Текст книги "Купание в Красном Коне"

Автор книги: Александр Яковлев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 28 страниц)

– Мир вам, братья, – сухо сказал он.

– Мир и тебе, брат, – хором отозвались путешественники. – Садись, в тесноте, но доедем до Кизалова.

– Нет, братья, благодарю, я недавно оттуда, – отозвался Поссевин. – А вы, должно быть, и есть следственная комиссия из консистории?

– Верно, брат, – сказал священник постарше. – Это брат Марк, каноник ольмюцкий. А я – брат Симон, новый священник кизаловского прихода.

– Что ж, добро пожаловать в мирные края, братья.

– В мирные ли?

– В мирные, в мирные. Всего-то вам и осталось – сжечь бессмысленный труп.

– Не одобряет таких действий штатгальтер. Поощрять суеверия – дело худое.

– Наше главное дело, – наставительно молвил Поссевин, – привнесение покоя в души мирян. А уж каким образом – дело второе.

– И то верно. А как звать тебя, брат? Кого помянуть в молитве?

– Помяните брата Антония, Поссевина, – кратко ответил иезуит.

– Поссевина? – взволнованно переспросил каноник Марк. – Но…

– Езжайте, братья, с Богом, – сурово сказал иезуит, предостерегающе поднимая руку. – С Богом.

Коляска тронулась. Поссевин повернулся, посмотрел на березу, махнул рукой и пошел к карете.

4

Из депеши папского нунция Генриха фон Гонди:

«В городе Вердюне некой молодой девице 15 лет по имени Николь Авбри явилось привидение, которое выдавало себя за ее дедушку и требовало, чтобы она за упокой его души совершала молитвы и служила обедни. На глазах людей, стерегущих ее, она часто переносилась в какие-нибудь другие места. Не оставалось никакого сомнения, что все это делается злым духом. Но ее только с большим трудом могли убедить в этом. Епископ Лионский приказал совершить над ней заклинания и по окончании их представить отчет о ходе дела; заклинания продолжались более трех месяцев и совершенно исцелили бесноватую.

Несчастная вырывалась из рук 9 или даже 10 человек, которые при этом употребляли все силы, чтобы удержать ее; а в последний день целых 16 человек едва могли удержать ее. Когда она поднималась с земли, то становилась твердой, как столб, и в этом случае никакие усилия стерегущих не могли воспрепятствовать ей встать. Она говорила на многих языках, открывала сокровенные мысли, рассказывала о том, что совершалось в самых отдаленных местах и в тот самый момент, когда событие совершалось. Многим она истинно указывала на состояние их совести. В одно и то же время говорила она на три голоса и это при языке, высунутом на полфута.

Некоторое время заклинания производились в Вердюне, а потом епископ приказал перенести их в Лион. Здесь епископ для совершения заклинаний ставил бесноватую на возвышенном месте, которое было устроено в соборной церкви.

Стечение народа при этом было столь велико, что иногда насчитывалось 10, а то и 12 тысяч человек. Многие приезжали из других стран. Князья и другие великие лица, не имевшие возможности присутствовать лично, присылали от себя уполномоченных с тем, чтобы они потом пересказывали ход дела.

Я, как нунций Вашего Святейшества, счел необходимым присутствовать лично. Были здесь и послы от Парламента и от высшего парнасского учебного заведения.

В ходе дела демон, побуждаемый заклинаниями, представил так много доказательств истинности католической веры, действительности Евхаристии, как истинного таинства, и неверности кальвинизма, что кальвинисты, вместо того чтобы делать возражения против этих доказательств, в жару гнева совершенно растерялись. Еще когда заклинания совершались в Вердюне, в то время, когда бесноватую водили во храм Богоматери, кальвинисты посягали на самую жизнь ее заклинателей. В Лионе, где их большинство, они были еще ожесточеннее и несколько раз угрожали открытым восстанием. Они требовали от епископа и Магистрата, чтобы амвон, устроенный для заклинаний, был разрушен, а процедуры, обыкновенно совершаемые пред заклинаниями, прекращены.

Демон же был теперь горд, дразнил и поносил епископа. Кальвинисты потребовали от Магистрата, чтобы бесноватая для лучшего исследования дела была заключена в тюрьму. Но тут некий врач, по имени Карльер, был обличен в том, что однажды, когда больная лежала в конвульсиях, вбросил ей в рот какие-то порошки, которые она во время припадка продержала во рту и по окончании выплюнула, и которые оказались самым сильным ядом. Это обстоятельство заставило опять возобновить процессии и заклинания. Тогда кальвинисты огласили подложное предписание от г. фон Монтморенси, которым повелевалось прекратить заклинания и в котором вместе с этим делалось приказание королевским чиновникам привести в исполнение это предписание.

Демон торжествовал, но тут же открыл епископу подлог данного преступления и назвал всех лиц, участвовавших в обмане, и говорил, что благодаря слабости епископа, который более подчиняется людям, чем воле Божьей, он, демон, выигрывает время. При этом демон публично объявил, что вошел в девушку против своей воли, по повелению Божьему, с той целью, чтобы или обратить кальвинистов, или ожесточить их, и что для него очень тяжело таким образом говорить против себя самого.

Епископ счел нужным совершать процессии и заклинания два раза в день, для того чтобы таким образом возбудить в народе большее внимание к делу. Процесс начал совершаться с еще большей торжественностью, чем прежде. Демон чаще стал повторять, что срок его отдален. При этом указывал на причины: один раз епископ пред заклинаниями не исповедовался; в другой раз епископ при заклинаниях был не натощак; в третий – не все общество, не все судьи и другие королевские чиновники были в сборе. Говоря все это, демон изрыгал проклятия на церковь, на епископа, на духовенство и проклинал тот час, когда вселился он в тело девушки.

Наконец настал кризис. В тот полдень собрался весь город и епископ произнес последние заклинания. При этом свершилось много чудесного. Епископ хотел приблизить Святые Дары к устам бесноватой, демон схватил его за руку, девушка рванулась из рук 16 человек, которые ее держали, и подняла их над собой. После сильного сопротивления демон наконец вышел из нее. Она была спасена и прониклась чувством благодарности к милосердию Божию. Зазвучали все колокола, запели „Тебе Бога хвалим“. Это был общий праздник для христиан; целых девять дней совершались благодарственные процессии. Установлено было ежегодно, 6 февраля, совершать благодарственную литургию, а все происшествие записать в церкви на барельефе вокруг клироса.

Следует отметить, что принц Конде, по внушению некоторых из своей секты, призывал к себе девицу Авбри и каноника д’Эспинуа, который все время неотлучно присутствовал при заклинаниях. Принц допрашивал ту и другого порознь, употреблял угрозы, обещания и всевозможные меры, но не для того, чтобы открыть действительный обман, а с тою целию, чтобы во что бы то ни стало взнести на них обвинение в обмане. Он зашел даже так далеко, что предлагал канонику великую награду за то, чтобы тот согласился переменить свое вероисповедание. Но ничего не смог добиться от людей, которые так ясно, так непосредственно видели дела Божия милосердия и силу своей Церкви. Твердость каноника и наивная правдивость девицы доказывали только саму истинность факта, принцу неприятного. И в минуты нового припадка злобы он приказал арестовать девицу Авбри и заключить ее в одну из своих темниц, где она и находилась, пока наконец родители не обратились с жалобой на такую несправедливость к самому королю, вследствие чего она и была выпущена на свободу.

Отрадно отметить и то, что под влиянием всего произошедшего многие кальвинисты обратились к католической церкви…»

И так далее.

5

Истоки же этого «и так далее» заключалось вот в чем.

Мы сидели в нижнем буфете ЦДЛ с самым, наверное, работящим из современных литераторов, Сашей Торопцевым. Я пил пиво, а он – водку. Или наоборот?

Конечно наоборот. Поскольку именно я оказался чересчур говорливым.

– Представляешь, Саш, вычитал – Рима-то не было!

– Ты с этим полегче, – звонко щелкнул он по стеночке рюмки.

Вру. Никогда бы так Саша не сказал. Проклятый авторский произвол!

– Расскажи, – вместо этого деловито предложил он.

– Ни Рима, как такового, ни названия, ныне существующего, не было. Где находился настоящий Рим и как он назывался по-настоящему – почти никто не знает и не знал. Рим – одно из многих наименований таинственного и священного города. Будь здоров!.. – Я закусил черным хлебцем с лоснящейся селедочкой. – …Однажды проболтался о месте и имени града Валерий Страбон… Так тут же сгинул, умер загадочной смертью!

Саша в ответ изложил мне много интересного насчет средневековья. Саша ужас сколько знает.

– И вот какая у меня мысль, – прервал я его. – Пустить героя по средневековой Европе. Пусть прогуляется, Рим поищет. Куда он пропал-то?

– Ну и куда же, по-твоему? – заинтересованно спросил Саша.

– А, знаю… – Я закурил. – Силы тьмы обманули его… Заставили заниматься не тем… Сражением с вымышленным злом! С выдуманными демонами и бесноватыми, с ведьмами и колдунами! С виртуальным злом! – осенило меня. – Вот бы еще такого колдуна мне в супротивники к герою… И несчастную любовь, и костер инквизиции в конце… А?! Тот, другой герой, Людовик, вспоминает обо всем, стоя на костре… А хворост в костер подбрасывает его любимая, раскаявшаяся и изверившаяся во всем…

– Пиши роман. Идея хорошая, – одобрил Саша. – О Третьем Риме что-нибудь завернешь… Тема богатая.

Задумался я. Плеснул в рюмочку.

– Да… Пиши… Как писать-то? – Пошел я еще и на попятный. – Ведь если нынешним языком излагать – глупо. А тем, средневековым… И не знаю я его, и непонятно будет… Да и где героя взять? Как он там, в Европе, очутился? За каким его туда понесло?

– Да, – согласился Саша. – Просто так он там оказаться не мог. Нужны веские основания. А знаешь что… – с энтузиазмом начал было он.

Но в разговор внезапно влез Федор. Бесцеремонно влез. Что делать, мой герой таков. И потребовал продолжения. Очень уж его заинтересовала судьба Людовика и Мадлен. Сентиментален оказался, что никак не входило в мои первоначальные планы. Я заупрямился. Саша с уважением оглядел плечи Федора и сказал:

– Да дай ты ему… Продолжение дай. Не отстанет же. А я тебе пока расскажу о потерянном времени…

6

К намерению Федора посетить Виттенберг, этот «Рим еретиков», иезуит отнесся прохладно.

– Виттенберг? Убогий, бедный и грязный городишко, – презрительно сказал он. – Там все дороги, улицы и постоялые дворы полны нечистот. Люд варварский, ни в чем толка не знает, разве что в пиве. Да купечество… с доходом на три геллера. В общем, рынок без народа, город без горожан. Жизнь на грани цивилизации.

– Но я слышал о богатом собрании святых реликвий саксонского курфюрста Фридриха…

– Ох уж эти реликвии, – скривился Поссевин. – Прямо эпидемия какая-то. Теперь с Востока везут горы камней, собранных «на самой вершине Голгофы»; стога сена «из ясель, где родился Иисус»… Чего стоит одна «яма, в которой крепился Крест Господень»!

– Яма? – удивился Федор.

– То ли еще встретится! Я получил послание от Спалатина. Он осмотрел все виттенбергское собрание. Я специально себе пометил… Вот. Он пишет, что насчитал там пять тысяч пять священных предметов, среди которых: обугленная ветвь от горящего куста, в виде которого Бог явился Моисею; тридцать пять обломков Креста Христова; по меньшей мере двести вещей, некогда принадлежащих Богоматери; а также мумифицированный труп одного из невинных вифлеемских младенцев, зарезанных по приказу царя Ирода. Спалатин не поленился посчитать, что человек, обошедший виттенбергское собрание и прикоснувшийся к каждой святыне, получает освобождение от мук чистилища сроком на сто двадцать семь тысяч восемьсот лет!

– Придется обойти и прикоснуться, – сказал Федор.

– Ладно, со мной-то не хитри, – с улыбкой сказал Поссевин. – Небось, по следам безбожного Лютера пройти хочешь? Ваш государь-надежа, видать, не больно уверовал в расписанную мною картину могущества папы? А? Вот и засылает шпиона, так? Между нами?

Карета одолевала последние версты пути по земле австрийских Габсбургов. Впереди вставали баварские отроги Альп.

– Да ведь у вас, иезуитов, наушники, чай, и при нашем дворе имеются, – спокойно отвечал Федор. – И, стало быть, знаешь ты обо мне все, или почти все. В шпионах я не числюсь. Хоть и состою в Посольском приказе, да ведь это благодаря дядьке, пожалел сиротинушку, пристроил. Ну и способности к языкам, конечно, не помешали. Однако ж человек я простой. И направлен в Европу для расширения кругозора, да ради удовлетворения любопытства царя-батюшки.

– Простой, как же, – пробормотал Поссевин. – По крайней мере, давай до Аугсбурга доедем. Оттуда тебе проще будет решать, куда дальше.

– Зачем мне Аугсбург? – лениво проговорил Федор. – Нам ваши Фуггеры-богатеи ни к чему. От них-то нам ни гроша не перепадет. Я лучше пешим ходом, вдоль границы, через Дунай…

– Простой-то простой, а про Фуггеров наслышан, – усмехнулся Поссевин. – И откуда такие познания у сиротинушки со способностями к языкам?

– Интересовался, – пожал широкими плечами Федор. – Надо же представление какое-никакое иметь, куда направляешься. Мало ли…

– Вот именно, мало ли, – предостерег Поссевин. – Один идешь, а на дорогах крестьяне-то ой как шалят. Их «Башмак» вовсю по Германии разгуливает.

– Надо же, «Башмаком» свою дружину окрестили, – задумчиво сказал Федор. – У нас бы «Лапоть» был… Ну да мне все едино. Что с меня взять? – Он провел крепкой ладонью по короткой русой бороде. – Не купец я, не… поп какой-нибудь, папский каплун, просим прощения, торгующий индульгенциями. А правду говорят, много его святейшество хапнул, торгуя всего лишь бумажками?

Поссевин поиграл желваками, но опыт подсказал ему не затевать спор. Миновав пограничный пост, карета покатила по землям Баварии.

– Ладно, как найти меня, знаешь, – сказал Поссевин, когда карета остановилась у моста через безымянный приток, верстах в двадцати от Розенхейма. – Рекомендательные письма я тебе написал. Держи. Ступай с Богом.

Федор спрыгнул с подножки, карета покачнулась.

– И вам счастливо добраться, – сказал он, потягиваясь и разминая затекшие мышцы. – Непременно передам государю о заботе вашей.

– Вот-вот, передай. Да всю правду поведай о том, что узришь в землях немецких. Обо всех мелких княжествах, дури их и высокомерии, о нежелании понять, что только в единении…

Федор посмотрел укоризненно, и иезуит замолчал, захлопывая дверцу. Карета тронулась.

Серый день стоял над холмами. Сумрачное небо отражалось в неширокой речушке, поросшей по берегам тальником. От моста спускалась к кустарнику тропа и, петляя вдоль берега, исчезала в легкой дымке. Пахло гарью. Должно быть, в полях жгли стерню. А может быть, дымили руины разгромленного поместья…

Виттенберг действительно привлекал Федора. И прежде всего личностью и деяниями Лютера, доктора Мартинуса. Русский двор настороженно следил за Реформацией, за религиозными битвами в Европе, за противостоянием католической Церкви и народившегося лютеранства, поднимающего ужасающую волну крестьянского слепого и безжалостного бунта.

Сама природа в Европе в те годы сбивалась с толку. В феврале цвели вишни, а бабочки летали, как летом. В пасхальные недели обрушивались морозы. Гибли посевы, и к осени начинался мор. В Швабии, Баварии и Австрии свирепствовали эпидемии. Множились слухи о чудовищных несуразностях. Всюду жаловались на рождение уродов: шестипалых детей, телок о двух головах и ягнят без копыт. Над деревнями бились в воздухе между собою аисты; стаи галок налетали на стаи ворон. Пророки-перекрещенцы, бродившие по городам и селам, твердили, что близок вселенский переворот, после которого наступит тысячелетнее царство справедливости и братства…

Из представленного длинного списка детей дворянских и служивых государь тщательно выбирал нужного человека. Требования предъявлялись архисерьезные: наличие ума, образованности, способности к объективности суждений; преданность царю, вере и отечеству; неучастие в интригах; отсутствие влиятельных родственников; личное мужество, умение постоять за себя в трудной ситуации и так далее.

– Никому нельзя довериться, – мрачно посетовал государь, когда предстал пред ним Федор. – Тебе я тоже не доверяю. Но меньше, чем прочим. Иди, зри, запоминай. Что есть Европа? Что есть нынешнее католичество? Лютеране сильны ли? Кальвинисты? Крепок ли Рим? Много ли крови от него ждать? Что-то неладное там творится… Отчего так силен демонский дух оттуда? От посольских наших толку мало – они только при дворах и обитают. Послал бы я какого-нибудь попа, да ему вера наша глаза застит, то, чего и не было, увидит. То, чего и не слышал, расскажет… И не пора ли нам Третьим Римом быть? Поедешь с Поссевином. Он, слышь, прибыл нас католичеством прельщать. И поскольку надежды сей еще не потерял, помощь тебе окажет. Я же от тебя, в случае чего, отрекусь. Понял ли?

Из душных, пропитанных черным коварством царских покоев Федор вышел на свежий воздух двора и устремил взор свой на Запад, туда, где лежала, корчась в тяжелых судорогах, Европа.

7

Людовик Гофре вспоминал…

В оставшийся ему по наследству дом дяди он вступил жарким июньским утром. Пригороды Марселя плавились под палящим средиземноморским солнцем. Старая заспанная экономка Марта всплакнула, увидев перед собой юного господина, ставшего таким красавчиком. И впрямь, всем хорош выдался мэтр Гофре – высок, строен, с густыми длинными черными волосами. Прижавшись к его груди, она смахнула слезу и подняла голову.

– Ой, что же это у тебя… у вас, мой господин?

Длинная челка прикрывала два темных пятна на его лбу.

– Что? А… Так, ударился… Давно. Но ты не прижимайся ко мне, я весь в пыли. Распорядись-ка устроить мне купанье.

Марта суетливо бросилась в кухню греть воду, окликать слуг.

Людовик, оставив небогатые свои пожитки в гостиной, сразу отправился наверх. Деревянные ступени, отвыкшие от ног, недовольно скрипели. Людовик отнял руку от перил и посмотрел на ладонь, почерневшую от пыли. Он усмехнулся. Нет, Марту нельзя было упрекнуть в нерадивости. Просто и она, и слуги всегда боялись подниматься наверх, в покои хозяина. И уж ничем и ни за что не заманить их в кабинет старика, известного безбожника. Лишь щедрая плата за службу, а скорее за молчание, удерживала их от бегства из таинственного дома.

Однако же тяжелая дверь в дядин кабинет отворилась бесшумно. Дядя терпеть не мог, чтобы посторонние звуки отвлекали его от работы, и лично смазывал петли, не жалея гусиного жира. Людовик вспомнил, как яростно сбегал дядя вниз, свирепо размахивая каким-нибудь толстенным фолиантом, грозя обрушить его на голову или не в меру расшалившегося малыша, или разбившей графин неловкой кухарки…

В кабинете царили излюбленные дядей полумрак и тишина. Угрюмо взирали на пришельца глухие дверцы книжных шкафов, занимавших все пространство стен от пола до потолка. Неколебимо стоял на двух широких деревянных полозьях стол с широкой квадратной столешницей и объемистым ящиком под ней. Шесть секций широкого и высокого огромного окна тускло отливали свинцовыми кольцами наружной решетки. Окно от комнаты отделяла невысокая, по пояс, перегородка, за которой, под подоконником, располагалась простая деревянная скамья. Дверца в перегородке стояла гостеприимно распахнутой.

Людовик прошел за перегородку и облокотился о подоконник, выглядывая в окно. Открылся знакомый, хоть и забытый на время пейзаж – пологий спуск к ручью, за которым протянулись широкие, желтеющие пшеничным колосом поля, а далее темнела полоса леса. Посреди поля он разглядел две темные фигуры – одну побольше и другую совсем маленькую.

Людовик вернулся к столу, пустому, покрытому лишь слоем пыли. Палец невольно потянулся к серому пушистому покрову и вывел на нем фигуру – круг. От круга разбежались лучи. Верх увенчала корона. Людовик задумчиво уставился на рисунок. Солнце? Да, наверное, здесь все-таки темновато, надобно приказать побольше свечей, да окно протереть. Но вот корона… К чему бы эта корона?

Луч настоящего, яркого, живого солнца пробил пелену паутины на окне, отыскал крошечное отверстие и уперся прямо в корону. В глазах Людовика вспыхнуло ослепительное, обжигающее пламя, голова закружилась, стало душно. На нетвердых ногах он покинул кабинет, спотыкаясь спустился по лестнице, стремясь на воздух. Луч, словно тонким хлыстом, казалось, полосовал его сзади, прожигая затылок до самых пятен, темных пятен на лбу. Торопливо развязывая на горле воротник, он сбежал с крыльца и добрался до ручья. Ему представлялось, что именно здесь, в тени раскидистой ивы, среди тихого журчанья воды, станет ему легче. Но жжение в голове не пропадало, не отступало, продолжая гнать дальше. Ниже по ручью светлели в воде широкие плоские камни брода. Но Людовик перебрался на другой берег прямо по пояс в воде. Выбрался на противоположный склон и углубился в море колосьев, тревожно шепчущихся даже сейчас, в безветренную минуту. И чем дальше уходил он от дома, тем покойнее чувствовал себя. И вскоре во всем мире остался лишь этот шелест колосьев, синее безоблачное небо над головой и хоть палящее, но уже не злобное солнце.

Людовик остановился, раздвинул колосья и опустился на колени, погружаясь, как в воду, в колышущееся золото, а затем и лег, повернувшись на спину. И земля охватила его, окружила плодоносной порослью, убаюкала…

Он не спал. Но странные и пугающие видения преследовали его. То он видел себя в темной пещере посреди мерзких чудищ, прыгающих и кривляющихся вокруг гигантского костра… То представлялись ему белоснежные простыни, и среди них та, которую он искал всю жизнь. И она, желанная, тянет к нему страстью направляемые руки… То появлялся сидящий за столом дядя, склонившийся над толстой нераскрытой инкунабулой с двумя широкими блинтами на корешке…

Людовик очнулся от звука голосов.

– В такую засуху быть нам без урожая, – произнес старческий, хриплый баритон. – Когда уж это Бог пошлет дождь!

– Если ты так хочешь, я могу сотворить дождь, – отозвался детский тонкий голосок. – Я знаю секрет.

Собеседник ее помолчал, затем осторожно спросил:

– Кто же научил тебя этому секрету?

– Мама.

Голоса приближались. Людовик затаил дыхание. Теперь он различал шуршание колосьев под ногами идущих, треск кузнечиков и трель высоко парящего жаворонка.

– Но ведь ее сиятельство скончалась, когда ты была еще совсем малышкой, Мадлен, – ласково, но несколько настороженно проговорил тот же старческий голос.

– Да, дядя Жак. Но я все прекрасно помню. Даже помню, как мама просила, чтобы я никому не говорила об этом. И ты ведь тоже никому не расскажешь, хорошо?

– Ну конечно же нет, глупенькая Мадлен. Но как она научила тебя этому?

– Она водила меня к одному человеку. Мы с ним хорошо познакомились. Он делал и для мамы, и для меня все, что бы мы ни попросили. И теперь он является передо мной, как только я позову его, и выполняет мои просьбы.

– Но как же появляется дождь, маленькая проказница Мадлен?

– Для этого нужно немножечко воды.

Шум шагов проследовал мимо затаившегося Людовика в сторону ручья. Юноша привстал на коленях. Спиной к нему на берегу стояли старик в зеленом камзоле и широкой войлочной шляпе и девочка в голубом коротком платьице, из-под которого виднелись кружева белых панталончиков. Девочка склонила белокурую головку в соломенной шляпке над ручьем и что-то зашептала. Людовик ползком подобрался ближе. Но слов заклинания не разобрал. Девочка же выпрямилась. И уже громче сказала:

– Ну вот, дядя Жак. Теперь пошли домой.

– А где же дождь, маленькая плутовка Мадлен? – погрозил пальцем старик.

– Но ты же не хочешь промокнуть, дядя Жак? Вот и я не хочу. Дойдем до дома, дождь тебе и будет.

Две фигуры перебрались по камням на другой берег и скрылись среди деревьев, направляясь в сторону ограды соседнего поместья.

Людовик подождал, вновь устроившись на спине и глядя в синее небо. Вдалеке залаяла собака, скрипнули ворота. Прямо на лоб ему шлепнулась увесистая капля. И вскоре плотный ливень частым гребнем прошел по полю.

Основательно промокнув, пробираясь среди омытых колосьев, Людовик вышел к ручью и направился к дому. На крыльце появилась встревоженная Марта.

– Где же вы были, мой господин? Вы купались в ручье не раздеваясь? – всплеснула она руками.

– Кто живет в том поместье? – вместо ответа спросил он, указывая в сторону той ограды, за которой скрылись старик и девочка.

– О! Это поместье графа де Полюра, – ответила Марта. – Как ни странно, но его сиятельство не пренебрегал знакомством с вашим дядей и чуть ли не единственный приглашал его к себе, и не один час проводили они за беседой. Вам тоже следовало бы познакомиться с ним и подружиться. Говорят, что человек он хоть простой и небогатый, но влиятельный. К тому же, – понизила лукаво голос Марта, – у него две дочки на выданье – Люси и Элен.

– Но я только что видел совсем маленькую девочку, по имени Мадлен, – сказал Людовик.

– А, – махнула рукой Марта. – Это дочь от второй жены графа, умершей лет пять назад. И девчушке нет еще и десяти лет. Она со странностями. Ну да что вам до нее?

– Мадлен де Полюр, – пробормотал он, вспоминая название тех необыкновенных дождей, о которых он слышал в училище. – Ах да, авра леватиция.

– Что? – переспросила Марта.

– Да так, – махнул он рукой. – А вот искупаться все равно надо.

8

Безымянный приток порадовал пескарями. Обычными серебристыми, жадными до червя пескариками. Простой снастью, которой лавливал еще на Москве-реке, выудил Федор из немецкой воды десятка три бойких рыбешек, не затратив много времени.

Однако ж день клонился к вечеру. Переложив рыбу травой и завернув в три широких лопуха, Федор двинулся дальше вдоль берега, выискивая место для ночного костра. Туман уже вставал клубами над коричневатой водой. Обойдя березовую рощицу, светло вставшую на небольшом мыску, Федор разглядел огонек, мерцающий невдалеке. Не раздумывая, путник двинулся на костер, прихватив по дороге березовый ствол толщиной в руку и высотой в два человеческих роста. На лужайке, полого сбегающей от заросшего кустарником косогора к воде, у дымящегося от сырых прутьев костра сидели двое.

– Мир вам, честные путники, – проговорил Федор, бросая у огня бревно.

Один из двух, благообразный старец с длинными седыми волосами и волнистой белоснежной бородой, недвижно глядя в пустоту перед собой, безмятежно отозвался:

– Мир и тебе, добрый человек. Присаживайся к огню. Вечера нынче холодные, сырые.

И он протяжно, с надрывом закашлялся.

– Благодарствуйте, – сказал Федор, снимая котомку и оглядывая второго человека, болезненного вида юношу, зябко натягивающего на колени коротковатую ряску. При появлении незнакомца юноша лишь коротко кивнул, испуганно посмотрев на старца.

– Угостить вот нечем. Худой день выдался, – проговорил старец, переводя дух и также неподвижным взором глядя перед собой. – Думали в Крефельде разжиться, да видно прогневили Господа, совсем неладно получилось…

– Юноша вздрогнул и оглянулся.

– Мне что, я стар, слеп, и плоть моя мало просит, а вот Клаусу, поди, тяжко. Молод, кровь горяча, силы бурлят…

Федор скептически оглядел худосочного Клауса.

– Ничего, братья, – сказал он, разворачивая лопухи. – Зато меня Господь щедро нынче одарил. Сейчас запечем пескариков, знатно получится. Был бы горшок, ушицей бы побаловались.

Старец уверенно протянул руку с длинными изящными пальцами и положил ее на плечо юноши. Тот послушно полез в ранец, лежащий у ног, и достал закопченный котелок.

– Вот и ладно, – обрадовался Федор, беря котелок и поднимаясь, чтобы сходить за водой. – Горяченьким-то сполоснуть брюхо – самое разлюбезное дело при таком ночлеге…

Вскоре над костром уже булькала уха. Впрочем, кроме рыбы положить в похлебку было нечего. В округе, как выяснил Федор, лишним куском мало кто мог похвастать. Особенно дорого ценилась соль.

– Эх-хе-хе, – подкашливая, вздыхал старец Пфеффель, но сокрушаясь без особой горечи. – Времена темные, так что и мне, слепцу, не ущербно жить.

– А чем живете, хлеб-пропитание добываете? – поинтересовался Федор, снимая котелок с огня.

– Я строфы в рифму слагаю, людям к празднику увеселение устраиваю, – сказал Пфеффель. – А Клаус… Он богословом был, да у него, вишь… – он запнулся. – Вот и сегодня, в Крефельде, зашли на постоялый двор. И на наше счастье, у супруги хозяина, фрау Матильды, именины. Я ей такую ли оду зачитал. Хозяин растрогался, покормил нас завтраком и ночевать оставлял, не прося платы. А Клаус, чувствую, сам не свой. Вижу, говорит, господин Пфеффель, вижу и здесь. А сам трясется. Он как видит, так и трясется.

– Да что видит-то? – спросил Федор, доставая ложку из-за голенища добротного сапога.

– А это уж пусть он сам расскажет, поскольку кроме него никто не зрит того, – усмехнулся Пфеффель, также глядя перед собой и на ощупь отыскивая ложкой котелок, поднесенный Клаусом.

Федор поверх языков пламени пытливо поглядел на юношу.

– А что рассказывать-то, что? Коли не верит никто, что рассказывать? – вдруг горячо и горько заговорил Клаус, так что котелок ходуном заходил в его руках, а ложка слепца забренчала о стенки. – Ну, вижу. И видел. В том самом постоялом дворе видел я женщину. Образ светящийся. И что? Хозяин на смех взял палку и стал ударять по тому месту, куда я указывал. Но ничего не произошло. Никто ничего не увидел, а образ так и остался стоять на месте, молитвенно протягивая ко мне руки.

Голос юноши звонко разносился в тумане. Должно быть, испугавшись этих громких звуков в темнеющей тишине, Клаус смолк.

– И что тут рассказывать? – наконец добавил он.

– В общем, прогнал нас хозяин. Фрау Матильда испугалась духа, вот хозяин и осерчал, – докончил за Клауса старик. – И никто не захотел нас пускать. Не больно духовидцев-то жалуют. Хорошо, бока не намяли. И ведь не в первый раз с нами такая история. Примерно с месяц назад, в Вельсе, также зрел он нечто… Ну, видишь и ладно. Смолчи. Чего народ зря пугать? И так не сладко живет ныне человек, а ты его еще духами стращаешь…

– А живется, стало быть, не сладко? – спросил Федор, облизывая ложку и убирая за голенище. Затем он улегся на бок, подпер голову рукой и устремил взгляд в огонь.

– Да уж куда как сладко… Крестьянин один, а на него – папа, король, князь, рыцарь… и-и-и… да мало ли! Да и между собой никак не разберутся, – слепец махнул рукой.

– Отчего, как ты думаешь, появляются эти духи? – спросил Федор, обратившись к Клаусу.

Юноша вздрогнул, словно впервые заметив присутствие третьего у костра.

– Не знаю, – сказал он, поеживаясь, – но я вижу… Это правда.

И он вновь замолчал, уставившись в костер.

Влажная тьма полусферой накрывала скачущие, сияющие языки пламени и трех путников, волей случая сведенных воедино на земле немецкой.