Текст книги "Купание в Красном Коне"

Автор книги: Александр Яковлев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 28 страниц)

Дорога уходил за посадку, сворачивая к Дупне. На повороте он оглянулся. Грузовик все так же стоял на месте. Под налетающим ветерком слегка покачивалась открытая дверь кабины. В тишине равнодушно разносился рокот далекого трактора. Пахло дымом горящей на горизонте стерни…

Дед Василий, выиграв грибной спор, бутылки не дождался. Нет, Зоммер благополучно вернулся в Конь, где конечно же никому о встречах в поле не рассказывал. Да и не до рассказов было. Действительно помер дед Василий. Предвидела ли баба Шура его кончину?

Вот и собрались на похороны кто мог. Залетный пастух Женька Трусов с Юркиным отцом Павлом Маргеловым домовину сколотили. Погрузили ее на тележку с впряженным меринком бабы Раи и поплелись себе унылой процессией в сторону дупнинского кладбища. А на полдороге встретились Малыши наши, о которых еще и слова не сказано. А пора.

Это два бычка. Рыжий Малыш и Малыш черный. Два братца. И хоть сейчас, на исходе лета, они подросли и уж никак не походят на малышей, но по-прежнему крепко дружны и очень скучают, когда их разводят на разные выпасы, и тогда над речкой, где они стоят в густой, начинающей желтеть траве, привязанные к прибрежным ивам, то и дело разносится печальное в утреннем тумане призывное мычание. И кто-нибудь из них в конце концов обрывает привязь и спешит к братцу, чтобы радостно обнюхать того, а потом положить ему на спину тяжелую круторогую голову и так замереть в блаженстве.

Но поскольку они все же еще не взрослые быки, хоть и грозны с виду, то иногда, оказавшись на свободе, могут и заблудиться. И вот бродят растерянные и сердитые по деревне и окрестностям, нагоняя панику на местный люд и дачников внезапным появлением из зарослей.

Как раз сегодня, когда мы с Юркой идем за водой вниз, к родничку, навстречу нам спешит испуганная баба Шура, крепко прижимая к себе одной рукой буханку черного хлеба, другой – коромысло. А ведер нигде не видно.

– Юрка! – сердито кричит она. – Беги к отцу! Пусть Малыша заберет…

Мы глядим с обрыва вниз. Малыш рыжий стоит у родничка и по-собачьи обнюхивает брошенные бабой Шурой в паническом бегстве пустые ведра. Дурная примета.

– Слышь, Юрка, – не унимается бабка, – беги, кому говорят!

– Хм… Беги, – задумчиво и значительно повторяет Юрка. – Сдрейфила? Вот и отец его как огня боится.

– Ну, так матери скажи, пусть Лида его заберет!

– А мать и того пуще боится, – авторитетно заявляет Юрка, подтягивая штаны. Веснушчатая круглая физиономия лучится самодовольством.

– Постой, – вмешиваюсь я. – А кто же их вообще загоняет?

– Я, кто же еще.

– Ты?.. Каким же образом?

– А таким. Схвачу привязь, брошу в бычка камнем, он и мчится за мной. Ну и тут главное – быстро бежать. Так и прибегаем куда надо. А уж там я его привязываю. Отработано. Но тоже надо все быстро делать.

– Н-да, – говорю я. – Ничего себе, способ. Рисковый ты парень. Ну а сейчас-то как быть?

– Боишься? Только, чур, честно? – спрашивает Юрка.

– Еще бы, – говорю я. – Вон он какой. Прямо танк.

– Ну ладно, давай ведро. Только я полное не принесу. Тяжело. Только половинку.

И он стремительно сбегает вниз по тропе, к родничку.

– Куда?! – восклицаем мы в голос с бабой Шурой.

Но Юрка уже внизу. И под самым носом изумленного рыжего Малыша набирает воду. Он выносит ведра бабы Шуры, затем и мое. Причем бабкины ведра он в два приема наполняет почти доверху, а в моем – половина, как и предупреждал. Юрка разводит руками.

– Сам виноват. Что ж у тебя второго-то ведра нет?

И все то время, пока Юрка возится у родничка, Малыш лишь с недоумением провожает взглядом шныряющую туда-сюда фигурку.

То ли глазам своим не верит, то ли действительно привык к проделкам маленького шустрого человечка и настороженно поджидает очередной каверзы, чтобы броситься в бой со всей бычьей сокрушающей слепой мощью, не размениваясь на мелочи.

Баба Шура, что-то причитая, уносит ведра к своей избе. Мы тоже возвращаемся к дому, почти налегке.

– Да ты не переживай, – успокаивает меня Юрка. – Я потом еще принесу воды. Но сейчас-то хватит? А на рыбалку пойдем? Я одно местечко знаю…

От родничка доносится тоскующее потерянное мычание.

Но вся эта лирика забывается, когда из зарослей бузины появляется широкий лбище Малыша рыжего. Оглядев процессию, он взмукнул, притопнул копытцем, и принагнув башку, вознамерился ринуться в атаку. Послышались голоса:

– Юрка, стервец, держи быка-ту…

И тут все ахнули. Но не от страха. А оттого, что из-за поворота, от Коня вышли двое. И были это, братцы мои, не кто иные, как старый и мрачный Цуркан и его дочь.

Сообща и скорбно Малышу рыжему быстренько напинали в рогатую харю, и он исчез в зарослях бузины, призывно мыча и взыскуя Малыша черного.

Меринок бабы Раи, терпеливо дождавшись окончания разборки, медленно тронул печальную повозку, и вся процессия продолжила движение к Дупне.

Там и произошло не только захоронение деда Василия и сопутствующее процедуре возлияние, отчего Женька Трусов и Павел Маргелов полегли среди могилок в обнимку до вечера, но и объяснение Зоммера-младшего с Цурканом и его дочерью, всю дорогу до кладбища не сводившей глаз с приезжего.

Поскольку я был занят тем, что разнимал Трусова с Маргеловым, затеявшим свару из-за того, кто и как лучше служил в армии, то слышал лишь обрывки разговоров.

Цуркан:

– Из-за него и засуха приключилась…

– А пошто он на мою мельницу пялился?

– Сам видел, теченьем его несло не вниз, а вверх!

Зоммер-младший:

– Как же было не понять?! Вид падающей воды вдохновлял его на создание нового оружия!

Цуркан:

– А нам тут оружие без надобности…

И так далее.

А дочь Цуркана ни на секунду не отводила глаз от лица Зоммера-младшего. Напоминал он ей кого-то, наверное.

Я же, отнимая у Трусова лопату, думал о том, что если еще никто не дошел до истока Красного Коня, до места, пробитого копытом, то, значит, есть еще у нас места, где не ступала нога человека. И еще много тайн и историй, пусть наполовину вымышленных, хранит эта странная и таинственная русская земля, в этой местности Конем именуемая.

Вместо эпилога

Случилось несчастье. Не очень большое и не очень драматическое. Но все же. На Юрку свалилась дверь от сарая. А ведь я предупреждал его, чтобы он не лазил туда, объяснял, что дверь не на петлях висит, а просто стоит, упертая в косяк. Да разве ему растолкуешь?

Я выскочил из избы на вопль, извлек Юрку из-под досок, осмотрел.

– Ничего, – сказал я. – Не вопи. Все в порядке.

– Да?! – возмутился Юрка. – А это?

Возле локтя действительно краснела царапина. Царапина как царапина. Таких на мальчишках миллионы. Каждый день. На каждом мальчишке. И никто не делает из этого вселенскую трагедию.

– Ну, пошли мазать зеленкой. Делать нечего. Чего реветь-то?

Юрка отскочил от меня.

– Ты что?

– А! Она щиплется…

– Так это недолго. Чуть пощиплет, и все пройдет. Надо только подуть.

Юрка ненадолго задумывается. Наконец выдвигает требование:

– А рассказ обо мне почитаешь?

– Ну… Ради такого случая…

И мы мажемся зеленкой. И она, как ей и положено, щиплет Юрку за царапину. Мы морщимся и терпим.

– Ну?

– Что?

– Читай.

– Ох… Ну, слушай.

И я ему читаю «Две шляпы».

Он слушает молча, не перебивает, даже не вертит в руках любимую рулетку.

– Только все это неправда, – говорит он, когда я замолкаю. – И никакой шляпы я не ронял.

– Ну, шляпы не ронял, – соглашаюсь я. – А остальное?

– Значит, и остальное тогда неправда, – говорит он убежденно.

Я на секунду задумываюсь.

– Послушай, – говорю я. – Ты же умный парень. Имею я право чуть придумать? Ведь так же интереснее, правда?

– Но ведь неправда! – возмущенно возражает он.

И мы расстаемся на время, очень недовольные друг другом.

А вечером я иду за молоком к бабе Шуре.

– Ох, ох, – говорит она, наливая из ведра в банку пенистое желтоватое молоко, – чем же тебе хлопец не угодил? Вроде не озорник, учителя не жалуются… А ты его – срамить… Экий народ пошел, право…

И она в задумчивости смотрит на банку.

– Интересно теперь узнать, как ты меня пропишешь, – ворчливо говорит она.

Что? Да вот хоть бы… Но стоп! Стоп, стоп. Что за деревенская жизнь без парного молока? И я даю себе торжественную клятву писать только правду. Правду о том, что к тому же баба Шура и неграмотная. Не до грамоты ей было. Всю жизнь работала: на детей, на внуков, на колхоз, на государство.

Но зато какое молоко дают ее коровы…

Деревня Малый Конь,

Чернский район, Тульская губерния

БЕЗ ЗАПАСНЫХ НОСКОВ

Одиноким посвящается

При должности

Римма берет за два часа две с половиной тысячи рублей. Полторы отдает посредникам. Остается штука. Чуть больше перепадает от постоянных клиентов (здесь уже без диспетчера). А на ней здоровенный долг. Еще с тех времен, додефолтовских, когда у нее был свой компьютерный бизнес. После дефолта она потеряла и работу, и мужа, и накопления. Успела, правда, хорошую квартиру купить. Будет, что сыну оставить. Сына она периодически приводит к цветочному киоску у метро.

– Вот здесь, сыночка, я и работаю.

Цветочница улыбается. Протягивает Павлуше шоколадку (Римма еще вчера купила, отдала Тоньке-цветочнице вместе с пятью сотнями – ежемесячная плата за легенду).

– Как учишься? – говорит Тонька. – Мамку-то слушайся, жалей.

Сын зачарованно смотрит на цветастую роскошь роз, смущенно жмется к матери. Римма отводит Павлушку в школу. Возвращается домой. Ждет звонка от диспетчера. Едет на вызов. Всегда с одной и той же мыслью: кто на этот раз попадется? Римма дама заметная – азиатская смуглая изящная роскосость, рост 165, размер 44, бюст 3. Частенько подвыпившие клиенты замуж зовут. Но она об этом не думает. Сил осталось только на себя и сына. «Да и какой муж из мужика, который за любовью идет к проститутке?» – говорит мне она.

Жарким августовским днем случилось мне побывать в Грибоедовском дворце бракосочетаний. Нет, ни я, ни мои друзья цепи Гименея примеривать не собирались. Скорее наоборот. Привело меня сюда дело пустяшное, связанное с давним разводом. Требовалась справочка. А, как известно, именно дела пустяковые требуют от нашего человека преизрядного терпения. Ибо именно оно одно позволяет вырвать требуемую бумажку из прихватливой бюрократической пасти.

Итак, пройдя пять минут по Мясницкой (бывшей Кировской, бывшей Мясницкой) в сторону Садового кольца, я в очередной раз с недоумением оглядел громаду Госкомстата, волею судеб возведенную здесь неугомонным Ле Корбюзье, и свернул в узенький Малый Харитоньевский. У входа во дворец клубились среди множества цветов брачующиеся, свидетельствующие и их родственники.

Миновав восторг и ожидание счастья или свадебного банкета на худой конец, я завернул за угол дворца. Там, во дворе, в отдельном крыле располагался искомый «Архивно-информационный отдел Управления ЗАГС Москвы». Как водится, попал в обеденное время. Размышляя, отчего это, как не придешь в присутственное место, обязательно там обед или санитарный час, я огляделся.

Во дворе отчетливо слышалась торжественная музыка и напутственные речи. Доносились они из широко открытых окон и двери черного хода, выходящей к лестнице во двор. На крыльце по-птичьи пристроилась стайка пожилых людей. Четыре дамы и лысый джентльмен, не обращая внимания на заспинные торжества, что-то деловито обсуждали. Глянув на меня, лысый заметил:

– За мной будете.

До конца обеда оставалось полчаса. Я потоптался у дверей, понаблюдал, как рабочие в глубине двора у мастерской долбят доминошными костяшками, услышал стук каблучков за спиной, обернулся. У дверей стояла худенькая носатая девчушка лет двадцати. Из карманов джинсового комбинезона и клетчатой рубашки торчали многочисленные справки.

– Здесь вообще-то очередь, – предупредил я.

– А я – без очереди. Мне уже апостиль получать.

– Чего?

– Апостиль, – невинно повторила девчушка.

Я не стал демонстрировать невежество, сказал «а-а» и полез за сигаретами. Тут подошла еще пара – смуглая дама со старичком, похоже, отцом, заняли очередь за мной, и я спокойно двинулся со двора полюбопытствовать, как идут дела у брачующихся там, у парадного входа.

Процесс двигался налаженно. Пары с эскортами входили и выходили. Огромные кадиллаки, символы будущего безмятежного медового месяца на Канарах, с трудом, но, не теряя достоинства, выруливали среди припаркованных у дворца машин. Суетились мамаши, оправляя свадебные наряды на чадах, вспышками фотокамер фиксировались для вечности моменты счастья.

И лишь одна нота выбивалась из общего хоть и праздничного, но довольно однообразного звучания. Какой-то пронзительный детский крик. Он вылетал откуда-то, едва из дверей появлялась очередная сбракованная пара. Вскоре я отыскал источник. По реакции молодоженов и их окружения. Они все дружно смотрели вверх, на окно в третьем этаже дома напротив дворца. В окне, на подоконнике, у открытой форточки стоял парнишка лет четырех. И победно вопил:

– Только!

Одет он был соответственно случаю: в белую рубашку с черной бабочкой, черненьких же брючках. Волосы напомажены и аккуратно расчесаны на пробор. И такой вот нарядненький и к должности готовый, он старательно и методично каждые десять секунд выкрикивал свое «Только!». Судя по всему, других слов он не знал. Соседство с Грибоедовским для неокрепшей юной души без последствий не осталось. И в конце концов его выкрик наполнялся даже каким-то остервенением. Так что постепенно начинали теряться от его крика молодые пары, первоначально приветствовавшие парнишку аплодисментами. И вот уже без году неделя женатые и замужние торопливо забирались в лимузины и, несколько ошарашенные, отъезжали. Впрочем, думаю, довольно быстро они забывали о случившемся. Ведь впереди их ожидало столько приятных хлопот…

Машины отъезжали, парнишка замолкал, так и оставаясь на подоконнике до появления следующей пары.

До открытия архива оставалось пять минут. Я вернулся к очереди, уже заметно удлинившейся и покорно топчущейся у дверей присутствия, встреченный мрачным взглядом лысого.

– Полюбовались? Им бы сразу сюда очередь занимать, – высказался он.

– Брачующимся? – уточнил я.

– A-а, у вас бракоразводное? – догадался он. – Не обязательно только им. Мне, например, нужна справка о смерти.

– Вашей? – шепотом спросил я.

Он оглядел меня укоризненно и замолчал.

Железная дверь архива со скрипом открылась, и охранник в униформе, гремя ключами, впустил нас. Мы гуськом поднялись по лестнице на второй этаж и оказались в длинном коридоре, обитом желтым пластиком. Посетителей ожидали казенные стулья и шедевры канцеляризма – образцы заполнения справок.

Носатая девчушка, как и предупреждала, оказалась первой. Об этом известила собравшихся канцелярская дама – изящная брюнетка с короткой стрижкой:

– Получающие апостиль – без очереди!

Все с завистью оглядели девчушку, беспрепятственно юркнувшую за дверь. Впрочем, посетительница там долго не задержалась. Получив требуемое (апостиль? да что ж это такое?), триумфально удалилась. Канцелярия занялась очередью.

Мы разместились по стульям и пригорюнились, прикидывая, сколько ж нам тут сидеть. То и дело раздавалось нервное:

– А вы за кем занимали?

Тут вдруг погас свет. Кто-то приглушенно ойкнул. Охранник матюкнулся и чем-то загремел. Судя по всему, стремянкой. Поскольку вскоре под потолком скрипнула дверца распределителя, что-то щелкнуло, и коридор осветился. Охранник слез со стремянки, собрал ее и поставил рядом со столом. Предусмотрительно. Потому что, видимо, уже привычно. Так как свет через пару минут снова погас.

Так продолжалось раза четыре. Наконец охраннику альпинизм надоел, он плюнул и в сердцах сказал, не особо претендуя на логику:

– И так посидим. Чего рассматривать-то? Не в кино, чай…

В коридоре повисла напряженная тишина. В конце концов какая-то тетка не выдержала и придушенно пискнула:

– А я-то за кем?

– А за кем вы занимали? – деловито поинтересовались из тьмы.

– Да вот, за молодым человеком в светлой майке, с бородкой…

– За мной, значит, – признался я.

– А… а вы где? – потерянно поинтересовалась тетка.

– Здесь, – не стал я скрываться.

Тьма молчала, напряженно размышляя. Затем выдала:

– А как ваша фамилия?

Этого еще не хватало!

– Корбюзье, – после секундного раздумья сказал я.

– А вы за кем?

– За лыс… за синей рубашкой.

– За мной, значит, будешь, грузин, – донесся приближающийся голос лысого. На соседний стул кто-то на ощупь опустился. Но опустился с таким стуком, словно сел головой.

– Почему грузин? – не понял я.

– Вот и я думаю – почему? – отозвался жаждущий справки о смерти. – На вид вроде наш, славянин… А фамилия грузинская… Впрочем, бывает… У меня друг был в армии…

Я не дал ему пуститься в любезные сердцу армейские воспоминания.

– Это французская фамилия, – уточнил я.

– Корбудзе? Какая ж она французская? Ну типично грузинская.

– Корбюзье. Кор-бю-зье, – повторил я. – Типично французская. Только он был бразилец.

Ле Корбюзье… Или Нимейер?

– Кто – он? – недоуменно поинтересовался лысый.

Но тут открылась дверь канцелярии, и его вместе с недоумением вызвали. Во тьме отчетливо стало слышно продолжение негромкого монолога, звучащего совсем рядом и, в общем-то, для чужих ушей не предназначенного:

– …Слышу, он босиком-то шлепает возле моей кровати, затем в шкаф полез… я и говорю спросонья: «Вася, завтрак на плите, разогрей только». Он на кухню прошлепал. И тут я окончательно проснулась! Подхватилась, да к сыну в комнату, растолкала его, говорю: Сашка, отец-то только что ко мне приходил! А он говорит, да спокойно так: а он и ко мне заходил, вроде сигареты искал… А ведь девять дней-то только послезавтра будет… Уж семь дней как моего-то нет…

– Бродит, стало быть, неуспокоенный… От чего же, голубушка, он… скончался?

– Да вот как-то сидел так на кухне и говорит: Галка, ну плесни рюмочку-то… А я в сердцах, запарилась со стиркой да готовкой: отстань ты со своими рюмочками, хватит водку-то трескать! Он пошел покурить на балкон… Вернулся… Налей, говорит, рюмочку-то, да я отмахнулась. Первый раз, что ли? А он закурил, вот так сидит у кухонного стола, потянулся ко мне рукой, да захрипел и…

Послышалось всхлипывание.

– Рюмку выпить – сердцу сугрев, а лишнего – себе во вред, – деловито прокомментировала соседка. – Всё через нее, проклятую.

– Да ведь мне не жалко, – продолжился монолог. – Да залейся, кабы знать! А он еще утром со смехом так говорит: Галка, у меня тут что-то вдруг в штанах зашевелилось, дашь – пить брошу… А я… Да мы уж давно порознь-то спим… А теперь и живем… порознь… Я – тут, а он…

Всхлипывания продолжились в полной тьме. Мне отчего-то вспомнился пионерский лагерь с его ночными страшилками, повествуемыми с завываниями…

Вскоре настала и моя очередь. Мой визит в кабинет оказался чрезвычайно краток. Оказалось, я пришел не сюда. А следовало мне обратиться с моей надобностью… И мне продиктовали очередной адрес. И мне предстояло отправиться в следующую очередь. С пустяшным, в общем-то, делом.

Я вышел со двора в Малый Харитоньевский. По переулку припадочно налетавший ветер гонял разноцветные лепестки цветов. Брачующихся отчего-то не наблюдалось. Да и малец куда-то скрылся, оставив дежурный подоконник. Должно быть, отправился перекусить или отдохнуть.

Чтобы приготовиться к следующему бракосочетанию.

Я шел из бани. То есть поднимался из подвала здания на свой шестой этаж, туда, где и размещалась наша редакция. Шел пешком, чтобы совсем не остаться без мышечной нагрузки. В девятом часу вечера полутемные коридоры смотрели на меня в недоумении и некоторой тревоге. Неужели даже в выходные нельзя передохнуть от вас, словно вопрошали они. Я как мог их успокаивал. Говорил на каждом этаже, что иду из бани…

В свое время открытие, что в подвале есть душ, сильно укрепило меня морально. Летом без качественного мытья… я дошел бы до степеней известных на радость, например, А-вой, которая очень хотела, чтобы после развода я жил в коммуналке. «Непременно в коммуналке, – горячилась она, – чтобы присутствовали свидетели его моральной и физической деградации!» Да без душа я бы и без свидетелей деградировал!

В один из первых вечеров в редакции я был подвергнут суровому расспросу охранника Вити. Тот обходил на ночь свои владения, проверяя двери и выключая свет. Открыв дверь в наш кабинет, он тут же распорядился:

– Поздно уже. Домой пора.

– Здесь мой дом, – сказал я жалобно. – Я из семьи ушел.

Судя по его взгляду, Витя оценил мой поступок. И немного подумав, совсем другим тоном предложил:

– Тут это… душ есть в подвале. Если что – я ключ дам.

Я был тронут. И его душевной подвижкой к солидарности. И существованием душа. Некто вне меня обо мне позаботился. Некто во мне возликовал. Некто во мне показывал язык А-вой и ее товаркам.

А Витя позже признался:

– Я тоже уходил от жены. Целый год жили порознь.

– Го-од?

– Ага. Потом вернулся.

– Чего так?

– А плохо без жены, – просто сказал он.

Тут я с ним был согласен. Плохо без жены. Но еще хуже мне было бы без душа. И тут я вспомнил, как посещает баню боцман Черкашин. Была у меня такая новеллка. Про жизнь сахалинскую. Даже где-то опубликованная. А тут вдруг вспомнил: эка, славно как ложится-то. И вообще, Сахалин – это славно. Вспоминать и вспоминать…

Все это не шибко историческое событие происходит в приморском городке, прикрытом от морозов теплым дыханием моря. Происходит после лихого снежного заряда, когда ветер еще мечется как потерянный между домами, а собаки, пользуясь моментом, аккуратно усаживаются на перекрестках и, смакуя, отлавливают мокрыми носами проносящиеся запахи.

Боцман Черкашин, одетый соответственно, идет из бани. Он идет мимо снежной горы, где дети играют в различные виды взрослых, поднимается по недлинному трапику к стандартному четырехэтажному дому, краска на котором съедается солеными ветрами за какой-нибудь месяц. Боцман думает об общежитии, о сытном обеде, о своем пароходе, штормующем сейчас в районе мыса Крильон. Вот тут-то боцмана и подстерегают.

Невеликий такой парнишка, лет пяти-шести, обгоняет Черкашина, разворачивается и плюхается ему прямо под ноги.

– Аккуратнее, брат, – говорит боцман, поднимая пацана. – Так и уши оттопчут.

И следует дальше, прибавив к мыслям об общежитии, сытном обеде, штормующем пароходе и мысль о занятной ребятне. Но боцмана продолжают подстерегать. Этот же мальчишка. С теми же трюками и шлепаньем под ноги. Черкашин озадачен. И потому спрашивает не очень уверенно:

– Тебе, может, того… надо чего?

– Не чего, а кого. Отца ему надо, – слышит он строгий женский голос.

Пока моряк определяется со сторонами света, хлопает подъездная дверь, и на крыльце появляется молодая женщина. В халатике, прихваченном одной рукой на груди, другой – у подола. В тапочках на босу ногу.

Женщина не накрашена, и Черкашин не может определить – симпатичная она или нет.

– Отца ему надо, – повторяет женщина. – А мне не надо мужа. То есть муж мне – во, – показывает женщина на горло, на мгновение отпустив халатик на груди. – И что тут делать, а? – спрашивает также она.

Черкашин молчит, продолжая машинально отряхивать притихшего мальчугана. Но притихшего ненадолго.

– Ну и будь моим папкой. Чего тебе? – спрашивает пацан снизу.

– Вы кто по профессии? – деловито интересуется женщина.

Черкашин лаконично отвечает.

– A-а, дракон, – говорит женщина бесстрастно, демонстрируя знакомство с морским сленгом. И уже обращаясь к сыну, добавляет: – Пойдем обедать, что ли, мелкий собственник?

И Черкашин продолжает путь свой из бани, прибавляя к мыслям об общежитии, сытном обеде, штормующем пароходе, занятных пацанах и мысль о женщинах без мужей.

Сам-то боцман уже дважды разведен – работа такая. И последний развод, как Черкашину начинает казаться, он пережил именно с этой женщиной. «Ну и хватит, наверное, с меня», – также думает он.

Меня разбудил Боярский

Отвлекся на минуту от текста, чтобы бросить окурок в унитаз. Бросил, спустил воду. Ни хрена, подлец, не тонет. Тут-то я вспомнил плакатик, висевший в туалете Сахалинского книжного издательства: «Мужики, не бросайте окурки в унитаз. Они размокают и плохо прикуриваются. Сонька Золотая Ручка». Типичный островной юмор.

Смотался я на Сахалин ранней осенью. На пару дней смотался. Звучит? На пару дней… Конечно, не за свои бабки. Сахалинцы расщедрились. Юбилей там отмечали местного книжного издательства, которому я не чужой. В конце 80-х и поработал на острове, и книжечку выпустил. И теперь вот их щедротами приехал на юбилей. Гуляли так, как только сахалинцы умеют, – словно последний раз в жизни.

Друг Вовка пришел с очередной беременной женой. А та – с приятельницей, Галкой. В общем – Галка. Приятельница. Одна. И после всяческих застолий определили нас с ней на какую-то квартиру. Где мы всю ночь и прокувыркались. Хоть и выпили без меры, но сахалинская закуска – гребешки, крабы, икра – держали в тонусе. Тут даже такой пожилой хрен, как я, раздухарился. Пару раз даже с кровати упали. С Галкой. А та, хоть хрупкая на вид, с маленькой грудью и с попкой с арбузик, но вахту стояла как старый морской волк. Отец у нее стархмех на «Алдане». Может, в этом все дело. И еще все время подо мной изворачивалась, словно не веря, что я ее пригвоздил.

Часов в пять утра она все же притомилась и рванула домой – экзамен у нее был днем, чего-то такое по литературе. Филологиня она. А подробнее я не выяснял. Не до изящной словесности нам было.

А я только задремал, как звонок в дверь. Я даже сначала подумал, что снится. Потом подумал, что Галка чего-нибудь забыла. Лифчик там или колготки, мало ли… Открыл дверь, в трусах и с дурацкой ухмылкой на лице. Фиг там! Стоит мужик, помню, борода всклокоченная, видно, что тоже всю ночь квасил, и дико на меня смотрит. Сначала я опять подумал: Галкин хахаль, во, блин, влип. Стоило на Сахалин летать, чтоб получить по морде, можно было и в Москве на то же самое нарваться запросто.

А мужик оттолкнул меня в сторону и бросился кровать убирать. При этом матерно завывал: «У меня же через пятнадцать минут съемка!.. Ко мне же приезжает сам…» Ну и называет фамилию актера. Известного такого. Хриплым голосом поет всегда в шляпе. Съемка-то на квартире! Этот мужик квартиру использует по самым различным назначениям: и как бордель, и как студию, только успевай декорации менять! «Я же их, козлов, предупреждал… Ну, пи…сы, получат они у меня еще ключ!» И поименно перечислил их всех, то есть п…сов: и Вовку, и Колю Борисова, которого я ночью еле выгнал, так долго он краснобайствовал, что нам с Галкой все меньше времени на койку оставалось, сукин он сын!

Ну и я выкатился, тоже как распоследний сукин сын, в утренний и морозный Южно-Сахалинск. И тоже, представьте, без запасных носков! И ничего не соображая – спал-то всего с час. Ну и потрюхал куда-то, осматриваясь вокруг и в себе. Последний раз был я в Южном, дай Бог памяти, лет пятнадцать назад. Думаете, шибко тут все изменилось? Да ни фига подобного. Ларьков, конечно, добавилось. Маленькая лапка частного предпринимателя тщетно обшаривает проходящих. У тех, видать, с денежкой не густо.

Я купил баллон пива и стал искать пристанище. Все гостиницы размещались вокруг центральной привокзальной площади. Но повезло только в самой захудалой. В «Прибое» за 600 рублей в сутки мне предоставили четыре стены, койку, стул, стол и телевизор. Ну и класс! Я дернул пивка и благостно задремал. И снова в дверь забарабанили. Ну, думаю, неужели опять съемки? Ну, думаю, семь на восемь, да сколько же можно?!

А это Коля Борисов. А я опять в трусах. Он безмятежно-безмятежно, как только один и умеет во всем свете, молвил, в общем: «А мы тебя все внизу давно ждем». И удалился. А я стал собираться. Стал собираться, а сам думаю: сукины вы дети, да что же такое, раз в пятнадцать лет к вам выбрался, а ни поспать тебе толком, ни потрахаться, ни похмелиться. А когда вышел, увидел – Галка. Полегчало. Только смотрю, рядом – блондинка в серьезном теле. Коля глазки косит и шепчет на ухо: «Только брату ничего не рассказывай». А брат со мной работает, только в соседнем отделе. Ну и хватит о Сахалине. Пока хватит.

Президентская компания

Окурок-то я бросал в унитаз в Доме творчества в Переделкине. Потому как именно тут и оказался, когда меня жена выперла. А куда мне еще было деваться? К старушке-матери? Типа, пожалей сынка-мужичка без запасных носков? Пожалей… А ей уже 84. И жалеть кого-то в таком возрасте ей очень даже затруднительно. Ну, то есть сил жалеть осталось в аккурат только на себя. И на посторонних, хоть и родственников, запасов уже никаких. Тем более что родственник пьющий и курящий. Встречайте, мамаша!

Вот так я угодил в Переделкино. А тут – компания. Витька Боланэгро, Слава Марьянов да Валька Капитонов. Валька – президент какой-то поэтической академии. Но его, оказывается, тоже жена выперла. Не посмотрела, что президент. Дала пинка под зад его превосходительству – и весь протокол. И стоит президент жутко похмельный, и вся скорбь мира у него не в глазах, а, как и положено русскому человеку, – под глазами. И просит президент раздолбая Витьку Боланэгро отвезти его хоть куда-нибудь. Поскольку задолжал Валя за президентские апартаменты в Переделкине уже значительную сумму, вот его и отсюда поперли. Незавидная жизнь у президентов, ежели вдуматься!

Эпизоды

Я подошел к двери и услышал пронзительный глас скандала. Но глас был один. И принадлежал он, судя по всему, нужной мне чиновнице. Я, собственно, не прислушивался – она орала так, что и глухой бы расслышал. И из воплей ее я понял, что она скандалит с мужем по телефону. Что-то мне это не понравилось.

Предчувствия, как говорится, не обманули. Я вошел в кабинет, когда еще и от трубки, и от самой дамы валил пар. Немного за тридцать, миловидная блондинка смотрела на меня уже с яростью, еще не зная моего дела. А когда я слабо провякал:

– Видите ли, дело у меня нелепое. Но надеюсь с вашей помощью разрешить его. Я развелся…

Я поднял глаза на нее и понял: хрен мне тут, а не печать о разводе. Глазки у нее сузились от ненависти ко всем мужикам-сволочам, губки поджались, словно собирая за ними весь яд. И мне предложили предъявить еще одну справку. Я расхрабрился и спросил:

– А может, мне вообще паспорт потерять и завести новый, а? Милая девушка?

Милая девушка сквозь зубы процедила:

– Не поможет. В новом паспорте у вас все равно будет стоять печать о регистрации брака. Не сомневайтесь.

Я внимательно вгляделся во взор всех брошенных и униженных и не стал сомневаться. Ну и сволочи же вы, мужики, коли баб до такого состояния доводите, что они печать мне не ставят в паспорт, печать о разводе!

– Яковлеву пакет на вахте, – прогнусил женский голос в телефоне.

Я спустился на вахту в разгар скандала. Моя бывшая благоверная настаивала на том, чтобы здоровущий пластиковый пакет остался на вахте дожидаться меня. Вахтер настаивал, чтобы и она при пакете дожидалась меня. Благоверная вела себя неадекватно, отчего вахтер все больше подозревал в ней террористку, приволокшую в заведение как минимум килограмма три пластида. Увидев меня, благоверная бросилась к дверям. Вахтер раскорячился, не зная, хватать ли террористку, прятаться ли за стойку от возможного мощного взрыва. Я выскочил вслед за ней на улицу.