Текст книги "Купание в Красном Коне"

Автор книги: Александр Яковлев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 28 страниц)

В низенькой горнице мы устроились под божницей. Осмотрели заваленный объедками стол, чугунного литья кровать с горой подушек и лоскутными стегаными одеялами, большую потемневшую печь.

Бабка в это время выставляла на стол миску с творогом, тарелку с солеными хариусами да ржаные ковриги плотного домашнего хлеба.

– Ловить-то на кораблик надо, – наставляла она. – Так и быть, дам. Есть один в запасе.

Мы набросились на угощение, изредка вежливо что-то вопрошая. Старушка охотно отвечала:

– Нет, тут я живу одна. На всю Усть-Лыпью. На все двенадцать дворов. Дед мой третьим годом потонул. А этот, – она махнула рукой в сторону луга, – так, пригласила пока… Да что-то он затаистый… А что меня снабжать? Коровы есть, лошадь есть, рожь сею, картошку сажаю. В реке рыба не перевелась, а в лесу – дичь да пушнина… Так, дочка иногда из района подошлет чаю-сахару с оказией…

В общем, владетельница Усть-Лыпьи жила в полном согласии с Тайгой.

– Нет, курева не держу, – наставительно продолжала она. – И дед некурящий… Чего мне прислать? Да многие так-то обещали… Лишь девушка одна прислала кофту по зиме, – расчувствовалась старушка. – А так… Ну будет желание – прыскалки такие, от клопов. Развелись что-то, житья нет…

В дорогу бабка дала нам кулек творогу, кило песку и две ковриги. Каемся, тайком от бабки напихали в карманы штормовок еще и картошки из стоящей у избы бочки. Тайга все видела.

Бабка вышла на крыльцо. Мы с невинными рожами прощально помахали ей.

– А корень-то золотой еще рано копать, – ворчливо сообщила она нам вслед.

* * *

На бабкиных харчах мы с легкостью одолели еще километров двадцать до очередного широкого разлива реки.

К вечеру высадились на берег, разбили палатку и с нетерпением принялись снаряжать кораблик. Тайга смотрела, посмеиваясь.

Мудреное народное изобретение представляло собой плоскую широкую дощечку с профилем лодочки и с деревянным бруском-противовесом на двух изогнутых металлических прутьях.

Отмотав по берегу метров пятьдесят лески и навязав на нее поводки с наживкой из мух, червей и мотыльков, мы спустили снаряженный кораблик на воду. Подергивая за леску, стали выводить против течения. Вскоре, описав дугу, кораблик встал, покачиваясь на быстрой вечерней воде, застыл у противоположного берега, перегородив реку поводками. По-нашему мнению, рыбе просто некуда было деваться. И мы уже переживали, куда станем девать обильную добычу. Накоптим – решили. Или навялим. Мало ли.

Прошел час. Лес на том берегу виднелся уже только темной стеной. Над всей рекой стоял плеск играющей рыбы, круги накладывались друг на друга как под крупным дождем. И лишь наживка на поводках нашего кораблика рыбу нисколько не привлекала.

Но мы не отчаивались. Мы решили оставить кораблик на всю ночь. А пока попробовать ловить удочками. Течение здесь чуть успокоилось по сравнению с верховьями. И нам улыбнулась-таки удача. Правда, совсем маленькая. Непуганые мальки хариуса, размером с мизинец, одурело хватали наживку. За полчаса мы натаскали их штук шестьдесят.

Кораблик же невозмутимо, наплевав на быстрое течение, продолжал стоять на одном месте. Но на этом его достоинства и заканчивались.

И мы вернулись к костру. Посолив, завернули мальков в фольгу и положили на угли.

Через полчаса от выданной бабкой провизии остался лишь сахарный песок. Поджаренных на углях рыбешек схрумкали незаметно, как семечки. Песок щедро бросали в кипяток, добавляли мяту и пили, пили, пили, то и дело бегая с котелком к реке, заодно проверяя кораблик.

А ночью снились и чудились темные избы, парное молоко, серебристый плеск хариусов, чутко устремленные вперед уши и глаза серой лаечки; и говорила бабка что-то древнее, пророческое, да совсем непонятное, на чужом нам языке.

Но спалось крепко и радостно.

* * *

Утром, пройдя километров пять, мы подверглись обструкции. Вдоль берега бежала лопоухая приземистая собачонка и радостно брехала в нашу сторону. Берега устилали вплотную лежащие стволы сосен. А это означало, что где-то недалеко трудились поселенцы-лесозаготовители. И получался такой вот любопытный расклад. Либо километров тридцать сплавляться нам по реке, то есть еще пару дней не есть толком и не курить, тихо стервенея друга на друга; либо высадиться тут же, и на машине лесозаготовителей добраться до ближайшего поселка, где начиналась цивилизация с ее автобусами, поездами и прочими, более шустрыми средствами передвижения.

– Давай решать…

– Да чего тут решать-то!

И мы направились к берегу. Вытащив на берег плот и отвязав рюкзаки, двинулись на послышавшиеся голоса.

Человек десять черных мужиков стояли на берегу, наблюдая, как один увлеченно забрасывает леску. У противоположного берега маячил кораблик. При этом мужики… курили!

Таежная валюта – крючки и леса – быстро сделали свое дело. Скоро мы уже сидели в вагончике-столовой поселенцев. На столе в мисках дымилась уха из хариусов. Может быть, из тех самых, нами не выловленных… Э-эх… Зато в карманах у нас лежало по пачке «Примы». Пусть моршанской, но самой настоящей.

После ужина мы устроились в спальном вагончике, а поселенцы заваривали чифир, и кто-то бренькал на разбитой гитаре, а вдалеке уже слышался натужный рев лесовоза…

Машина привычным рыком уже сорвалась с места, мы привычно вцепились в передний борт, когда вслед нам заорали:

– Эй, а от комаров-то, от комаров ничего нет?

– Стой! – застучали мы по крыше кабины.

В протянутые к нам ладони полетели флаконы и тюбики.

Мы даже успели закурить. Лесовоз летел в сумерки. Назад улетали искры от сигарет. Приближалась влажная теплая ночь.

* * *

Автобус из поселка в Красновишерск ходил раз в сутки. Толпа ожидающих угрюмо мокла под привычным августовским дождем. Все билеты давно раскупили. У нас оставалась лишь надежда уговорить водителя. Надежда выглядела вполне реальной. И вообще после двух недель пребывания в тайге жизнь посреди цивилизации казалась сплошным беззаботным отпуском.

Водитель, широколицый, неторопливый в движениях парень, вытирая руки ветошью, внимательно слушал капитана в милицейской форме.

– Вот этого обязательно посади. Освободился, – говорил капитан, подталкивая к дверям автобуса высокого пожилого мужчину с унылым лицом, в черной робе и с небольшим фибровым чемоданчиком. – Понял?

– Будь сделано, товарищ капитан, – отвечал водитель. И тут же вызверялся на нас: – Куда прете? Нет же мест, видите?! Что, я из-за вас автобус буду гробить по такой дороге? И не просите. Ждите до завтра…

Двери цивилизации сомкнулись перед нашими носами. Прочные двери. Лбами бить не хотелось. Оставалось идти на перекресток и ловить попутку.

Мы медленно брели по широкой улице, образованной избами с одной стороны и колючей проволокой – с другой. Несколько заключенных копали траншею поперек дороги. Высокий охранник в плащ-палатке рассеянно наблюдал за ними, прислушиваясь к глухим ударам капели по капюшону. На стволе начищенного автомата, не растекаясь, застывала морось…

Вскоре нас подобрал бензовоз, в кабину которого мы с трудом, под ворчание шофера, втиснули себя и свои рюкзаки. И бензовоз, подскакивая, помчался все по той же вечно разбитой дороге…

А потом были еще машины, автобусы и поезда, и след наш затерялся в огромном городе.

Тайга так и не поняла, за какой-такой надобностью мы к Ней пожаловали. Да мы и сами тогда не знали. Сейчас я думаю – затем, чтобы поклониться. Зачем же еще?

ДУЭЛЯНТ

Теперь, когда ситуация полностью определилась, то есть стала почти отчаянной, мой друг, принципиально хватив лишний стакан, любит пристукнуть кулаком по столу и прокричать всем, жалеющим его:

– Я требую сатисфакции!

Ума не приложу, где он откопал это слово. Откопал недавно и, судя по всему, крепко к нему привязался. Оно стало для него, кажется, дороже жены, друга и родственников, дороже всех тех, кто пытался удержать его от окончательного срыва, до которого, думалось всем, рукой подать. Ведь он становился все менее управляемым и более нервным.

Полчаса назад он наблюдал, как я выписываю строки даме моего сердца. Вдруг хватил кулаком по столу, но вместо ожидаемого и, в общем-то, привычного возгласа я услыхал:

– Я тебя сейчас убью. Как можно писать, да еще женщине, когда на кончике пера болтается волосок!

В этом – весь он.

– Почему ты решил, что я пишу женщине? – поинтересовался я, вытирая перо (я люблю писать письма перьями), к которому действительно прилепилась какая-то дрянь.

– Достаточно посмотреть на твою мечтательную рожу, – сказал он.

И тогда мне пришло в голову рассмотреть моего приятеля во всех подробностях, включая исторические, рассмотреть внимательно. Вдруг действительно убьет? Предположим. Я вообще привык верить ему на слово, а тут еще такое его состояние… Так вот. Тогда он будет последним, кого я увижу на этом свете. И мой интерес понять совсем не трудно.

Детство, юность и прочее

Хмельной напиток под названием «кровь», которым, не задумываясь и не разбавляя, потчуют нас предки, как известно, имеет массу таинственных особенностей, предугадать проявление которых нам, смертным, не под силу. Может быть, пока. Наша неунывающая наука не оставляет нас многочисленными радужными надеждами на открытие всех тайн. Как существующих, так и не. И было бы занятно послушать ее объяснение, почему создается целая теория, когда нужно совершить какое-нибудь пустяковое действо, например, гвоздь вбить. И почему, опять же, например, детей «заводят» без особых о том мудрствований?

О детских и юношеских годах моего друга я рассказываю со слов его самого, комментируя их, за что он, надеюсь, простит меня, отправляя в свет иной.

Армянскую кровь отдала ему мать. Отец был представлен Татарией. Брак его родителей был расторгнут, когда мой друг получал самое начальное образование. И потому в детских его воспоминаниях жизнь запечатлелась не очень шумными скандалами по поводу пристрастий отца к хмельному.

Много позже, встречаясь с отцом для передачи тому некоторой суммы, мой друг относился к нему довольно равнодушно, усматривая свой долг, если таковой и был, лишь в посильной материальной поддержке. Теперь же, в связи с недавними событиями, образ отца вызывает у моего друга все более обостряющийся интерес. Он потихоньку, словно прозревая, начинает видеть в нем не просто человека, который когда-то бросил сына, но тихого, безобидного, слабого здоровьем пьяницу с неудавшейся жизнью. То есть такого человека, каких немало было у нас перед глазами до недавнего времени. Сейчас они на улицах попадаются значительно реже. Неужели перевелись? Размышляя над их судьбой, мой друг склонен скорее к жалости, чем к осуждению.

– Ну хорошо, – говорит он. – У тех, кто помоложе, было время и попить, есть время и подумать. Но как быть тем, кто всю жизнь прикладывался, на судьбу особо не оглядываясь? В шестьдесят с лишком лет понять, что жил не так? А раньше – так?

По прихоти судьбы отчим моего друга тоже оказался по национальности татарином. В чем тут дело? В женском ли пристрастии или же в каких-либо особых качествах татарских мужчин? Бог весть. Но только и отчим не отказывал себе в удовольствии побеседовать с приятелями за чаркой-другой. Неужели судьба? Впрочем, женщины знают и то, как бороться с судьбой. Во всяком случае, им так иногда кажется. Просто нужны радикальные меры. И они были приняты. Новый муж после недолгого сопротивления был увезен далеко на Север, где рубли длинны, как полярная ночь.

А мой, тогда юный, друг был оставлен на попечение казенного заведения, то бишь интерната.

Нет сомнения, что каждая кровь имеет свой язык. Иногда эти языки близки, но иногда… В этом смысле мой друг оказался безъязыким: он не знал ни армянского, ни татарского. Русский же язык, на котором он вынужден был говорить, живя с рождения в столице великой страны, не подкреплялся кровью, а потому не давался и грамматически. Он был плохим учеником, если принять школьное определение.

Таким образом, судьба, ограничивая пространство детства вокруг моего друга, оставляла ему только то, что он мог сохранить лишь в себе, – одиночество. Нельзя сказать, чтобы он был рад одиночеству или не рад. Просто другого состояния он не знал. Одиночество давало пищу воображению, воображение рождало тайны, которые наполняли пустоту реальности. И одиночество же словно очаровало какую-то часть его души, оставляя ее не тронутой никем на протяжении многих последующих лет.

Вы спросите, а как же коллектив интерната, педагоги? И неужели воспитанник не был никуда «вовлечен»? Был. Он был «вовлечен» в духовой оркестр интерната; в оркестр, который бойко, хоть и не всегда музыкально, выдавал нехитрый свой репертуар по праздничным дням, на субботниках, демонстрациях и тому подобном. Мой друг дудел там на кларнете. Дудел плохо. Мундштук кларнета почти всегда был забит хлебными крошками. Хлебом после посещения столовой набивались все карманы воспитанников.

Он не знал книг, за исключением учебников, открываемых редко и без большой охоты. Художественные же тексты, великие и малые, оставляли его равнодушным, как, скажем, вывески магазинов, мимо которых он проходил, не имея в кармане денег. Правда, впоследствии он любил слушать, когда читали вслух, но по-прежнему не улавливая смысла, а любуясь рисунком ткани образов и непонятных слов.

Но даже такая душа, принявшая и полюбившая одиночество, все ждет отклика из мира реального. Хотя бы потому, что он, несмотря ни на что, существует.

Откликнулся, хотя это слово здесь и не совсем уместно, мир неживой, такой же безъязыкий, как и мой друг, – мир электрических схем, деталей, конструкций. Они были здорово похожи – мой друг и все эти нелепые лампочки и мудреные железяки, непонятно зачем вдруг обрушившиеся на мир наш. Но когда соединенные интуитивно в закономерную и магическую для них цепочку, все эти бездушные, наверно, детальки вдруг доносили чей-то голос, мой друг был искренне и свято уверен, что голос этот многие тысячи лет носился над миром и лишь сейчас смог очутиться с живущими здесь… Кларнет он отставил, поскольку был теперь «вовлечен» добровольно.

Невинное и таинственное занятие его требовало денег. И тогда ему открылась еще одна небольшая истина этого мира: даже не имеющий возможности зарабатывать не лишен возможности экономить.

Источников экономии было немного. Трамвай, на котором мой друг добирался из интерната в Сокольниках до метро. Тетка, живущая на другом конце Москвы, и к которой он, собственно, и добирался из интерната по выходным. Тетка работала официанткой в одном из многочисленных столичных кафе, всю свою безмужнюю, но с дочерью, жизнь, что называется, «крутилась». Ее трехкомнатная квартира служила образцом известного набора жизненных благ: хрусталя, мебели, дорогих изданий и собачек. Здесь мой друг получал отведенную ему порцию угощений, ласки и денег. Именно последний пункт этой программы и составлял, откровенно говоря, одну из целей визита его из Сокольников. К прочим пунктам он был, слава богу, по-мужски равнодушен.

Впрочем… Впрочем, среди уже перечисленного набора жизненных благ в этой же самой квартире в крохотной комнатушке доживал Дед. О нем чуть подробнее.

Это был основатель многочисленного ныне и процветающего клана родственников моего друга. Никто не знал, сколько ему лет. Паспорт врал немилосердно. Паспорт Дед получал, уже будучи в летах, и значащаяся в документах цифра не соответствовала действительности. По его же словам, а человек это был оптимизма неиссякаемого, выходило ему лет восемьдесят-восемьдесят пять, но уж никак не более девяноста. Москву он «основал» для своих родственников, явившись с родных предгорий во времена нэпа весьма предприимчивым молодым человеком. В любой профессии – а переменил он их множество – он находил ту струну, которая звучала наиболее полно, если к ней прикасался человек поистине творческий. Другое дело, что не всегда его способности оценивались временем и людьми, считавшими, что они управляют временем. Так, работая на одной из строек подносчиком кирпича, когда столица бурно разрасталась и требовала уйму сил и энергии от создававших ее, он изобрел хитроумную лебедку, дающую ну просто какую-то баснословную экономию! Но глас его затерялся в бумагах, которых даже эхо избегает… А кто знает, кто знает, вдруг да вечная наша жилищная проблема, а может, и не только она, имела бы вид сейчас довольно жалкий, окажись слух у времени чуть потоньше… Ах да что там! Ну и как это сплошь и рядом у нас случается, способности, не получившие, так сказать, общественного одобрения, были развернуты в сторону частного предпринимательства. Широко известные прежде разноцветные леденцы были брошены Дедом в атаку на карман обывателя. Дед сам производил и разносил в лотке свой бойкий товар. В результате был куплен небольшой крепкий домик на окраине, уступивший затем место многоэтажной коробке, в которой и доживал теперь Дед дни свои. Доживал, настолько окруженный заботой дочери, то есть тетки моего друга, что не имел возможности проявить хоть малую инициативу. Инициатива считалась капризом старого и пресекалась на корню. Правда, раз в год, поднакопив для этого силенок, Дед громко произносил свое «Я» и уезжал к одной из своих приятельниц по старым добрым временам. Дед называл это «проветриться», дочь его причитала, но вызывалось такси, с Деда снимали шляпу, Дед победоносно водружался на заднее сиденье, Деду подавалась шляпа прямо на макушку, хлопала дверца… Супругу свою он похоронил еще до войны.

Дед сразу угадал технические способности внука. Угадал не без внутреннего удовлетворения, напомнившего ему деяния его молодости. Надо сказать, что беседы их доставляли истинное удовольствие и старому и малому и проходили не без экономических последствий для последнего. И следовательно, голоса, одиноко витающие в эфире, могли рассчитывать на появление среди живущих.

Так рос мой друг среди оживавших под его руками железок, среди редких и наставительных теткиных ласк и под непроизносимым благословением Деда.

В старших классах жизнь моего друга существенно не изменилась. Лишь страсть его распространилась уже на все железки без исключения. Телевизоры, приемники и холодильники, казалось, сами указывали ему причины и места неполадок, стоило ему коснуться их рукой.

В эти «трудные» юношеские годы ему счастливо удалось избежать «дурных» влияний и мучений первой любви. Но он приобрел приятеля – неуклюжего толстого парня, мишень вечных насмешек в классе. Мой друг вступился за него – по привычке брать под свою опеку всех, кто пока не говорит своим языком. А поскольку кровь его была горяча, а на слова он попусту не тратился, не доверяя им, насмешки над новым приятелем быстро прекратились. Он и составил моему другу компанию в возне с железками. То ли от нечего делать, то ли из солидарности.

Так прошли «школьные годы чудесные», не нанеся ощутимых педагогических ударов по личности моего друга.

Лихорадочные попытки тетки вбить в голову племянника с помощью репетиторов в предэкзаменационный период те премудрости, которые он миновал за годы обучения в школе, успеха не имели. В институт он не поступил и, особо не горюя, отправился в армию. На вокзале его провожали тетка и школьный приятель, от «священного долга» уклонившийся по причине многочисленных хворей.

Армия, институт

Для иных молодых людей эти понятия существуют параллельно. Не попал в институт, значит… После этого оба понятия существуют для них в последовательности.

Армейская жизнь не оказалась для моего друга неприятной неожиданностью – помогла интернатская закалка. Известные тяготы разделения на «стариков» и «салаг» тоже не принесли ему больших хлопот и огорчений – уж слишком велик был его внутренний мир, чтобы сотрясаться от воздействий внешнего. Правда, поначалу ожидалось, что «московский» будет «качать права». Но он был спокоен и исполнителен, а его технические способности быстро выделили его в особую, самостоятельную единицу, свободную от нарядов и взысканий. Технарей в армии ценят. И он опять оказался в привычной для себя атмосфере деталей, проводов и запаха канифоли, удобно ощутив и саму армию гигантским и сложным механизмом. Так было понятнее.

Он служил в ВВ – внутренних войсках. В его обязанности входило обеспечение четкой работы сигнализации на различных объектах: складах, штабах, зонах. В последних содержались люди, смысл существования которых на этой земле он понять не мог. Что-то в его системе понятий не срабатывало. И если случался побег из зоны, то он воспринимал это лишь как вызов его возможностям создать совершенную систему сигнализации. После таких случаев он дольше обычного засиживался в своей мастерской. Вид одинаково одетых и остриженных людей за колючей проволокой требовал какой-то ассоциации. И он мучительно иногда думал над ней. Негодная радиодеталь выбрасывалась, и не было смысла говорить о ее дальнейшей судьбе – у нее таковой просто не было. Негодный человек (по ассоциации) изолировался. Для чего? Для исправления. Но, пытаясь представить себя на их месте, он сам себе отказывал в исправлении. Там, за решетками и колючей проволокой, он видел только безнадежный тупик. Дальше он воображению забираться не позволял.

Регулярно поступали посылки от тетки, а затем и от матери, вернувшейся, наконец, с Севера.

И срок службы истек, оставив в нем, как углубление первоначального следа, еще более ясное понимание того, что свое дело надо делать крепко. И одного этого уже будет достаточно, чтобы тебе никто не мешал жить.

По возвращении домой он, как и положено молодому человеку, только что снявшему мундир, оказался не лишенным несколько презрительного взгляда на «штатских». В нем еще очень свежо было воспоминание о купе, наполненном пьяными клятвами и нарочито-мужественными песнями возвращающихся «дембелей».

На одной из вечеринок у своего толстого приятеля, который привычно носил уже звание Студент, моему другу удалось привлечь к себе внимание тихой, загадочно молчавшей весь вечер девушки.

Стараниями матери и тетки он был экипирован в самые современные джинсовые доспехи, вечер июньского лета был сказочно хорош, девушка хранила милое доверчивое молчание. И мой друг с красноречием, доселе для него самого неизвестным, бойко распинался о героических армейских буднях. Рассказы о «зеках» заставляли девушку почти прижиматься к плечу спутника.

Знакомство их оказалось непродолжительным. В танцах и разговорах о литературе, окружавших его избранницу, мой друг выглядел весьма неуклюже, несмотря на отчаянные попытки быть выше этой штатской мишуры.

Избранница смотрела неласково. А мой друг обнаружил у себя признаки не опасной, но почти хронической болезни – уязвленного самолюбия. Ему, кажется, впервые в жизни доводилось испытывать муки из-за внезапно обнаруженного при всех невежества. В чем?!

Из этого положения есть два выхода. Или натужно поднимать уровень своей просвещенности, или перестать общаться с людьми, в глазах которых ты пал так низко.

Натуры самостоятельные, как правило, избирают второй путь, чтобы вдалеке и втайне двинуться первым. Мой друг поступил именно так. С той только разницей, что не стал вдаваться в стилистические тайны модных романов, ибо в слове ему было давно и навсегда отказано. С помощью Студента, уже успешно и довольно беззаботно одолевавшего первые институтские вершины, мой друг уселся за учебники. Это совпадало и с целями многочисленной родни, накатывающейся на его судьбу с неутомимостью прибоя и помышляющей пока как о минимуме об институтском дипломе для него. На первое время.

Конечно же, он здорово переживал неудачу первого своего и серьезного романа. И как-то в минуту откровенности поведал о нем Деду. Дед последние годы, к радости домочадцев, прекратил свои побеги к дамам сердца и коротал деньки на диване в крохотной комнатке, размеры которой, впрочем, нисколько не стесняли его воспоминания.

Выслушав внука, Дед улыбнулся в усы и сказал:

– Это ничего. Это пройдет.

И все! Но акцент, с которым произнес эти слова Дед, дал моему другу гораздо больше, чем смысл слов. Неважно, что заключали в себе слова. Важно, что их произнес настоящий мужчина, обращаясь к настоящему мужчине!

Я как-то не расспрашивал моего друга о подробностях поступления его в институт. Он же, по своей природной склонности, сам особо об этом не распространялся. Полагаю, что тут не обошлось без влияния тетки и ее знакомых по кафе, где она знала всех и вся. Ну да факт свершился: мой друг стал студентом. Именно в стенах этого института с головоломным и не шибко престижным техническим названием мы и познакомились.

Для меня это был уже третий институт, в котором я легкомысленно давал счастью очередную возможность найти меня, почему-то полагая, что самому искать счастья – недостойно для человека, не терпящего суеты.

Сошлись мы потому, что были старше наших однокурсников, а также потому, что мой новый друг достаточно терпеливо выслушивал мои пространные сентенции о смысле жизни. Сам же он в оценке различных общественных явлений был достаточно пассивен, полагая и общество всего лишь механизмом, ясное понимание о котором затуманено лукавыми людьми в корыстных целях.

Большинство теоретических предметов давалось ему с трудом. Его воображению нечего там было делать. Но зато там, где дело касалось техники или чертежей ее внутренностей, он был поистине блестящ.

Преподававший черчение дядя со странным именем Жако и с замашками одесского еврея умилялся сердцем над чертежами моего друга.

– Это нечто! – восклицал дядя Жако, уставя указующий перст в небо. Более высокой оценки в природе, видимо, не существовало. Нам же, всем остальным, он говорил:

– А вы – лишь собиратели фантиков!

Это, надо полагать, была самая низкая оценка. Поражало количество ею оцененных.

Но студенческая жизнь без особых сбоев катилась от сессии к сессии, не особо докучая нам наставлениями о будущем, которое было не просто впереди, а далеко впереди, и далеко в светлом впереди. Мы же пока частенько погружались в мысли и дела жизни личной.

Со знакомствами моему другу не везло. По причине внешности его, ярко выраженной, кавказской. Тот тип женщин, который ему нравился, шарахался от него, подозревая намерения низкие. Те же, которые как раз и жили плодами низких намерений, в свою очередь не нравились ему.

Ну кто, в самом деле, виноват, что наш согражданин с Кавказа представляется нам по большей части торгашом с рынка? Правда, есть надежда, что этот печальный сам для себя образ скоро канет в небытие – средства массовой информации не оставляют нам надежды на успехи нашей аграрной промышленности.

Были, впрочем, те редкие женщины, мною лично весьма уважаемые, которым общение с моим другом давало редкую и неоценимую возможность говорить своим собственным языком, а не тем «бабским», к которому часто любит склонять, как к сожительству, жизнь.

Но судьба строго следит за распределением редкостей и ни в коем случае почему-то не приветствует их объединение. И потому любят наделять наших действительно редких сердечных избранников или избранниц демоническими страстями и тягой к роковой любви. Такие романы долго не длятся из-за утомительности для одной из сторон.

Утомлялся и мой друг. Ведь находясь среди своих железок, он твердо знал те границы, в пределах которых мог рассчитывать на бездушных, но рабски ему преданных. Если какая-нибудь деталь подводила его, он просто и без сожаления менял ее на точно такую же, но только исправную. Мог ли он надеяться, что и с женщинами ему будет позволено проделывать подобные штуки?

Так вырабатывался его идеал супруги. Ведь именно на ее место примерял он тех женщин, узнать которых позволяла ему судьба.

Но все это происходило уже ближе к окончанию института. И оканчивал его мой друг без меня. Я же по привычке не завершил и этот этап жизни, суеверно держась от всего завершенного, а стало быть и бесследно исчезнувшего, подальше. Я тогда и не догадывался, что бесследно исчезает и незавершенное.

И пока я раздумывал, куда еще направить стопы свои, дабы окончательно заморочить голову и судьбе, и самому себе, мой друг уже приступил к трудовой деятельности в одном из научно-исследовательских институтов, во множестве терпимых нашей великой страной.

Квартира, жена. Или наоборот?

В самом деле, это для меня загадка. Что кого привлекает? Квартира жену или жена квартиру?

Однажды мой друг позвонил мне и сообщил, что он теперь человек полностью самостоятельный – у него своя квартира. Он приглашал на новоселье.

Радость моя за него имела в своем основании и некую корысть. В это время судьба, мстя мне за легкомысленное к ней отношение, частенько лишала меня тихого угла, имеющего хоть какие-нибудь удобства. И потому я, конечно же, рассчитывал изредка разнообразить ночную вокзальную жизнь раскладушкой в квартире моего друга. Ведь даже позвонил он мне на квартиру к моим знакомым, уехавшим ненадолго и оставившим на меня хозяйство.

Увы, надежды мои улетучились, как только я увидел за плечом моего друга, открывшего дверь, прелестную головку хрупкого создания. Я сразу понял, что это – идеал.

В процессе непродолжительного наблюдения я заметил, что идеал милостиво принимает различные и поспешные услуги и слегка морщит хорошенький носик, если ему (идеалу) что-либо не по нраву. Поэтому я не преминул выразить моему другу мои сомнения по поводу его полной самостоятельности.

– Да что ты. Она свой парень в доску. А все остальное так… Женщине положено быть немного лучше, чем она есть. Иначе ей кажется, что ее уважать не будут, – сказал мой друг, демонстрируя хорошее знакомство с таким тонким предметом, как женская психология.

Я только подивился.

Тут же выяснилось, что в появлении идеала повинен Студент, вернее, его вечеринки, до которых он был охотник после долгих детских лет ущемленности в общении.

Видимо, и память моего друга о первом неудачном романе требовала компенсации тем же путем.

Но и Студенту вскоре пришлось распрощаться с любезными его сердцу вечеринками, после того как избранница моего друга решила, что Студент-холостяк с развеселыми посиделками и танцами до утра – не компания ее мужу. Она в свою очередь, и, надо понимать, в благодарность, познакомила Студента с некой особой. Особа оказалась настолько миниатюрной, что Студент умилился сердцем, бьющемся в большом теле с безобидным характером, и через это умиление влип, говоря попросту. Его поразило, что существуют в природе совсем рядом с ним создания еще более беспомощные, чем он сам. Он быстро был избавлен от этого заблуждения, когда ему четко и решительно, почти по-военному, втолковали, что аспирантура, в общем, ерунда для человека, у которого скоро будет ребенок. А не ерунда так называемые «почтовые ящики». Куда он и был стремительно водворен. И надо сказать, впоследствии он как раз на работу-то и не жаловался.