыл, что сегодня суббота?» – «Нет, не забыл, – сказал хозяин, – я так же прекрасно помню еще и чья сегодня очередь…» – «А ведь верно, – всплеснула руками хозяйка. – Скандал!» И они, полуодетые, бросились на улицу. Он поспешил вслед за ними. На центральной площади города уже толпились непричесанные, взбудораженные люди вокруг высокой каменной башни. На верхней площадке ее стоял человек, слабо различимый в предутренних сумерках, и горько рыдал. «Слезай сейчас же! – доносилось из толпы. – Он и лестницу с собой поднял… Вызовите же пожарных! Без очереди!..» И тут ему удалось выяснить из обрывков разговоров, что в этом городе, где все так хорошо, что не от чего и горевать, по субботам, строго в порядке очереди, разрешалось публично плакать…
Сон имел роковые для комнаты с зеленой лампой и милой женщины последствия. Он покинул их. «Ну не знаю, – говорила женщина. – Все, кажется, для тебя делала. Что тебе еще нужно?» И хлопала дверью так сильно, чтобы он уже никогда не мог вернуться.
А странствия его продолжались еще долго, и описание их не столь утомительно и скучно, сколько бессмысленно. Нигде он больше надолго не останавливался, влекомый ему одному известной целью.
Но пришел срок, и время для него кончилось. Он попал туда, куда стремился.
Но отец и там уже умер.
Он поворотил назад, вспомнив о матери. И ее уже не стало.
Он стоял на границе времен и миров и думал без страха, но с необоримой печалью: «Не дай Бог, если дети мои пойдут за мной. Вдруг они тоже услыхали, что говорил я милой женщине в тихие минуты откровений… Не дай Бог».
ДипкурьерЭта удивительная история произошла в купе поезда, идущего на юг. Удивительная потому, что летом, в разгар отпускного сезона, в четырехместном купе я ехал в полном одиночестве. Все вагоны были битком, я сам добывал билет через знакомых знакомых… А тут – один.
Я, конечно, особо не расстраивался, прикрыв на замок дверь, опустив окно и вольно покуривая, воображая себя дипкурьером, везущим секретную почту. Вот она – почта, в портфеле, прикованном к запястью цепочкой, в ладони, вспотевшей от напряжения – наган со взведенным курком.
Под вечер то ли в Туле, то ли в Орле в дверь купе постучали. Проводница ввела в купе мужчину лет пятидесяти, по виду служащего. Он был в костюме, очках и при «дипломате». Я вежливо поздоровался, но мужчина, словно не расслышав, подсел к окошку и уставился в темноту. Чего ему там было видно? Я раскрыл лежащую на столике книжку и попытался читать. Хотя не понимал ни слова. Когда со мной в помещении один на один незнакомый человек, я как-то теряюсь, особенно если он молчит. И тут-то меня озарило! Я обозвал себя дубиной, сообразив, что мой сосед как раз и есть настоящий дипкурьер! Вон как вцепился в портфель – с коленей не спускает. Видимо, разговаривать с незнакомыми им запрещено. Чего ж непонятного? Я немного успокоился. Но потом подумал: а куда же он везет эту самую диппочту? В Турцию, что ли? На теплоходе поплывет? Это долго. Самолеты есть. В общем, он меня совсем обескуражил.
И тут мужчина повернулся от окна и стал меня разглядывать. Молча. Этого я вообще терпеть не могу. Я все ждал, скажет он чего-нибудь или так и будет таращиться? Да и спать пора было. А тут какой-то псих сидит напротив и глаз не сводит.
Наконец он, слава Богу, вымолвил:
– Вы кто?
Ничего себе вопросец? Вроде бы простой. Но я никогда не знаю, что на него отвечать. И потому сказал первое пришедшее мне в голову, более-менее вразумительное. Дескать, студент, еду к морю, отдохнуть от чрезмерных умственных усилий. В общем, наплел с три короба.
Он опять уставился в окно, видимо, обдумывая мой ответ или другой каверзный вопрос. Минут через пять он такое спросил:
– Хорошо. А ты знаешь, почему Земля вертится?
Я, было, раскрыл рот, но как-то покопался в мозгах и понял, что ничего путного ответить не смогу. Я так и сказал, что не знаю. Вот какие он задавал вопросы. А ему определенно понравилось, что я такой тупица. Он расслабился, улыбнулся, отцепился от портфеля и даже снял пиджак. Потом взял у меня из рук книгу, полистал, небрежно бросил на столик и сказал:
– А я – знаю.
Мол, знай наших.
И я простодушно осведомился: почему же она вертится? Мой сосед хитро подмигнул мне, погрозил пальцем и заявил:
– Этого я никому не скажу.
Черт, лучше бы он молчал всю дорогу. А тут мне стало просто не по себе. С одной стороны – ну явный псих. С другой – а вдруг действительно знает? И мне стало досадно, что я не могу узнать мнение психа по поводу вращения Земли. А он словно дразнил меня.
– Это моя теория. Хотя всяких теорий полно, но моя – единственно верная. На основании ее выводов я могу предсказать цунами, землетрясения и многое другое. И предсказывал. И сбывалось! Коллеги по работе только руками разводят.
Представляете? Да пропади они пропадом, его коллеги вместе с их руками. Меня просто распирало от любопытства. И я осторожно поинтересовался: что же, он так никому и никогда не расскажет?
– Конечно нет. И это естественно. Любой ее тогда сможет выдать за свою теорию.
– Да ерунда, – возразил я. – Можно же написать там статью и отправить в Академию наук СССР. Пусть разберутся. А что? Всякое бывает.
– Вот они-то в первую очередь и присвоят, – сказал он. – В этом моя трагедия.
Я согласился, что, конечно, попадаются еще среди нас непорядочные люди. Но зачем же из-за них так обделять человечество? Оно-то не заслужило такого обращения. Ну хорошо. Можно ведь в конце концов написать фантастический рассказ и таким образом оповестить людей об открытии.
– Да, – сказал он. – Я думал об этом. Но дело в том, что с письмом у меня нелады. Всего шесть классов. Так уж получилось.
Шесть классов – это действительно немного. И вообще, шесть классов настораживали. Я поинтересовался его профессией.
– По призванию я изобретатель. Я уже сэкономил государству двенадцать с половиной миллионов. Очень простым способом – предложил заменить естественные алмазы искусственными. И разумеется, у меня эту идею уперли. Так что…
Тут уж я совсем крепко засомневался. Сказал, что уже поздно, и забрался на верхнюю полку. Хотя и нижняя была свободна. А он еще долго рассказывал о самом процессе зарождения в его голове гениальных идей. В частности, идея о вращении Земли посетила его, когда он ночью дежурил у постели больного ребенка, шла сильная гроза, и при разряде молнии его осенило и так далее.
Я таки заснул, видя, что хоть он и псих, но не агрессивный.
Во второй половине следующего дня мы въезжали в Крым. Ему надо было выходить. Он о чем-то крепко задумался. Потом сказал:
– Слушай. Тебе талон за пользование бельем все равно не нужен. А я в командировке. Мне оплачивается. Поди попроси у проводницы и отдай мне.
Я так и сделал. Потом мы вместе спустились на платформу. Он ушел, а я купил у старушки кулек груш. Давно я их не ел. Я думал, дешево, но цена была вполне кусачая. Да и груши оказались жесткими. Только с виду аппетитные. Я опять ехал один и бросал огрызки в окно.
