Текст книги "Купание в Красном Коне"

Автор книги: Александр Яковлев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 28 страниц)

Макарушка

Я не делаю глупостей. Это попросту не входит в мои обязанности. И никто не вправе заставлять их меня делать. На этом я стою достаточно крепко даже после выпитого с Багровым. Выпитого по поводу появления у него четвертого наследника. У меня-то все девки. А у него парни. Чем он жутко гордится и поэтому обожает выпивать именно со мной. И вот теперь мы с назюзюкавшимся Багровым-самым старшим сидим в скверике у памятника героям сражения на Шипке. Сидим не потому, что ветераны боев на семейном фронте, а потому, что в метро нас не пускают. Вернее, Багрова не пускают. А я при нем.

Вечереет. Багров по-прежнему пьян. А поскольку добавить нечего, то хмельное состояние он от себя далеко не отпускает. Он пьет много и часто. Я пью мало. Много пить – глупо.

Глупо напившийся Багров привалился к моему плечу и бормочет мне прямо в ухо:

– Когда я служил в Германии, то попадал из «Макарушки»… прямо в глаз!.. кра-кла-дилу…

Вот до чего можно много и часто напиться. С пьяным спорить глупо. И я мягко, но настойчиво опровергаю:

– Что за хрень ты несешь? Послушал бы себя со стороны! Ну откуда, черт тебя дери, в Германии крокодилы?

Багров отваливается на спинку скамейки, смотрит оттуда изумленно выпученными глазами, аргументирует:

– Потому и нету! Я же и говорю… Когда я служил в Германии, то попадал из «макарушки» прямо в глаз… кра-кла-дилу!

Ну и что с ним спорить? И он, довольный обретенной истиной, засыпает. А я жду, пока он проспится до состояния вхождения в метро. Долго жду. Пока совсем не темнеет. И пока к нашей скамье у героев Шипки не подходят четверо. Трое мужиков молчаливых, а одна женщина, с громадным пистолетом в руках, – лаконичная:

– Ну-с, проверим благосостояние трудящихся. И без глупостей!

А я их отродясь не делал. Но только вот у Багрова в карманах ничего, пусто, как обычно то есть. И он безмятежно спит. И есть большая вероятность, что он проснется без ущерба для здоровья и благосостояния. Лишь на мгновение приоткрывает глаза, когда его обыскивают, видит перед собой черный ствол, тянется к нему, как дите к цацке, сладостно улыбается, бормочет, дубина такая: «Макарушка…» Вновь засыпает.

А мой бумажник, свидетель трезвой и благоразумной жизни, стремительно скрывается в метро. В сопровождении всех четверых. Их туда пускают!

Я вскакиваю со скамейки, едва не роняя Багрова на асфальт. Я выбегаю на проезжую часть, наконец торможу патрульную машину, жалуюсь, указываю след, негодую…

– Так это же не наш участок, – радостно говорит старшина, узнав, что нас оставили без копейки.

– Ах, не ваш, – наливаюсь я праведным гневом. – Да вы… Да я…

– Но, но, – суровеет старшина. – Без глупостей. Давно в обезьяннике не был?

Я возвращаюсь к Багрову, остервенело трясу его. Он дрожит спросонья, выстукивает зубами:

– Когда я служил в Германии…

– Очнись, придурок! – ору я. – Нас обчистили! Денег у нас с тобой нет даже на метро! Совсем нет!

Он мутными глазками смотрит на меня в большой задумчивости. И ему все становится ясно:

– Ну, правильно. Потому и нет. Ведь я же из «Макарушки»… попадал прямо в глаз… кра-кла-дилу!

О том, чего не было

Отмечать начали еще в конце декабря. Нечувствительно проследовали, покачиваясь, Новый год, старый Новый год, Рождество и 23-е, то бишь День защитника Отечества. Сознание приоткрылось миру где-то в районе 8 марта.

Сознание принадлежало старшему мотористу Жоре Бакинскому. Мир – всем остальным. Этот мир отчего-то постукивал колесами и куда-то беспрерывно перемещался. «Неужели в рейсе?!» – ужаснулся Жора.

Но пахло духами и цветами. «Обратно Новый год?» Время, повернувшееся вспять, оказало не шибко потрясающее воздействие на старшего механика, привыкшего к командам «Полный вперед!» и тут же – «Полный назад!».

Глаз хотел бы видеть отчетливей. Веки не позволяли. Разлеплялись они неторопливо и с трудом, как края разваривающихся пельменей. Мысль о еде сначала представилась некой абстракцией. Затем материализовалась в подкатывании кома к горлу. Ком отдавал шпротами.

Жора попытался помочь глазам руками – не смог. Руки были крепко прижаты к телу. Крепко, но чем-то мягким. Словно мешками с мануфактурой. Жора вспомнил, как однажды в трюме его зажало мешками с мукой. Дело было в Находке. Пароход готовился к рейсу на Корею.

Одному глазу все же постепенно удалось пробиться к действительности на вполне сносное расстояние. Действительность вместе с Жорой пребывала в метро. Глаз произвел панорамную рекогносцировку. Мешками, сжимавшими руки, оказались два мощных людских туловища по бокам. Жора сидел между ними, как сапог в трясине.

Жора нагнулся вперед, чтобы освободить конечности. Нагнулся не резко, дабы не расплескать внутреннее «я» на окружающих. Макушкой ткнулся во что-то тонкое, мягкое. Освободив руки с трудом, словно из рукавов тесного пиджака, Жора протер глаза.

Перед ним стояла девчушка. Лет шестнадцати. Тоненькая, светленькая, чистенькая, нежно пахнущая. С букетом каких-то желтеньких цветочков.

Жору заштормило. Подавая телом из стороны в сторону, как баржа при боковой качке, он попытался встать. Он очень хотел встать. Он вдруг вспомнил, что сегодня 8 марта. Он вдруг вспомнил, что в этот день надо женщин поздравлять и вообще – делать им приятное.

Не все окружающие разделяли его настрой. «Куда ты, черт пьяный!» – ругнулась соседка слева, на могучих коленях которой он оказался после первой решительной попытки встать. «Совсем все мозги пропил?!» – взвизгнули правые колени, на которых до Жоры мирно пребывал и торт.

«Ша, мужики! – добродушно увещевал соседок Жора. – Праздник же, вы чо?!» И усиленно усаживал на свое место упирающуюся девчушку. Жору кто-то хватал за руки. Руки отчего-то покрывал густой слой белого, одуряюще пахнущего ванилью крема. На потертый дерматин сиденья сыпались желтые лепестки…

Сидя в обезьяннике, Жора просил пить. Или, привалившись к исцарапанной стене, закрывал глаза и сразу же видел перед собой что-то тонкое, чистое, светлое…

То, чего у него в жизни никогда не было.

Изгой

До сих пор неодолимо стыдно: его поймали лифчиком. Обычным женским лифчиком, пусть и американского производства, ему-то от этого не легче, хоть и доказывал потом перед собратьями, что именно на эту деталь следует обратить внимание, это существенно, не отечественный был лифчик, нет, вот, убедитесь, даже запах остался, не наш, такой, очень завлекательный…

А ему не верят. Хоть и принюхиваются. Но если и верят, отворачиваются, не здороваются, игнорируют, смеются за спиной…

Ему бы укоротить собственное любопытство, ведь не раз советовали не лезть куда попало, а он сунулся, ткнулся носом в упругое тепло, обтянутое яркой тканью, да и запутался. А ведь давно известно: туда только сунься, обратно ой-ой как трудно выбраться. Не он первый. Не послушал, бедовый, не внял, пропадай бесталанная головушка.

Был словлен и был таков.

Но вначале даже повезло: был отпущен после тщательного рассмотрения. На предмет годности не подошел. Ни ростом, ни статью не вышел, ни солидностью.

И ему теперь, после такого позора, осталось только умереть. Кончины молит он у неба. Бросается на любой крючок. Да только ротик у малявки мал. Комара – и того лишь в три приема убирает…

А в голове поискаться?

Ну, достали. Со всех сторон только и слышишь: нет повести печальнее на свете! Ну, еще бы, конечно, на Западе всё лучше. Даже любовь. А ведь раздражает. Будто своих примеров в Отечестве нету. Молчите, завистники! Вы так не любили. И вряд ли сможете. Судите сами.

Представьте парочку. Ну, ровно голуби. Плевать, что жилище – землянка. И в браке ребята вот уже более тридцати лет. Это вам кот начхал? Да за одно это памятника заслуживают. Пусть и литературного. Повторяю: землянка, не пентхаус. Удобства, понятно, во дворе. Сквозит, однако, изо всех щелей. Мыши там, а то и блошки покусывают. Так лишний повод сблизиться – поискаться в головах.

И вот в этих самых условиях полного отсутствия удобств, что не делает партнеров сильно привлекательными, ни следа каких-либо коммунальных разборок не наблюдается. Посуда вдребезги не разлетается, скалка и прочая кухонная утварь в ход не пускается. Участковый об их существовании даже и не подозревает. Ну, то есть ни разу 02 никто из соседей не набирал. Всё мирно, благородно. И пожилые полюбовники по-прежнему желанны друг другу и готовы пойти на любое испытание ради проверки и укрепления чувств.

Дни и годы бегут безмятежно. Он снабжает семью продуктами питания, в основном морского происхождения. Морепродуктами то есть. Креветками там, крабами, икрой-севрюгой и прочими сельдями различных посолов. Браконьерит в общем. Но в меру, не наглеет и с рыбнадзором делится.

Она тоже при деле – прядет пряжу. Что-то там шьет, лейблы фирмовые клеит. Ну без лицензии, ну без налогов… А кто нынче без греха? В общем, самодостаточная и крепкая ячейка социального, так сказать, общества.

Естественно, возникают не только естественные потребности. Иной раз хочется чего-то и для души. Чаще таковые желания возникают у прекрасной половины ячейки. У дам-с то есть бывает такое. Ну, по весне там или в дни критические для того самого социального общества. Чего-то хочется, а кого – не знаешь. Но томит в душе и свербит в организме. А тут как раз благоверный с рыбалки пришел и прохлаждается. То бишь сидит рядышком на завалинке и влюбленных глаз с суженой не сводит. Вместо того, чтобы, скажем, по хозяйству там или в огороде употребить весь свой любовный пыл и страсть разыгравшихся гормонов.

Ну и хочется эдак, не без кокетства, понять – на что милый способен ради прекрасных глаз? Или только таращиться и годен? И стареющая девушка невинно предлагает воздыхателю ну, скажем… ну, я не знаю… ну, хотя бы вот… да хоть корыто обновить. Старое-то совсем прохудилось! Понятно, не в корыте дело. А в прочности чувств. Тем более что никаких таких сверхчеловеческих усилий от этого бездельника ни черта и не требуется. Потому как есть у него знакомая с большими связями. Он-то думал скрыть, что завел себе на стороне любушку. Но от любящего сердца женского нешто такое дело скроешь? Да и понятно, что это лишь временное увлечение. Истинное-то чувство здесь, вот что приятно и душевно памятно!

Посланный суженый, конечно, для блезиру ломается, но идет-таки к своей… знакомой. Ну, как говорится, свечку не держали. Но знакомая (а она там чего-то по ювелирному делу промышляла) дает им ссуду, беспроцентную, обратите внимание, на обзаведение новым корытом.

Но, вернувшись к своей прелестнице, добытчик корыт не встречает ожидаемого одобрения. Оно и понятно – он где-то налево шарахается, а ему любовь и ласку подавай. Накось выкуси! И в праведном гневе от него требуют исполнения уже другого желания. И правильно: проштрафился – уважь! Да и требуются от него, в общем-то, пустяки. Всего-навсего – избу. С милым, понятно, рай в шалаше. Но надо же и меру знать. Тридцать три года поживи в таких условиях, постой-ка в очереди на жилплощадь человеческую… Только истинное чувство на такое испытание готово. А тут как раз есть возможность прикупить по доступной цене хибарку неподалеку от центра.

Чего для милого дружка не сделаешь? Смахнув с бороды чешую, суженый обратно поперся к знакомой. Пропадал недели две, вернулся опухший и похмельный, но с баблом на кармане и сердечно соскучившийся по зазнобе.

Та, уже в кураже, дай-кось, думает, испрошу себе более приличного социального статуса. Так-то она, считай, из рабочих была. А тут, слышно, дворянское общество образовалось и есть возможность дворянство исхлопотать. Почти задарма. Ну, баксов за восемьсот или что-то в этом роде.

Дед тоже завелся. Хоть бы мордой упасть, абы вдариться всласть! Однова живем! Гуляй, старуха. И заодно уже, чтоб соседи совсем уж утерлись, прикупил неподалеку и поместьице, дабы в свободное время люба погуливалась на свежем воздухе, гордо именуя себя царицей. А почему бы и нет? Красиво жить не запретишь. Тем более после тридцати с лишком лет обитания в землянке.

И в общем, неизвестно, долго бы тянулась эта байда и как далеко бы зашли в своих подвигах и свершениях любящие сердца, ежели бы не та самая знакомая старика. То ли старый сплоховал на очередной свиданке, забыв принять виагру, то ли перебрал и наговорил лишнего, мол, сообщу о твоих доходах куда следует… Но только ювелирша включила счетчик. И все, что парочка успела приобрести, пошло с молотка. Так, одно корыто разбитое и осталось.

Однако ж в веках осталась легенда о влюбленных, о наших влюбленных, что вдвоем прошли огонь, воду и медные трубы, обогатились и разорились. Но не расстались!

А эти самые, про которых якобы нет повести печальнее, еще неизвестно, как бы повели себя, помести их в землянку хоть на неделю!

У, ссуда

Подъехал тут к Смирновой один деловой. Возьми да возьми, говорит, ссуду. Сейчас, говорит, всем дают ссуду. Одна ты сидишь, калоша. Чеши быстрей, пока ссуду дают. Во как подъехал. Года два как подъехал, валяется он на диване у Смирновой зачем-то.

А Смирнова и сама о ссуде-то подумывала. Поди, плохо? Пошла да взяла себе. Толстенькие такие пачечки денежек положила в сумочку да и пошла. Только бы одну пачечку, что потоньше, не прятала. А так бы вот взяла и зашла магазин. Где много чего разного можно купить. Только все не могут купить, а она, Смирнова, может. И так нарочно перед носом продавщицы пачечку-то и вымахнуть. А то, ишь, смотрит так нахально: мол, нечего тебе тут, Смирнова, ошиваться, ничего все равно не купишь. Ан нет! Могу. А только не куплю! И домой быстренько. Положить пачечки-то. Да аккуратно так, на полочку, под белье.

Одно Смирнову смущало. Отдавать ведь надо! А этот, деловой, свое зудит: иди да возьми. И не отдавай. Зачем отдавать-то, дурья башка?! Все равно отдавать-то нечем! Ты и не отдавай. Самой, что ли, не нужно, чем кому-то отдавать? Скажет тоже!

Второе Смирнову смущало. Этот самый деловой. Хоть и подъехал уже два года как, а только видно, и съехать может. Запросто. Вместе со ссудой. Так что пусть-ка сам берет. Нечего!

А деловой и говорит: баба ты непонятливая! Если я возьму и не отдам – посадят! А тебя не посадят. Скажем, беременная ты! Ловко? Беременных-то ить не сажают! Доперла, наконец, тупизна непроходимая?

Тут уж третье Смирнову смущает. Хм… Беременная… Оно так. Кругло выходит. И ссуда тебе. И… беременная. Очень как-то неплохо это все получается. Тут, скажем, кроватка дитячья, а здесь, аккурат над ней, чтоб удобней брать было, – полочка с пачечками ссудных денежек. Которые и отдавать не надо. Беременная ежели. И Смирнова с большим таким жизненным интересом на делового посмотрела.

Но тот только о ссуде переживал. Которую Смирнова никак не возьмет. Насчет же беременности даже очень сильно возражал. Что я вам, крайний? Вот делать нечего! Этой калоше и ссуда, и беременность, а мне что?! Шиш от алиментов? Нашли дурака! Нет, деушка, это пусть кто другой. А мне и ссуды достаточно. Так что не тяни время-то, чеши, пока не закрыто.

В общем, раздумья теперь у Смирновой невеселые. Чегой-то ссуды теперь можно только беременным, инвалидам там или прочим льготникам? А куда ж простому-то человеку, а? С его пустой полочкой? Что же это за ссуда за такая?!

ПОВЕСТИ

КУПАНИЕ В КРАСНОМ КОНЕ

Будете в Чернском районе, непременно доезжайте до Репно-Никольского, там бросайте машину (все равно дальше не проехать) и пешочком, вдоль Красного Коня. Нет, Петров-Водкин тут совершенно ни при чем. Речка это, речушка, махонькая, но вертлявая, понатянула на себя с берегов кустов-зарослей, не разглядишь. Лишь услышишь, журчит себе, в струи посмеивается. Так и чешет, изредка показываясь облакам, до самого Орлика.

Машину лучше оставить у бригадира Вити, он приглядит, мужик справный. Ежели не выпимши. А с вами он непременно остограмится – как гостя не приветить? Не по-нашему это. В общем, дня через два, как оклемаетесь, пока Витя дрыхнет в кухне прямо белым ликом на столе посреди яичной скорлупы (любит сырым свежим яичком закусить – не тревожьтесь, птичьим гриппом еще и не чихалось – были времена, было житьишко), тихохонько эдак и ступайте со двора. Не будите бравого бригадира (под камнем сим вкушает мир. – А. С. Пушкин), у вас же здоровья не хватит долее с ним дневать-вечерять.

Ну, стало быть, с Богом и ступайте, покинув асфальты, ведущие на Ефремов, да по сырой земле, по грунтовочке. Только не после дождя. Если после дождя, лучше бы вам воротиться к Вите. Потому как чернозем нипочем вас далеко не отпустит. Чернозем после дождя – гостеприимнее Вити. Так и закукуете посреди какой-нибудь мелкой на взгляд лужи с подслеповатой мелкой пеной белесой на поверхности. Или без сапог останетесь.

Как, вы и сапоги не взяли? Беда с этими городскими. Как же вы собираетесь разобраться в той загадочной истории, которая случилась на брегах достославного Коня более полувека назад? Нет, решительно без сапог нельзя. Говоришь этим городским, говоришь – а толку!

Городских же прежде всего что интересует? Поскольку они книг начитамшись, то перво-наперво лезут с расспросами: что за Конь, да почему Конь? Будто от того, что узнают они, в жизни их все и наладится. А ты бы лучше крышу в избе залатал – течет ведь решетом! Ну и что, что только на лето приезжаешь? А ты уважь дом, уважь, все дольше послужит, может, и внукам твоим достанется. И Бог даст, поумнее тебя они окажутся – не по полям будут шастать, ахая над цветочками, да не на берегу Коня с удочкой сиднем сиживать, а огород-сад обиходят, свою картошечку к столу вырастят…

Впрочем, и в самом деле, о Коне пора поведать. С трудом верится, что стояли вдоль Красного Коня, нынешней неприметной речушки, аж четыре сотни домов. Да и сам Красный Конь, дамбами перегороженный, ширился чередой прудов, рыба водилась – щука, карп, не говоря уж о мелочовке, красноперке, окуньках, карасях… Ну да в прошлом это, еще в довоенном прошлом. Какая война? Ну вы даете! Ах да… Конечно же – с немцем. Вторая которая. Вот.

И стояли тогда в боевом кавалерийском строю на высоком правом берегу не один Конь, а целых три: Большой Конь, просто Конь и Малый. Эдак перетекали три деревни одна в другую. Это нынче один Конь одинешенек оглядывает берега в обе стороны да зрит лишь руины на месте товарищей… Да и в Коне том, хоть и начтешь два десятка домов, но жилые лишь четыре. Да три дачникам принадлежат.

Вот в четырех обитаемых домах и хранится легенда о самом Коне, ежели вам так уж приспичило ее узнать. Вернее, хранит ее в основном баба Рая. Потому как баба Шура, еще в детстве угоремши, с разумом не в ладах, такое завернет, не приведи Господь. Как говорят в иных деревнях – не целый человек. А она еще раз в два года уезжает к сестре в Ефремов и там живет с сестриным мужем. Прямо при сестре и живет. А попробуй ей откажи? Хватает чего-нибудь острое или тяжелое… Ну да не о том речь. А скажем, семейство Маргеловых, что из Павла да Людки, так те только рецепт самогона хранят. Остальное им без надобности. Они, с самогоном тем, поживут-поживут в одной избе, спалят ее сдуру да спьяну, да и в другую избу переберутся. Благо их нежилых пока еще много.

Сынишка же их Юрка, хоть и шустрый мальчонка, а по малолетству об истории понятия сознательного не имеет. Да вот он, этот мальчонка, легок на помине. Тихохонько в дверь входит. Любит напускать на себя таинственность. И перво-наперво – к моей книжке.

– Ты чего читаешь?

– Да вот, иностранный язык учу. Нынче без него, говорят, никуда.

– Я тоже скоро буду учить в школе наглийский, – заявляет он. – А спорим, ты сегодня ночью чего-то не видел?

– Чего это я не видел? – удивляюсь я. – Я поздно лег.

Юрка нагибается к моему уху.

– Сегодня ночью, – шепчет он, оглядываясь по сторонам и сопя, так что щекотно становится в ухе, – на небе были онипланетяны.

– Кто?!

– Кто, кто, – передразнивает Юрка. – Они-пла-не-тя-ны. А ты и не видел… Только честно, не видел?

– Нет, – говорю я растерянно. – Где же ты их видел? Ну рассказывай.

– То-то, – торжествует Юрка. – Проспорил.

Я еще ничего не проспорил, но молчу, не перебиваю, знаю, с кем имею дело.

Юрка берет с подоконника любимую рулетку с пружиным механизмом, садится на табуретку, рассказывает:

– Ночью я ночевал у бабы Шуры. И никого не было. Вдруг меня как толкануло! Я – глядь в окошко, а там… Между облаков как бы луна… Светлая-светлая…

– Точно, – не выдерживаю я. – Луна была. Здорово светила. Видел.

– А будешь перебивать, – назидательно говорит Юрка, – ничего не узнаешь. Никогда.

Он вытягивает ленту из рулетки, затем нажимает пружину, и металлическая змейка стремительно втягивается обратно.

– Ладно-ладно. Продолжай, пожалуйста.

– Она ка-ча-лась.

– Как?!

– Вот так. Из стороны в сторону. Луна же не будет качаться…

– Ой, ну ты выдумываешь, – говорю я. – Это облака так быстро бежали.

– Да? Облака? Не веришь? – Юрка вскакивает с табурета. – И мамка видела. Она утром папке рассказывала.

– А папка, что же, не видел?

– Да они пили с дядей Женей, – отмахивается Юрка. – А мамка так даже напугалась.

Я думаю, чего бы еще спросить.

– А чего же ты ночевал у бабы Шуры, да еще и один?

Юрка молчит, забавляясь рулеткой. Потом откладывает ее в сторону и идет к двери. У самого порога он говорит, делая большие глаза:

– Так надо было. И никому. Тсс.

И исчезает за дверью.

Вот сами и судите, какой из него хранитель легенд?

Живущие же на особицу дед Василий с теткой Ниной в Коне считаются приезжими. Хотя и обитают здесь лет пятнадцать, но к хранению местных поверий не допущены – за невыслугой лет. А о дачниках, приезжающих сюда лишь в отпускное время, и разговору нет.

К вопросу о дачниках. Вон как раз детишки их гуляют.

Время послеполуденное, знойное. Непрестанно жужжат мухи, шалея от затянувшегося августовского тепла. Пищат стрижи. В гулком небе, высоко-высоко, так, что, кажется, оттуда видна вся земля, гудит невидимый самолет.

В ухоженном палисаднике дачи Крыловых, уже уехавших после летних отпусков в Москву, под тенистой сиренью, за вбитым в землю столом устроилась оставшаяся еще в деревне дачная детвора. Накрывают две девочки постарше, лет десяти. Светленькая Катерина, постарше и потоньше, распоряжается:

– Что же это у детей руки не мыты? Ну-ка марш из-за стола! С такими руками за еду! Даша, куда же ты смотришь? Ты же отец!

Даша темненькая, полная. Она часто простужается, и даже в этот жаркий день ее заставили надеть плотное платье с длинными рукавами и закрытым горлом. Отцом ей быть не нравится, и она частенько забывает о своей роли.

– Раз ты мать, значит, и мой им руки, – сердито отвечает она.

– Ну, все я должна делать! Все на мне! – возмущенно всплескивает руками Катерина.

У нее уже формируется девичья фигурка. Девочка знает об этом и носит обтягивающие майки и шорты. Даша посматривает на нее с грустью и завистью.

Из-за реки доносится мычание, фырканье и постукивание множества копыт по закаменевшей земле.

– Куда пошла, так твою разэтак! Дорогу забыла! – надсадно ревет на всю округу пастух Трусов, щелкая кнутовищем. Звуки разносятся далеко, отчетливо. – У, сучья дочь!

– Угается, – восхищенно-таинственно сообщает трехлетняя Настенка.

– Конечно, ругается, – рассудительно говорит Катерина. – Не слушаются коровки, вот он и ругается. Слушаться надо, вот и не будут ругаться.

Она уже минут десять тщательно вытирает стол. Время от времени запястьем поправляет якобы непослушные волосы, аккуратно собранные сзади в тугой пучок.

– Вот вы как сидите за столом? Извертелись все, изломались. А надо сложить руки и ждать спокойно, пока накроют.

Настенка послушно складывает на краю стола ладошки рядышком.

– А ты, Дрюня? Особого приглашения ждешь?

Белобрысый Андрюшка с дальнего конца деревни мрачно размышляет, недовольный девчачьим засильем. Затем все же кладет ладони.

– А у вас ружья нету, – говорит он басом. – Как же вы дачу охранять станете?

Старшим девочкам доверено заглядывать на участок Крыловых и проверять, цел ли замок на дверях избы.

– А зачем нам ружье? Если воры придут, мы такой крик поднимем, что все сбегутся. И тетя Нона, и баба Рая. А воры испугаются и убегут.

– Ага, испугаются, – презрительно говорит Андрюшка. – Вот мой дедушка – всех воров застреляет!

– Застреляет, – передразнивает Даша, ставя на стол игрушечные чашки. – Все бы вам, мужчинам, стрелять.

– Ну вот, все из-за вас! – плачущим голосом сообщает Катерина, опрокинув своей неутомимой тряпочкой вазочку с любовно подобранным букетом.

Настенка, широко раскрыв глаза, смотрит, как в луже на столе барахтается свалившийся с ветки жук с изумрудными крылышками.

Андрюшка, стряхивая капли воды с трусиков, выскакивает из-за стола.

– Да ну вас с вашим чаем, – возмущенно восклицает он. – Каждый день одно и то же. Я лучше к деду побегу. Он сегодня насос на колодец ставит.

– Ну и пожалуйста, – фыркают девочки.

Андрюшка сбегает по извилистой тропке к родничку на берегу речушки. И резко останавливается. Над водой склонился незнакомец. Весело фыркая, он плещет на плечи и грудь студеную воду. Но вот берет с берега полотенце и поднимает голову.

– Привет, – удивленно говорит незнакомец. – Ты чей такой одуванчик?

Андрюшка, насупившись, молчит.

– Вода тут у вас – просто сказка. Рыбы, наверное, пропасть? – спрашивает незнакомец, вытираясь. – Ну а грибы-то есть? Да ты чего такой неразговорчивый? Испугался, что ли?

– Я – зюкинский, – вдруг вполголоса говорит Андрюшка, бочком обходя родник. – И ничего я не испугался. А грибов нету.

И проскочив по камням неширокого брода, пулей летит вверх по косогору. Кто его знает, этого незнакомца, дачник это новый или… вор?!

– Куда прете, мать вашу! Вот же трава! Несет их… – привычным рефреном разносится рев пастуха. – У, идолы!

– Хорошо-то как, Господи! – бормочет незнакомец, провожая взглядом мелькающую в высоких травах светлую головку. – А грибов, стало быть, нету. Жаль… Н-да, сушь-то вон какая. Природа… Так ее разэтак!

Так или разэтак, но был это не кто иной, как Зоммер-младший. Пожаловал собственной персоной, чтобы разобраться вместе с нами в истории, до которой мы никак не доберемся.

Ну, так о Коне. Легенда эта… Да, забыл еще Цуркана. Этот угрюмый старый пастух живет на том, низком берегу Красного Коня, в крепком кирпичном доме, большим хозяйством живет. Со свиньями, овцами, пернатой живностью. Ведет хозяйство вместе с сестрой. Та… ну не то, чтобы дурочка. Но вся в себе. Целиком вся. Даже и не подходи с расспросами. Мол, как в Дупну пройти или показать, где сумрачный Копаев лес. И не взглянет, пройдет мимо, словно не человек перед ней, а колода бездушная. Однако… Однако давным-давно ее никто не видел. Жива ли вообще?

А потому вернемся к Красному Коню. Расскажу со слов бабы Раи. Саму ее слушать – ничего не разберешь. Хоть и Тульский край, но в этом Конном глухом углу какой-то свой язык, на посторонний слух – тарабарщина. Вместо «то» говорят они «ту». Вместо «наваришь» – «наворишь». Спросишь, скажем, ту же бабу Раю, чем она завтракала, да и услышишь в ответ: «Картошечки-ту наворишь, оно и так». «Наворишь»! Словно не свою картошку варила, а ворованную! Тьфу ты, что за язык!

Вы не верите? Хорошо. Послушайте сами бабу Раю. Да вот и она в сенях скребется, в полумраке своей жизни ручку от двери нашаривает. А чтобы разговорить ее, нальем-ка рюмочку. Вот тут у нас немного «Столичной» осталось… Да икоркой привезенной побалуем.

Баба Рая выпила, крякнула и сморщилась всем лицом. И сразу стало видно – старая уж она престарая, бабка наша деревенская, конная. Подцепила ржавой вилкой икринку, во рту склизкий шарик погоняла, на банку покосилась – много ли еще осталось. Да и заговорила:

– Была я, значит, жила на той неделе. У нас это вот шуровали. В среду участковый приезжал. Всех вызывали в Орлике в сельсовет, кто водкой торгует. Водку-ту суропют… На станции Скуратово на Троицу трое умерли от спирту. А в самогонку тоже добавляют табаку, кто продаеть и занимается этим делом. Ну зачем вот людей травить? А? Можно ли так делать? Сейчас водку-ту берешь, а она, пробка, кругом вертится и текеть. Нагнешь – она текеть. Обратно им отдают, прямо тут же. «Русская» особенно. Ну неприятная она. То ли цетон добавлют… За это судить надо. Организьм-то, он портится. А наш брат дарьем рад обопиться. У меня тоже сын погибает от водки… Ой-ой-ой, – заголосила она, обхватив голову. Но тут же резко оборвала себя: – А сейчас каких-таких тикеток нету. А пить страшно противно.

Еще икринку подхватила, посмаковала.

А все тут у нас старое. И вилки, и дом наш, и бабка, и деревня. И земля сама. Всё старое-перестарое. Но ничего испокон веку не меняется.

– Вот говорили: пенсия, пенсия… За май-то и добавили всего-ничего, кому две, кому три тыщи. Пошли там женщины в райисполком к Медведеву этому. А как же, если они на одной пенсии живут? Ведь купить молочка-то, съесть охота старому человеку. Ну? Яичко купить, ежели она курочку не держит, мясца купить. А что ей эти двести тысяч? А он сказал: за кого голосовали, тот пусть вам и пенсию плотит. Вот что. Вопрос какой. А себе он построил двухетажный дом. И квартира казенная у Черни. Им можно. Если партия пройдет, то тут много шуровать будут. Как раньше кулачили, отымали… Хоть бы Замера этого вспомнить. Тоже – в Москве жил, в больших людях… А где успокоился? То-то. Хотя я-ту в двадцать седьмом родилась, тогда, может, коммунистов не было…

Тут опять упоминается имя Зоммера. Естественно, Зоммера, а никакого ни Замера. Она бы еще сказала Землемера. Или Холстомера. Вечно все путает, старая. Ну как из ее уст легенду слушать? Да ни черта не поймете! А если ей еще и вторую рюмку налить, то такое понесет… Да вот хоть сейчас и проверим. Наливаем по второй, пока бабка Рая косит в угол, на свертки и пакеты, ожидая городских подарков. А потом говорит тост:

– Ну, чтобы было хорошо после выборов. Я всегда езжу голосую. Только не знаю, за кого голосовать. Тут везде висят – за Ельцина. Только за яво. А больше ни за кого. Зимой-ту были выбора – я за партию голосовала. За партию – и ладно. А какая она… Подошла… Говорят: за кого? Я грю: за партию. Ну и дали бюллетень… А кого за кого… Я и опустила… А то говорят: если Ельцин останется, то будет гражданская война, а все боятся… Ну ведь сейчас хоть бы все дорого, никто не говорит. Кто работает, тот и пьеть, и есть. А вот етих, кто не работает, надо к месту прибрать. Заставить работать их. Вон Лидкин Колька… припоминаете? Сидит. Раза три его сюда привозили, да суд все не состаивался. Это – что за угон машины. А сейчас перевели его из Тулы. Хлопотала она, Лида, мать-от, чтобы не сидел, а работал на воле. Он уж восемь месяцев отсидел за угон машины. И что ему надо было? Зачем? Женилси, ребенок народилси. Ребенка-ту накрестили, а тебе взял домовой да понес. И теперь взяли с товарищами… Только друзья-ту по воле ходят, а он-ту сидить…