Текст книги "Купание в Красном Коне"

Автор книги: Александр Яковлев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц)

– Боже, своей болтовней я самым нахальнейшим образом отрываю время от вашего послеобеденного сна. Извините.

И тут же наступил на хвост местной серенькой Муське. Не сильно, но чувствительно.

Кресло словно взорвалось под Фаиной Викторовной. Катапультировавшись, она оскорбленно засеменила к выходу с веранды. И Бог весть, крепок ли был ее послеобеденный сон.

Оставшись в одиночестве, Д-р рухнул в кресло. Отдышавшись, быстренько заполнил все клетки свежего кроссворда. Оставалось лишь затем доказать старушке, что это ее рук дело.

Однако ж, задумался он привычно, как разовьются эти взаимоотношения? Муська – ладно. Муська дура. Она никогда не давалась Д-ру в руки. Инстинктивно не давалась, несмотря на подхалимский характер. А однажды даже поцарапала, загнанная в угол с целью привязывания к хвосту безобидной банки… Но эта пара? Виноваты ли они, что судьба столкнула их с ним? Ничуть. Немножко милосердия? Пожалуй.

На лестнице, ведущей вниз от номеров второго этажа, послышались тяжеловатые шаги. Д-р мгновенно изготовился к встрече с Тамарой. И она вышла на веранду. В полной прогулочной форме. Вряд ли сейчас на дому граждане шьют себе пальто и шубу. Однако же неуклюжее коричневое сооружение с черным цигейковым воротником, красовавшееся на Тамаре, явно смахивало на кустарное. Немалого размера черные ботинки фасоном не уступали лыжным. Впрочем, наряд свидетельствовал не об отсутствии вкуса, но об образе жизни. И внезапно даже для себя Д-р спросил:

– Позволено мне будет сопроводить вас?

– Да, – просто ответила девушка. – А то мама боится отпускать меня одну.

Итак, общество Д-ра терпелось только в силу необходимости? Тамара же, ни слова более не говоря, опустилась в кресло, подперла голову в серой вязаной шапочке рукой и, по своему обыкновению, задумалась.

– Через минуту буду готов, – заверил Д-р, направляясь к лестнице.

На веранде было изрядно натоплено, и Д-р подумал, что десяток-другой минут, проведенных в зимнем наряде, заставят Тамару несколько иначе взглянуть на соседа по обители.

Д-р открыл оба крана в ванной, чтобы не могли достучаться, а сам прилег на кровать, уперев взгляд в страницы «Математических чудес и тайн». Карточные фокусы по-прежнему производили впечатление на простаков. Ничто их не брало: ни наперсточники, ни пирамиды. Время незаметно летело за увлекательным занятием.

Но внезапно Д-р поймал себя на мысли, что боится Тамару и разговора с ней. Вызов от себя же был принят. Д-р вскочил и быстро оделся. Несколько секунд поразмышлял над кранами: закрывать ли? Но номера первого этажа стояли пустыми, заливать было некого. Да и претензии персонала могли оказаться чересчур докучливыми. Краны следовало открыть в другом номере!

Тамара сидела в той же позе. Казалось, она и не заметила длительного отсутствия спутника. И более того, без удовольствия отнеслась к тому, что ее уединение нарушили. Во всяком случае, некоторое время она всматривалась в появившегося как в незнакомца.

Они вышли на крыльцо. Д-р предложил даме руку, но жест остался незамеченным. И Д-р потащился сзади, поскольку тропа не позволяла идти рядом. А уж за оградой снегу и вовсе оказалось по колено. Д-р не стал изображать джентльмена и торить тропу. Но смиренно брел сзади, не без удовольствия наблюдая за неуклюжим продвижением вперед спутницы. Та мужественно пробивалась вперед, к чернеющему метрах в ста впереди шоссе.

Она остановилась так внезапно, что Д-р инстинктивно ухватился за ее плечо, дабы не упасть.

– Простите…

– Это хорошо, что вы открыты, – сказала она, не обращая внимания на руку на плече.

– Открыт? Чему? – спросил он, убирая руку.

– Как – чему? – Тамара оглядела Д-ра так, словно он сморозил несусветную глупость. – Космосу, конечно же. Вопрос в том, каким его силам?

И двинулась дальше, неуклюжим, но упорным вездеходиком.

– А что… там тоже разделение? – спросил Д-р ее спину.

– Разумеется, – последовал ответ. – Разве вы не чувствуете на себе их влияние?

– О, очень даже чувствую, – с воодушевлением отвечал он, пристраивая на хлястик ее пальто сухую ветку. – Но если так, – продолжал он, – то мы, по сути, не вольны в наших поступках.

– Ну как это, – с педагогической солидностью в голосе возразила она. – Отличить темное от светлого может каждый. А при желании – и противостоять.

– Пылинка, противостоящая буре… Смешно.

– Пылинка не может противостоять буре. Но она может подать руку другой пылинке, третьей… Уже легче. А вы одиноки, не правда ли?

– Увы, да, – скроил было жалостливую физиономию Д-р, но сообразил, что спутница все равно не видит.

– Ну вот. Вы одиноки. Отсюда и ваши мысли.

– А вы – не одиноки!

– О нет! – легко ответила Тамара. – В дни, когда из космоса надвигается на нас угроза, мы, вместе с братьями и сестрами по духу, противостоим ей. Разве вы не ощущаете результатов?

Д-р остановился, достал платок и приложил ко рту, скрывая улыбку.

– …Да, мы не видим друг друга, не знаем имен, не связаны клятвой, – так продолжала она. – Нас невозможно разлучить, ибо даже в темнице мы слышим голоса друг друга. Братство наше нерушимо…

– Всегда найдется предатель, – осторожно заметил Д-р.

– Он безвреден для нас. Ведь он сам по себе. И никак не сможет войти в наше братство…

– Скорей верблюд… – пробормотал Д-р.

Они выбрались на шоссе.

– Так вы… экстрасенс? – восхищенным шепотом спросил Д-р, сбивая снег с обуви.

Позади снежную целину пересекал ровный шрам тропы.

Тамара посмотрела на него с сожалением.

– Ну что вы. Экстрасенсы не имеют к этому никакого отношения. Это так, шуты, скоморохи, тешащие толпу… Мы же – невидимы, толпе недоступны.

Она двинулась по обочине. Д-р присел на корточки.

– Мадам, – сказал он тихо, – ну нельзя же быть такой дурой!

И подтолкнул бутылочный замерзший осколок с обочины на проезжую часть.

Когда он вновь догнал ее, с другой стороны дороги, от высокой сосны метнулась к ним белка, стремительный и жирный зверек. Тамара достала из кармана пальто яблоко и, откусив зеленый бочок, поднесла дольку к хищной серой мордочке.

Д-р удерживал руки в карманах ценой некоторого напряжения. Просто он по опыту знал, что эта тварь может мстительно цапнуть, если ей поднести пустую ладонь или кукиш. Пришлось сильно закашляться. Белка мгновенно взлетела на ближайший ствол. Не уронив, правда, подачки. Тамара с укоризной посмотрела на спутника.

– Простите, – сказал он, держась за грудь. – Свежий воздух. Отвыкаешь, знаете, в городе…

– Да, да, – сказала она. – Город. Все видят в нем безусловное зло. Может быть. Но только ведь и город надо защищать. Если б вы знали, сколько на это уходит сил.

Д-р сочувственно развел руками. А Тамара вновь двинулась вперед. И Д-ру вновь пришлось догонять ее. Но она опять остановилась, словно вспомнив о важном деле. Полезла в другой карман, достала горсть семечек, вытянула ладонь и стала ждать.

Синицы появились, будто из воздуха возникли. Одна из них зависла над ладонью. Вдруг, решившись, с лету хватанула семя и вспорхнула на ветвь.

– Держите, попробуйте тоже, – предложила Тамара.

Д-р взял с теплой и влажной ладони два черных семени. И теперь, с протянутой рукой, ощущал себя придорожным побирушкой.

Его синица оказалась решительным пернатым. Она села на указательный палец, цепко обхватив его длинными черными коготками. Ткнулась в семя, но не удержала его, сама же испугалась и отлетела в сторону, словно под порывом ветра. Д-р даже не смог придумать, что бы такое подстроить этой крохе. И то сказать: есть же границы всему!

– Собственно, – заявила Тамара, – всего-то от нас всех и требуется – продержаться как можно дольше порядочным человеком. Держись, сколько можешь… Уж не ради себя – ради других.

– А потом? – спросил Д-р, машинально отмахнувшись от синицы, как от мухи.

– А потом? Ну, что? Доживай. И хотя бы зла не делай, – равнодушно закончила она.

– Послушайте, Тамара, – решительно сказал Д-р, – вы серьезно так думаете?

– Почему вы спрашиваете?

– Да потому, – сказал Д-р, предвкушая слезливую развязку, – потому, что девушка должна о женихах думать. Понимаете? А не забивать себе голову ерундой.

– Я не считаю это ерундой, – спокойно сказала она.

– Да перестаньте! Давайте откровенно, – предложил он. – Если бы вы были хороши собой, окружены ухажерами, разве космос…

– Что космос? – строго спросила она, словно не слышала всего предыдущего.

– Да ваша же матушка мне и объяснила, – не отступал Д-р, – что с вашими шансами на замужество – только и остается… философствовать. Разве не так? Честно?

– Ах, матушка, – Тамара улыбнулась с некоторой печалью. – Вот и она не выдержала. Держалась, держалась… Видите, как действует космос? А ведь она в свое время… Впрочем, вам, кажется, это неинтересно. Пойдемте назад.

Ее шаги слякотно отзвучали по асфальту шоссе, затем стихли, удаляясь, в снегу.

Д-р не пошел за ней. Так и стоял на месте, оглядывая верхушки деревьев. Секунду спустя сообразил, что ищет сук покрепче. А еще через мгновение уже хохотал от внезапного решения: нет, не сейчас надо вешаться. Не зимой. Поближе к весне. Или весной.

Чтобы запах разложения торжествующе ударил в нос явившимся полюбоваться природой.

Жареные ананасы

Раз в год, приберегая это событие к отпуску, мой милый и незлобивый Петров взрывался. И тогда он садился в поезд, где столько чужих глаз, что сам себе становишься интересен, и отправлялся в крохотный городишко в центре России. А короче – на родину. Там и дочка его жила.

Под стук колес да под бесконечные леса-поля за окном думалось Петрову примерно так: «Надо же, маленький городок. Даже дождем его не успевает промочить, так быстро Земля его под тучами проносит… А в нем – где и место нашлось? – дочка. Маленькая. Вся-то с мое сердце…»

А еще думалось Петрову беспокойно, что не был он на родине лет двести. Или около того. И как там теперь?

На самом же деле прошел всего лишь год с последнего его визита. Да те километры, что между Петровым и дочкой, приплюсовать. Вот и получится двести лет. Одна из тех маленьких неправд, что были так любезны его сердцу.

Поезд, как и обещало расписание, доставил его в положенное время и место, освободился от Петрова и, облегченно отдуваясь, двинулся дальше, везя остальных.

Только на привокзальной площади Петров позволил себе увидеть, что городок все же чуть побольше, чем помещавшийся в памяти. Но иначе Петрову было бы трудно любить его целиком.

И все так же на привокзальной площади пахло свежим и теплым хлебом из соседней булочной.

– Ну что, город-городишко, – сказал Петров, глядя на шустрых воробьев, ловко орудующих среди чопорных, с городской пропиской, голубей. – Помнится мне, ты довольно снисходительно посматривал на Петрова-мальчугана, а мои шестнадцать лет внушали тебе подозрения, не так ли? Как это нет?! Я прекрасно помню, как ты дрожал за свои стекла и оберегал своих непорочных дев… Вспомнил? То-то. Ну и ладно. Кто старое помянет…

Несмотря на столь обнадеживающее начало, мест в гостинице не оказалось, а идти сразу к дочке, не осмотревшись в городке, основательному Петрову не хотелось.

– Вы ведь не в командировку? – спросила из-за стойки женщина, усталая от долгой такой работы.

– Нет, – сказал Петров. И почему-то решив, что он очень ловок в обращении с женщинами, спросил: – А мы не могли вместе учиться?

Женщина привычно ничего не ответила. Должно быть, смутилась, как лестно подумал про себя Петров. И в результате оказался сидящим в скверике у гостиницы в обществе юного гипсового горниста, горн которого был отбит у самых губ.

– Должно быть, фальшивил, брат, – рассудил Петров.

А вообще хорошее настроение никогда его не покидало. Даже если что-то и случалось, ему достаточно было призвать на помощь всего лишь каплю воображения или негромко, почти про себя, засвистеть что-нибудь, например: «Не пробуждай воспоминаний…» И все.

– А и то сказать, – продолжил Петров, – о чем тут трубить? Взял бы я тебя с собой в тайгу… Вот там, брат, совсем другое дело. Ну совсем другое. Труби, сколько душа пожелает. Деревьев много, а под ними зверья и птицы пока не перевелось. Найдется и для твоих звуков место. И никому не помешаешь. Больше того – станешь будить рано, только спасибо скажут. Правда! И места у нас – краше не бывает. Сам посуди: даже солнце оттуда восходит – это что, шутки? Правда, – добавил Петров, понизив голос, – последнее время его, солнце, приходится долго уговаривать. Оно капризничает, не хочет подниматься… Не совсем, признаюсь, приятное зрелище… Приходится всем народом наваливаться. А так все хорошо. Так что подумай, а я пока – по делам.

И те оставшиеся от двухсот километров несколько сот метров, что отделяют его от дочки, он проходит чуть ли не за час, отвлекаясь на все и вся.

Дверь открывает бывшая жена и спокойно, словно они расстались только вчера, говорит:

– Привет. Заходи.

Пока Петров заходит, он вспоминает, что жена его никогда и ничему не удивлялась. Это всегда ставило Петрова в тупик. Жить в тупике ему не нравилось. Поэтому они и разошлись. С тупиком и женой. А не потому, скажем, что он был жадный или злой, или пьяница.

В прихожей, а потом в комнате настает для Петрова время дочки.

Каждый раз, прежде чем обняться, они минут пять корчат друг другу рожи. Ничего себе, веселые рожи. Потом уже Петров говорит:

– Ну, здорово, что ли, сосиска.

– Сам сосиска, – не сдается Танёк.

– Это почему же я сосиска? – удивляется он.

– А я почему? – изумлена она.

– Потому что ты маленькая, толстенькая и глупенькая, – сделав жалостливое лицо, поясняет он..

– А ты длинный, худой и… тоже, – отвечает она, делая шаг назад.

– Что-о? – грозно хмурит брови Петров.

И дочка, все еще маленькая, несмотря на долгие разлуки, уже готова хохотать, кричать, бегать. Но в комнату из кухни заглядывает бывшая жена и пресекает буйство:

– Значит, так. Ты, любвеобильный отец, и ты, двуногая чума, пока жарится картошка…

Петров в это время видит перед собой только одноногую «чуму». Вторая нога у «сосиски» поднята и еще не знает, бежать ей или нет.

– …Идете гулять, но не далеко, а то вас не докричишься.

И они идут. Прогулка, понятно, начинается с захода в магазин, где закупается масса веселой и яркой чепухи. Затем они нагруженные возвращаются во двор, где Танёк начинает возню в песке, а Петров заманивает очередную мысль.

– Ты вот что мне объясни, – призывает Петров дочку. – Почему, когда я был такой же, как и ты, по возрасту, то и для меня возня в песке была непустяшным занятием… А теперь, при всем моем уважении к тебе, я не могу вспомнить и понять, что же там такого, в этом песке, было важного? Молчишь? Вот и получается, что память не все нам сохраняет из детства. А почему?

– Зовут, – отвечает Танёк, показывая на окно, в котором призывно семафорит руками бывшая жена.

– Ладно, пошли. Пообщаемся все вместе, за столом. Тоже дело нужное…

– Письма регулярно получаешь? – спрашивает Петров, когда они с Таньком, помыв руки, сидят за столом.

– Угу, – говорит Танёк с набитым ртом.

– А что толку, – вмешивается бывшая жена. – Читать-то все равно не умеет.

– Скоро научится, – убежденно говорит Петров. – Главное: по порядку письма складывать. А потом точно так же и прочитать. Ничего и не изменится. Просто можно считать, что шли с большим опозданием. Бывает…

– Я складываю, – говорит Танёк.

И они продолжают работать вилками. Кроме бывшей жены, которая начинает обычное:

– Ты лучше скажи, когда вернешься? Совсем вернешься?

– А сколько у нас еще впереди?

– Чего впереди?

– Ну, лет жизни…

– Господи! Да откуда же я знаю? Ну, тридцать, допустим… Хватит?

– Так куда же мне торопиться? – резонно, как ему кажется, отвечает Петров.

– Так, – говорит бывшая жена, откладывая вилку и начиная мять в руках салфетку. – Хорошо. Теперь скажи, как, по-твоему, что ты сейчас ешь?

– Как что? – говорит Петров, всматриваясь в тарелку. – Сама же говорила – картошка.

– Угу. Картошка. А если бы я сказала – моченые грабли? Тоже бы поверил? И так же уплетал, не задумываясь?

– При чем тут грабли? Ведь вкусно же. Как, Танёк?

– Во! – говорит Танёк.

– Так вот слушай, – говорит бывшая жена. – Это – жареные ананасы. Специально для тебя, Петров. Ты ведь любишь, чтобы все не как у людей… Ведь любишь?

Только что приступивший к удивлению Петров вдруг понимает, что сейчас начнутся слезы. Этого он терпеть не может. Переглянувшись с Таньком, поднимается из-за стола.

– Ну… я пошел, что ли? – говорит он. – Проводишь, Танёк?

– Ага, до двери, – говорит Танёк, посмотрев на мать и сползая со стула.

В коридоре Петров целует дочку в лоб, вспоминая, что надо говорить в таких случаях.

– А… Вот вспомнил… Маму слушайся, – произносит он назидательно.

И еще кричит в комнату бывшей жене:

– Ушел!

А потом, пока спускается по лестнице и выходит во двор и пока добирается до сквера, к горнисту, все думает и бормочет под нос:

– Ананасы… Вроде бы видел когда-то. Не наш продукт, понятно, а где тепло… Много солнца, голопузых негритят и ананасов. Вот бы нам с дочкой там поселиться. То-то б славно зажили… А там, глядишь, и эту выписали. Может, понравилось бы ей?

Это не забывает он и жену.

Лесное

И как стукнуло ей шестнадцать лет, так ударилась она в рев и рыдала долгих пять дней и ночей. Отец, волосатый мужичина, известный злодей-душегуб, мрачный разбойник, жалел ее, полусиротинушку – жену-то свою он давным-давно извел, сжил со свету белого.

– Эка дурища, – ворчал Еремеич, принимаясь за щи, густо приправленные солью бесконечных дочерних слез. – И на кой тебе муж? Да за ним так ли еще взвоешь, ежели мужчина попадется правильный.

– Нет, батюшка, нет, родненький, – вспыхивала еще не выплаканными до конца глазами Иринушка. – Я его жалеть все равно буду. Пусть хоть какой…

За пять-то слезных лет такого ли батька натерпелся. И умолила его дочка, затопила ему душу тоской-печалью невысказанной. Крякнул он, нахлобучил малахай, вскинул на одно могучее плечо дубинку верную, в пятнах да расщепинах, на другое – мешок пустой, дерюжный, объемистый. Да и отправился в засидку, на место привычное, у трех дорог. День сидел, ночь коротал, без огня, без пищи, без курева, сердце ожесточая. А на другой день…

…как стало клониться солнце красное, как запели птицы вечерние, как склонили головки цветы лазоревые, так и выезжал на распутье добрый молодец, на распутье, на судьбы решение.

Приволок его мужичок в избу от, развязал мешок, любуйся, дескать, доченька. Посмотрела на добра молодца Иринушка да от радости слезами и умылася.

– Вот спасибо тебе, батька, – низко кланяется.

Так и зажили втроем, да ладно зажили. Не кручинился, не рвался к воле добрый молодец. Лишь повесит, бывало, головушку, вздохнет да и снова приободрится.

– Знать судьба мне вас послала, – молвит Феденька, – а ее не обойдешь, не облетаешь.

Вот прошло таких-то семь годков. А в те поры все плакала Иринушка, да только уж от счастья от неизбывного. Солоны щи ели батюшка да суженый. Доставалось молодухе от Феденьки – за стряпню, за слезы бесконечные. На восьмой на год пошли размолвки бранные, а к тому же Господь не дал им сына-дитятки, не порадовал доченькой-хозяюшкой. На девятый год их жизни-проживанию бросилась Иринушка в ноги папеньке да взмолилась, слезою умываючись:

– Не губи, избавь меня, батюшка, от постылого мужа ненавистного.

Ничего не сказал отец-батюшка. Только крякнул, мол, было говорено. Нахлобучил малахай, дубинку взял верную, взметнул на плечо мешок дерюжный, объемистый. Да пошел мужик к месту заветному, отпустил у трех дорог добра молодца. Не обидел ни взглядом, ни окриком. Лишь дубинкою взмахнул – лети, птаха вольная.

Воротился Еремеич домой. А девка все рыдает, да пуще прежнего. Плюнул мужик, перекрестился. Рыдать теперь дочери до скончания веку бабьего.

Серафима

Левитировал. Невысоко. Эдак с полметра над плитами двора. Поэтому, наверное, и не производил впечатления. Не обращали внимания и на мою черную мантию, которая тащилась длинным, за все цепляющимся хвостом и меня самого приводила в трепет. Ну и мантия! Их же не трогало ничего.

С досады поднялся выше, хоть и побаивался всегда высоты. И тут же зацепил проклятой мантией люстру – расфуфыренную, с пыльными зеленоватыми стеклянными плафонами. Диковинными звонкими плодами покатились они по ступеням на камни княжеского двора. Уж было грохоту и дребезгу! Но и тогда никто не явился полюбопытствовать.

Черной молнией метнулся на улицу, прохожих останавливая:

– Там, изволите видеть, люстры бьют…

– Неужели? – отвечают. – Ах, ах…

И дальше себе шествуют. Издеваются, что ли?!

От злости стремительно вознесся черным монументом метров на пять над площадью, орал что-то оскорбительное.

Зашаркали подошвами. Сбегаться стали. Подумал не без злобы: пока не заорешь…

– Что ж? – приступил я к допросу. – Вы ничего не слышали? Или делали вид?

Загудели ответно, винясь:

– Да мало ли… Всяко быват… А вдруг, да черти?!

За обиду мне показалось.

– Черти? Кто сказал черти?

– Выходит, я и сказала…

Расступились вокруг телесастой молодухи, туповато поводящей маленькими, пронзительно-синими глазами.

Подлетел к ней. Склонился.

– Черти?

– Ага.

– И что же?

– Безобразят.

– Ну те, ну те?

– Везде лазают.

– И?

– Гадют.

– Ну а люстру, люстру… Тоже они?

– Да ведь… – запнулась, – откуда ж мне…

Заробела баба. Тронут я.

Спускался вниз, собирая мантию складками у ее ног. Глядя в глазки, не мигая.

Не касаясь земли, завис. Протянул руку – ощутил ладонью ускользающую вниз мягкую тяжесть груди.

– Как же звать тебя, догадливая моя? – спросил шепотом.

– Серафима, – сухими губами молвила.

– Се-ра-фи-ма, – повторил я.

Имя ее трещало сгорающим хворостом в пламени моего рта.

– Ты опять забыла меня.

Но и с этой, совсем уж небольшой высоты, меня сдернули. Именно за мантию – оправдались предчувствия. Сдернули при всеобщем молчании, из которого ничего нельзя было понять.

Меня судили. Обвинение составилось обширное и тяжкое, как последний инфаркт. Ни одного пункта не удалось мне опровергнуть, да и не упорствовал я. Прокурором выступал сам великий Глодра. Этим все сказано.

Серафиму не мучали – она призналась сразу и во всем. И с готовностью приняла возложенное наказание – поднести факел к костру. Что она и сделала, даже не взглянув вверх, на меня, своими пронзительно-синими глазами.

– Се-ра-фи-ма, – прошептал я, когда уже трещал костер, а мне оставалось молить Господа, чтобы все закончилось как можно быстрее, чтобы исчерпав это время, пусть и мучительно, неважно, затем вступить в другое, с благословением, и уже оттуда отыскать путь обратно.

Я потом долго-долго листал залежалые сны, мечтая о том, как буду левитировать, невысоко… Но натыкался лишь на останки костра и на собственный труп, который так и не удосужились убрать.