Текст книги "Купание в Красном Коне"

Автор книги: Александр Яковлев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 28 страниц)

Обида

Еще со вчерашнего дня остался у меня должок. Димка заехал мне по голове ледянкой. Ненарочно, но больно. А пока я ревела, мамка и увела меня домой. Нечего, говорит, зря сопли морозить. Я и не успела этому Димастому отомстить.

Я стояла у окна, глядела на горку и соображала. Замысел вырисовывался примерно такой: толкнуть Любку, чтобы она шмякнулась на Димона. Любка толстая – мало не покажется. К тому же она вчера дразнилась, когда я плакала.

В общих чертах план меня устраивал. Оставалось продумать мелочи. Но тут я почувствовала неладное. На дворе светило солнышко, а в доме нашем зрел черный заговор. Направленный против моей свободы.

Мамка сначала шепталась с отцом. Хотя сама не раз выговаривала мне, что в присутствии посторонних шептаться неприлично. Мало того, она еще позвонила тете Жанне. А это уж совсем скверно. И мне все стало ясно.

– Я согласна, но с условием, – на всякий случай тут же дала я им понять, что козни не пройдут, – что купите мне два мороженых. Клубничное и шоколадное с орехами. И я их съем на улице.

Это я нарочно так сказала. Какие же родители согласятся? Вот я и сказала. А то придумали – в такой день и по музеям!

– Вечно ты со своим мороженым, – сморщилась мамка.

– С каким-таким своим? – возмутилась я. – Нету у меня ничего. Вот если купите, тогда да. А пока и говорить не о чем, – резонно, кажется, возразила я.

– Соображение не лишено логики, – хмыкнул отец.

И подмигнул мне. Он тоже не любитель таких походов. Но только знаю я, его, изменщика, мамка уговорит.

– Тебе бы, конечно, пивом лучше надуться. А духовная пища? А долг перед ребенком? – завелась мамка.

Она бы еще долго нам нервы мотала, но тут пришла тетя Жанна.

И они принялись обсуждать эту самую духовную пищу. Ужас какой-то.

Мамка настаивала на искусстве Востока.

Тетя Жанна уверяла, что «похавать культурки» не худо бы на лоне модернизма.

Даже отец и тот нес какую-то чушь о традициях и преемственности поколений.

Не упомнишь всего, что они там городили.

Я смотрела в окно. Каждый раз, когда съезжал с горки Димон, у меня прямо пальцы на ногах поджимались. Вот бы он врезался… Или в него…

А бодяга о духовной пище не прекращалась.

Мамка трелью выводила: «Ре-рих».

Тетя Жана как в барабан долбила: «Кан-дин-ский».

Отец твердо держался питательности русского искусства.

Но тут пришла на горку мать Димастого и повела его домой. Димка упирался и получал по затылку. И было его почему-то жалко.

Лишили нас детства, гады, вот чего, подумала я. Повернулась к этим трем взрослым недоумкам, и может быть в грубоватой форме, но заявила:

– Ну не знаю, чем вы там будете питаться, а я уже сыта.

Ба-бах!

Ветеран Петров сидит на скамейке у подъезда и заслуженно отдыхает.

У пацанов же – летние каникулы. Пацаны в это утро бабахают пистонами. Кладут их на бордюр, а сверху камнем – бабах! Или молотком – ба-бах!

– Уау! – вопят пацаны, когда особенно громко бабахает. – Полная Америка!

– Америка, – досадует ветеран Петров. – Далась им эта Америка…

Ба-бах!

Проходит мимо капитан-танкист, даже глазом не моргнет.

– Молодец, – отмечает ветеран Петров. – Чувствуется выучка.

– Ма! – вопит белобрысый пацан в замызганных зеленью светлых шортиках. – Скинь еще патронов!

– Хватит, – сердито отзывается мать из окна на третьем этаже. – Весь двор и так уже осатанел от вас.

– Ма, ну скинь!

– На фронте тоже мамку будет просить, – не одобряет ветеран Петров.

Весь тротуар вдоль дома усеян бумажной шелухой пистонов.

– А человек утром подметал, – огорчается ветеран Петров. Ба-бах! Голосит над двором встревоженное воронье.

– Пистолет-револьвер-кольт-ТТ-системы Макарова! – орут пацаны.

– И чего городят, – досадует ветеран Петров. – Чему их только в школе учат?

Ба-бах!

– Мафия бессмертна! – орут пацаны.

– Ох, вырастут рэкетирами, – обмирает ветеран Петров.

– Деда, когда пистолет мне купишь? Обещал ведь, – пристает к нему белобрысый внук.

– Мне вон тоже… пенсию повысить обещают, – устало отмахивается Петров.

– Ужинать! – зовет хозяйка и старого, и малого.

И тот и другой не сразу и ворча покидают двор. И вскоре тишина и тьма за окнами. Ночь наступает. А в Америке, наверное, – день.

Наши мелкие ссоры

Никодимов пришел успокоить приятеля. От того ушла жена. И он страшно переживал.

А познакомился приятель с ней в клубе «Кому за 30». Знаете, как там это делается? Сажают, скажем, мужчину спиной ко всем, затем предлагают двум женщинам подойти сзади и каждой одновременно положить руку на его плечи. Все это под музыку. Выбор руки означает выбор партнерши для танцев. Ну а там уже сам не зевай. Остроумно, правда? Так вот. Когда приятеля Никодимова посадили так, он почувствовал, как одна из рук ласково погладила его по плечу. Чего ж тут было думать? Ну и познакомились.

А спустя полгода она ушла. К Никодимову. Хотя совершенно это приобретение Никодимову было ни к чему. Работы до черта, вообще недосуг, а если женщина в доме и требовалась, то иногда. Например, прибраться в его большой, оставшейся от родителей четырехкомнатной квартире в старом доме. Жене приятеля понравилось в ней убираться. И на метраж, проходимый с пылесосом, она не жаловалась. В общем, настырная оказалась особа.

И вот теперь Никодимов хотел все это объяснить приятелю. И успокоить – может быть, она еще вернется, ничего ведь еще окончательно не ясно.

– Поздравляю, – сказал приятель, открыв дверь. – Заходи. Извини, что ничего не подарил на свадьбу.

– Ничего, – сказал Никодимов, – свадьбы еще не было.

Они попили чаю. Покурили. Молча. Никодимов осматривал новыми глазами однокомнатную хибарку приятеля. М-да…

А потом приятель предложил сыграть в шахматы. И они сыграли несколько партий. Приятель все время выигрывал.

Где-то партии в четвертой или пятой, благодаря неудачному ходу приятеля, Никодимову удалось вылезти на ничью.

– Надо было мне пойти королем, – сказал приятель.

Они сыграли еще одну партию. Приятель опять выиграл и сказал:

– А все же надо было мне пойти королем.

И Никодимов проиграл еще две партии, во время которых поток сетований приятеля по поводу неудачного хода королем не прекращался. Наконец Никодимов сказал:

– Это невыносимо. Успокойся, черт побери. Это же игра!

– Нет, это не игра, – возразил приятель. – Это был бы верный выигрыш.

Никодимову надоело. Да и смеркалось уже за окном.

– Знаешь, ты извини, я пойду, пожалуй, – сказал Никодимов.

– В большую теплую квартиру. К большой теплой жене, – уточнил приятель.

И тут Никодимова черт дернул.

– Да, – сказал Никодимов. – К твоей жене.

Приятель чуть не задохнулся.

– У меня нет жены! – заорал он. – А эта…

– Не смей так говорить о моей жене! – заорал и Никодимов. – И я ее теперь прекрасно понимаю. Жить в такой халупе с таким занудой…

В общем, Никодимов вышел, не прощаясь, а хлопнув дверью.

Но на лестнице ему опять стало неловко перед приятелем, да и перед собой. Он закурил и медленно вышел в сумрачный осенний двор. В обоих окнах квартиры приятеля – кухонном и комнатном – было темно. Никодимов остановился, всматриваясь и тревожась. Вдруг окно на кухне с треском распахнулось. Приятель вывалился по пояс на подоконник и крикнул:

– Не приходи ко мне больше играть в шахматы! Никогда не приходи!

Никодимов бросил окурок, повернулся и ушел. И жаль было напрасно потерянного времени.

Пограничный возраст

Это случилось в незапамятные времена, когда между страной детей и временем взрослых проходила граница. Граница, как ей и положено, держалась на замке. Попробуй сунься.

Но редко кто совался. Своих дел было по макушку. У взрослых – по взрослую макушку. У детей – соответственно.

Во взрослом времени ракеты запускались в космос, крейсеры спускались на воду. Перегораживались могучие реки и осваивались новые земли. Отмечались памятные даты и говорились речи. Называлось «юбилей». Обо всем, что делалось во взрослом времени – о ракетах, крейсерах, «юбилеях» и так далее (см. выше), – желающие узнавали из газет.

О том, что делалось в стране детей, достоверных известий не сохранялось. Газеты там отсутствовали. И о важнейших событиях упоминалось вкратце – на заборе. А все, что требовалось сказать, – говорилось двум-трем самым близким друзьям. И называлось это «секрет».

Но предполагалось, что во времени детей тоже не скучают…

В одном месте граница проходила прямо по двору жилого пятиэтажного дома. Во дворе, за границей, жили Стасик и Рожков. В доме – взрослый Еремичев.

Взрослый Еремичев после работы, на которой он запускал ракеты, перегораживал реки и так далее (см. выше), приходил домой и садился у окна – посмотреть, что там, за границей, делается.

За границей в этот день Стасик и Рожков катались на санках. Вернее, катался Рожков. А Стасик таскал его. Кряхтел и таскал. Кряхтел Стасик оттого, что Рожков был толстый, а дело происходило летом. Потаскай тут – закряхтишь.

Взрослый Еремичев не одобрил такое катание. Во-первых: глупо. Во-вторых: уж больно противный скрежет по асфальту.

– Эй, – прокричал взрослый Еремичев, – пустяшным делом занимаетесь! Вы бы лучше как у нас: ракеты запускали, речи говорили и так далее (см. выше).

С той стороны границы ничего не ответили. То ли не услышали из-за скрежета, то ли побоялись провокаций.

– Я говорю, – вновь зазвучал взрослый Еремичев, улучив момент, когда Стасик остановился перевести дух, – понапрасну силы расходуете. Смысл-то какой?

– А где же нам тогда трясучку взять? – ответил Стасик.

Пухленький Рожков ничего не ответил. Сидел в санках и неподвижно таращился перед собой.

– Бред какой-то, – пробормотал Еремичев. – Что еще за трясучка?! – прокричал он.

– А, – махнул рукой Стасик. – Скоро узнаете.

И точно. Не успел Еремичев поужинать, только взялся за чашку с горячим чаем, дом мелко затрясся. Затряслось и все содержимое дома… Чайная ложка лихо отплясывала в блюдце.

Еремичев подхватил лязгающую нижнюю челюсть и кинулся к окну.

– П-п-пре-кратите! – отправил он ноту протеста за границу.

Там, за границей, из канализационного люка, как танкисты после тяжелого боя, устало выбирались Стасик и Рожков.

Дом облегченно застыл.

– Радиус действия слишком большой, – сказал Стасик, помогая неуклюжему Рожкову. – И налицо расфокусировка. Слабо поправить?

– Пять минут на санках, – отвечал Рожков.

– Хм… Пять минут, – покачал черной кучерявой головой Стасик. – Думаешь, так просто…

– А мне легко? – возразил Рожков.

– Ну ладно…

Заскрежетали полозья. Через пять минут смолкли.

– Эй, зачем вам эта штука?! – крикнул Еремичев.

– Как – зачем? – утирая пот со лба, ответил Стасик. – Вот ляжем, к примеру, мы под яблоню. Включим трясучку. И яблоки сами к нам попадают. Очень удобно.

– А при чем тут санки? – не отставал Еремичев.

– Я не знаю, – ответил Стасик. – Это вот все он, толстый. Когда его таскаешь на санках по асфальту, он чего-нибудь изобретает.

– А что он еще может изобрести кроме этой… дурацкой трясучки? – настаивал Еремичев.

– Не знаю я, – ответил Стасик. – Все, наверное.

– Ну так уж и все, – насмешливо не поверил Еремичев.

– Не верите? – уточнил Стасик.

– Верю, не верю… Доказательства нужны, – сказал Еремичев, у которого во взрослом времени обещаниям и заверениям давно не верили. – Доказательства.

– Хорошо, – начал горячиться Стасик. – Пожалуйста. Чего хотите?

Рожков безучастно молчал, будто происходящее его никак не касалось.

– Ну хорошо, – хитро прищурился Еремичев. – Коли вы считаете, что для вас там, за границей, проблем нет, изобретите мне… Ну, хоть бы… Сейчас!

Ради такого случая Еремичев спустился во двор и подошел к границе. В руках он держал палку. Пошутить он решил. Ведь для шуток во взрослом времени времени почти не оставалось. Поэтому Еремичев постарался не упустить удобного случая.

– Вот, – сказал он, останавливаясь перед границей и вынимая из палки чертежи. – Мы сейчас готовим к запуску ракету. С людьми, между прочим. Если бы без людей – тогда еще полбеды… А вот с людьми… Как двигатель выходит на режим, такая вибрация, что люди-то и не выдерживают. Прямо как ваша трясучка. Собаки выдерживают и обезьяны. Механизмы выдерживают. А люди – нет. Ни в какую. Не желают выдерживать. В чем тут дело? А?

И Еремичев хитро прищурился.

Стасик толкнул флегматичного Рожкова.

– Слышь? Как? Сможешь?

– Неохота, – сонно сказал Рожков.

– Это как же понимать? – поинтересовался Еремичев. – А если бы была охота? Неужели бы сделали?

– Вообще-то, я думаю, ему это пара пустяков, – подумав, сказал Стасик. – Только его надо заинтересовать.

– Ага. Стимул, – сообразил Еремичев, так как именно это слово чаще всего употреблялось во времени взрослых. – А чего же он хочет?

– Мороженое, наверно, – сказал Стасик. – У нас его не производят, в нашем мире. А он его любит.

– Так значит мороженого?

– Ага, – вдруг оживился Рожков.

– А чего же вы его не изобретете? – засмеялся Еремичев. – Вы же все можете.

– А зачем его изобретать? – удивился Стасик. – Оно же давно изобретено.

– Ну ладно, – сказал Еремичев. – Сколько пачек?

– Десять! – сказал Рожков.

– Заболеете, – сказал Еремичев. – Небось, лекарств в вашей стране тоже нет? В общем, по две на брата. И все. Торг окончен.

– Ладно, – сказал Рожков, еще раз глянув на чертеж. – Поехали.

Стасик взялся за веревку.

– А без этого никак? – Еремичев указал на санки. – Уж больно того… Шумно!

– Нельзя, – сказал Стасик. – Мы уж по всякому пробовали. Только так и получается. Иначе ему ничего в башку не приходит.

И он с отвращением посмотрел на санки.

– Ну, валяйте, – сказал Еремичев. – Только без трясучки.

И пошел домой. Сзади послышался скрежет. Когда заново разогрел чайник и налил себе свежего чайку, дом опять задрожал. Еремичев бросился к окну.

– Что? Оп-пять трясучка?! – заорал он.

Дрожание прекратилось.

– Это мы чтобы вызвать вас! – нахально крикнул в ответ Стасик. – Спускайтесь. Готово.

– Как готово? Что готово?

– Что заказывали, – пожал плечами Стасик. – Где мороженое?

Еремичев бросился во двор. Бросился, сильно не веря. Во времени взрослых ничего быстро не делалось, а если и делалось, то называлось «халтура». Честное слово, существовало такое слово.

А мальчишки показали ему чертеж. Не очень-то умело нарисованный… Но…

– Э, – сказал Стасик, пряча бумагу за спину. – А мороженое? Забыли?

– Да… Сейчас, – сказал Еремичев, потоптался на месте и поспешил за угол, к киоску.

– Сейчас получишь свое мороженое. Заработал, – сказал Стасик.

Рожков помолчал с минуту, о чем-то размышляя. Затем сказал:

– Слушай, а зачем ему эта штука?

– Какая? – спросил Стасик, выжидательно поглядывая на угол дома.

– Ну, которую мы сейчас нарисовали?

– Как зачем? Он же сказал: для ракеты.

– Это понятно, – не унимался Рожков. – А зачем ему ракета?

– А кто его знает… В космос летать.

– А зачем…

– Да что ты ко мне пристал! – рассердился Стасик. – Зачем, зачем! Я – знаю? У них так положено. А если очень интересно – спроси сам!

Еремичев возвращался бегом. Один из брикетов оказался подтаявшим, с обертки капало. Несколько капель попали на брюки. Любой бы взрослый на месте Еремичева расстроился. Но этот взрослый был сейчас занят только одной мыслью.

– Вот так пошутил, – бормотал он на бегу. – Вот так пошутил.

Получив желаемое на границе, обе стороны занялись своими делами. Мальчишки устроились рядышком на санках и принялись за мороженое.

Еремичев скрылся в глубинах своего времени, где и закипела срочная работа.

И прошел год. Но во взрослом времени. В стране детей этот срок мог оказаться и иным. Время там измерялось не очень регулярно. От случая к случаю – отметкой на дверном косяке, ровно над чьей-нибудь вихрастой макушкой.

А во взрослом времени взлетела ракета. С людьми, между прочим. К далеким звездам. Надолго улетели. О чем и написали в газетах, и чему посвятили очередные речи.

Когда речи отгремели, Еремичев вспомнил о ребятах. Потому что во времени взрослых появилась очередная затея. Вновь связанная с запуском ракеты. Но такой ракеты, чтобы могла вылететь за пределы Галактики и вернуться! Совсем уж какая-то особенно грандиозная ракета. С людьми, между прочим. Вот поэтому-то Еремичев и вспомнил о ребятах.

Вспомнив о них, он подошел к окну и поглядел за границу. Стасик и Рожков сидели почти там же, где прошлый раз оставил их Еремичев. Сидели они на санках, и Стасик горячо в чем-то убеждал сонного, по обыкновению, Рожкова.

– Эй, – опять не очень-то вежливо окликнул их из своего времени Еремичев. – О чем дебаты? Хотите мороженого?

– Кто же не хочет? – резонно ответил Стасик.

И даже Рожков оживился.

– Сейчас угощу.

Еремичев сходил в тот же самый киоск, купил пару пачек пломбира.

– Это вам аванс, – сказал он, протягивая пачки через границу. – И будет еще, если поможете мне.

– Только никаких ракет, – сразу предупредил Стасик.

– Почему? – удивился Еремичев. – Чудаки, это же интересно.

– Может быть, – не стал спорить Стасик и поймал языком сорвавшуюся с краешка брикета каплю. – Только этот толстый уже не может изобретать никакой техники.

– Это правда? – спросил Еремичев у Рожкова.

– Ага, – безмятежно отозвался тот, поглощенный поеданием пломбира.

Еремичев вдруг чего-то заволновался, как делали все во времени взрослых, когда чего-нибудь не понимали.

– Ребята, – сказал он, – вы не думайте… Если там мороженое или жевательная резинка… так за этим дело не станет. Можно и посущественнее придумать награду…

– Да нет, – сказал Стасик. – Дело не в этом. Нам не жалко. Просто возраст такой. Мы же растем. Вон у него голос ломается.

– При чем тут голос? – удивился Еремичев.

– Не знаю. Только все. Никакой техники.

– Жаль, – от души подосадовал Еремичев. – Ну ладно. Будьте здоровы.

И, глубоко задумавшись, навсегда удалился в свое взрослое время.

– И все же я не пойму, – сказал Рожков, облизывая пальцы правой руки. – На что им эта ракета?

– Да я тебе уже сто раз объяснял, – сказал Стасик. – В космос летать, чего тут непонятного?

– Это-то я как раз понимаю, – сказал Рожков, на всякий случай облизав и пальцы левой руки. – А вот что им в космосе надо?

– Ну, как что? Ну… Может, с инопланетянами хотят встретиться, с братьями по разуму…

– Но ракета-то зачем? – сказал Рожков, вытирая облизанные пальцы о штаны.

– Слушай, отстань, а? – жалобно сказал Стасик. – Ну откуда я знаю? А если интересно, спроси у этих, с Альдебарана. Кстати, когда они тебя на связь вызывают?

– Да пора уж, наверно, впрягайся.

– Ох, – тяжело вздохнул Стасик, берясь за веревку от санок. – Ты знаешь что, спроси, нет ли у них мороженого, а? Жарища сегодня, не могу…

– Ладно. Трогай, – скомандовал Рожков, поудобнее устраиваясь на санках.

Над двором разнесся скрежет полозьев. Скрежет заполнял двор и выползал на улицу. Ни асфальт, ни полозья ничего не знали о границе.

И мы грянули!

Бузыкин-младший, орясина такая, уже минут пять сидел под столом. Из-под стола доносилось шипение и утробный вой, переходящий в дикое мяуканье. Мы ставили на кошку.

– А вот и Бузыкин-старший идет. Ну, то есть прется, как восемь танков в колонну по три, – прокомментировала Нинель от окна. – Можно и пулю писать.

Мы оживились.

Бузыкин-старший, как всегда, был зол на весь свет. Свет отвечал ему тем же.

– Возмутительно – когда я вошел в вагон, все женщины сделали вид, что спят!

Мы ахнули.

– Да вылезай же ты оттуда, терпенья никакого нет! – воскликнула Нинель и полезла под стол.

Из-под стола метнулась взъерошенная кошка. Затем послышались чмокающие звуки.

Мы заинтересовались.

– А по дороге, у подъезда, какие-то юнцы обозвали меня дураком! – продолжал множить число своих бед Бузыкин-старший.

– Неудивительно. Они просто читают твои мысли… – сдавленно пискнул из-под стола Бузыкин-младший.

– Да, но я всего-навсего думал, как разъехаться с моей бывшей дражайшей, при этом предоставив ей комнатку, а самому остаться в двухкомнатной.

– А ты не такой уж и дурак, – пробормотал Бузыкин-младший, изнуренный неравной борьбой.

Мы одобрительно закивали. Бузыкин-старший посмотрел на нас осуждающе.

– И тем не менее я не могу допустить, чтобы мир продолжал оставаться в столь варварском состоянии. – Бузыкин-старший присел на корточки. – Это несправедливо по отношению ко мне. Преступно несправедливо. Неужели вы не видите всей той пропасти… Да прекратите же обниматься, когда я к вам обращаюсь!

Помятая парочка вылезла на свет божий. Мы привели их в порядок.

Объявив шесть в пиках и провозгласив затем, как положено: «Сталинград!», Бузыкин-старший задумался над сносом. Нинель вопросительно посмотрела на Бузыкина-младшего. Тот ухмылялся из своего малосознательного возраста.

– Ни за что не угадаешь, – торжествующе провозгласил Бузыкин-старший. – Ибо, – он поднял палец, – сношусь бессмысленно!

– Валяй, – одобрила такое решение Нинель. – Только помни, проигравший бежит за пивом.

Мы потерли руки.

Бузыкин-старший смутился, поменял снос, но все равно остался без трех. Далее ему везло примерно так же – впарили все три ералаша.

– Не пойду, – угрюмо сказал он, когда подбивали бабки. – И вообще – пиво полнит, – состроил он глазки в сторону колдующей над расчетами Нинели. – Зеленый чай, говорят…

Мы приуныли.

Нинель отложила ручку в сторону, вожделенно уставилась на Бузыкина-младшего и пропела:

– Пойде-ошь… Как миленьки-ий…

Бузыкин-младший пунцово покраснел. Мы загоготали.

– Да как же я пойду?! – взорвался Бузыкин-старший. – Ну, как? Так вас и этак! Ну не могу я, не могу… – В его голосе зазвучали мольбы. – Ведь они же действительно… – Он кивнул в сторону Бузыкина-младшего. – Того… Мысли читают…

– А ты не мысли, – деловито предложила Нинель. – Дело, кажется, не хитрое. А уж про квартиры и просто думать не моги. Совсем засмеют. Время-то вишь какое – с жильем у всех напряг…

Мы решительно ее поддержали.

И тогда Бузыкин-младший предложил гениальное решение. Под гневным взглядом Нинели предложил. Идти всем вместе, а по дороге – петь! Чтоб ни одна собака наши мысли не прочитала.

Мы вышли на улицу во главе с торжествующим Бузыкиным-старшим и грянули:

– Из-за острова на стре-ежень…

Бузыкин-младший тащился сзади, влекомый за руку Нинелью, уклонялся от хорового пения и бормотал:

– Да знаете ли вы, черти, что такое стрежень? Поют – туда же…

Но ему было простительно – молодой еще, с квартирным вопросом не сталкивался.