Текст книги "Купание в Красном Коне"

Автор книги: Александр Яковлев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 28 страниц)

Александр Яковлев
КУПАНИЕ В КРАСНОМ КОНЕ
_{рассказы и повести}

МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК В БОЛЬШОМ МИРЕ
О прозе Александра Яковлева

Сложно писать предисловие к книге человека, с которым дружишь уже больше двадцати лет. Да что там – ровно четверть века! И ведь все еще числимся в «молодых» литераторах.

Мы познакомились в 1981 году, когда нас, студентов-первокурсников Литературного института имени А. М. Горького, тогда еще советского, отправили в Волоколамский район Подмосковья на классическую «картошку», чтобы мы на деле познали азы социалистического реализма. Кстати, вместе с нами на волоколамских картофельных полях и в ангарах, где сортировался урожай, трудились и студенты консерватории. Что уж они такое там познавали и как это отражалось на их музыкальных способностях – Бог весть. Но, как говорится, время было такое. Не самое худшее, между прочим, время.

Яковлев выделялся среди многих. Яркий, веселый, компанейский. Опять же с гитарой. «Барон Жермон поехал на войну…» и так далее. Только вот на писателя он, на мой тогдашний взгляд, совсем не был похож.

Уже потом я узнал, что гитара – это не только Высоцкий. Говорят, гитарой в молодости баловался и Вадим Кожинов, серьезнейший филолог и историк.

И все-таки на писателя Яковлев не был похож. Иное дело – Валера Клячин. Бывший моряк, прозаик из Иванова. Он и ходил как прозаик, и говорил как прозаик, и даже под гитару пел как прозаик: «Таганка… Все ночи полные огня!..»

Иное дело – Игорь Меламед из Львова. Сразу видно: это – поэт. Между делом рассказал мне, как обсуждал свои стихи с Окуджавой, Левитанским и даже с самим Арсением Тарковским. С другими был замкнут, задумчив. Абсолютно неприспособлен к быту. Понятное дело: поэт.

Понятное дело: я, критик. Всех цеплял ехидными словечками, ловил на чем-то. Показывал, кто в литературе настоящий «авторитет».

А Яковлев… Он был просто живой. Просто – Яковлев.

Прошло довольно много лет, пока я по-настоящему стал ценить его прозу. За это время мы съели пуд соли и выпили сколько-то цистерн того, что обычно пьют студенты творческих вузов, невзирая ни на какие на временные «сухие законы». Мы прошли сложнейший маршрут по Северному Уралу, пеший, горный и водный одновременно. Мы ловили хариуса, голодали в тайге. Но прозы Яковлева я все равно как-то не понимал. Ну, проза. Ну, живая. Ну, неподдельная. Просто проза. Просто Яковлева.

Нужно было до тошноты объесться всей современной литературной продукцией, всей этой мертвечиной, выдаваемой за новое слово в литературе, за так называемое «самовыражение», чтобы понять: кто есть кто.

Многое мне объяснила проза гениального писателя XX века Виктора Курочкина, автора повестей «На войне как на войне», «Наденька из Апалева» и других, а также проза Бориса Екимова. Кстати, Борис Екимов сразу оценил прозу Яковлева, когда случайно прочитал какой-то его крохотный рассказ. И только посетовал, что Яковлев не умеет свои короткие рассказы обрамлять в циклы, делая в жанровом смысле более весомыми. Надеюсь, к выпуску этой книги он научился.

Почему Курочкин и Екимов?

Проза Курочкина чиста, как родниковая вода. В ней нет посторонних примесей. В то же время она «густая». Есть такая особенная густота именно идеально чистой, прозрачной воды. С Курочкиным Яковлева роднит великолепное чувство иронии, увы, изгаженное современной армией литературных «иронистов». Ирония не может быть мировоззрением. Не может быть творческой самоцелью. Это оттенок в общей мировоззренческой палитре. Когда Яковлев, или его лирический герой, смотрит на ребенка (а ребенок едва ли не самый почетный персонаж яковлевской прозы), он всегда немного ироничен, но взгляд его серьезен. Он скорее ироничен в отношении себя самого, который так увлечен перепадами детского настроения, непредсказуемой игрой детского воображения. Он ироничен потому, что он, писатель, не в силах фантазировать интересней, чем какой-нибудь деревенский пацан Юрка из повести «Купание в Красном Коне», давшей название книге. Я лично видел и речку Красный Конь в Тульской области, и Юрку из деревни с тем же названием, и я ручаюсь вам, что Яковлев ничего не придумал. Он ходил за этим поразительным пацаном и записывал его «истории», а также происходившие с ним на его глазах «случаи», как летописец, как Эккерман возле Гёте. И понимая это, был ироничен не к Юрке, а к себе самому. «Эх ты, писатель! – как бы говорил себе он. – Попробуй придумай что-то поинтересней. Не можешь? Тогда гляди во все глаза и слушай во весь слух». Так сначала родился изумительный цикл рассказов «Просто Юрка», который, по мере его написания, автор Юрке же и читал по вечерам, выслушивая его «критику». Потом из цикла родилась повесть «Купание в Красном Коне».

Отсюда можно понять, что роднит Яковлева с Екимовым. Его проза рождается почти таким же образом, только не в Тульской области, а на отдаленном хуторе под Калачом. И герои Екимова, как правило, не дети, а усталые деревенские люди, на которых, усталых, вся Россия держалась и держится.

Конечно, «Купание в Красном Коне» отсылает нас к знаменитой картине Петрова-Водкина «Купание Красного Коня». За авангардной манерой в этой великой картине прозрачно виден ее глубоко русский смысл. Красный Конь – символ России. На таком коне летел Святой Егорий над Россией, и там, где его конь ступал на землю, начинал бить родник. Рядом с этим родником основывали деревню. Потом все забылось, но смысл остался. Потому что смысл названия существует вне зависимости от того, понимаем мы его или нет. Мальчик купает Красного Коня, быть может, даже не зная, что это Конь и это Красный Конь. Поэтому он так расслаблен, спокоен. Вот и яковлевский Юрка, и его родители, и друзья не понимают, где они живут. Им и не нужно это понимать, потому что они сами часть этого мира. Но писатель на то и писатель, чтобы видеть «со стороны» и в самой простой бытовой деревенской сценке прозревать ее бытийный и национальный смысл.

«Господи, какие же мы маленькие в мире Твоем!» Вот – мировоззрение Яковлева. Вся его философия, идеология и общественные взгляды.

В мире Яковлева человек маленький. Не «маленький человек» в социальном смысле, а просто – маленький перед лицом Божьего Творения. Смешной и нелепый. Вроде тех чудаков из повести «Поверьте, где-то есть тайга», которые с туристическим топориком и малокалиберной винтовкой без приклада забрались вглубь грозной тайги. Они не понимают, что она, если захочет, может их и не отпустить. Они понимают это уже потом, когда из тайги вышли. Если бы они поняли это в тайге, – не вышли бы. Но в тайге они дурачились, играли в смелых путешественников, и все это время тайга смотрела на них, как великан смотрит на лилипута, которого лилипут не видит, принимая большой палец его ноги за огромный камень.

Или вот маленькая история, на мой взгляд, настоящий шедевр. «Такая рассудительная девочка» называется.

В кресле храпит пьяный отец, рядом не очень трезвый его приятель.

«И мы с Асей остались один на один.

Она сделала обход отцова тела…

– Значит, так, – сказала она, остановившись и критически осмотрев спящего отца. – Пойдем смотреть сивучей (морские животные на Сахалине. – П. Б.). Я иду переодеваться. В мою комнату не заходить.

И ушла к себе, закрыв плотно за собой дверь.

А лет ей в ту пору было что-то около шести».

Феноменальный дар проникновения в детскую взрослость и во взрослую детскость! В мире Божьем все должны быть маленькими, и потому дети взрослее взрослых.

Титанический взгляд Достоевского на слезинку ребенка, которая в его оптике становится гигантской Слезищей, сопоставимой с Царством Божьим на земле, и притом не в пользу последнего, в прозе Яковлева опрощается, и слезинка ребенка становится тем, чем она и была всегда – Божьей росой, Божьим даром. «…Я люблю, когда в доме есть дети / И когда по ночам они плачут», – когда-то писал поэт Иннокентий Анненский.

«Ася жутко расстроилась, вымазав свои нарядные сапожки. Она даже расплакалась. Я пытался вымыть ей обувку морской водой, но, кажется, вдобавок намочил ей ноги. Она уж совсем разрыдалась. Я отошел в сторону, не зная что делать, и закурил. И пока я курил, она плакала. Плакала безутешно, не очень-то красиво кривя рот и прижимая к груди обеими руками сумочку. С моря тянул свежий, полный запахов морской капусты и рыбы ветер. Солнце рассыпалось по волнам.

Ася открыла сумочку и, всхлипывая, достала маленький желтенький бинокль. Бинокль был игрушечный, ни черта он не приближал, даже еще хуже было видно. Но мы по очереди смотрели в него на сивучей, и я ощущал на веках влагу ее слез, впрочем, почти уже высохших» (курсив мой. – П. Б.).

Никто не знает цену слезинки ребенка.

Стоит ли она целого Царствия Небесного или не стоит вовсе ничего?

В прозе Яковлева нет ответов, но нет и многозначительных вопросов. Для чего же эту прозу читать?

А чтобы настроить свой взгляд на мир. Понять реальные соотношения величин. Когда в прозе Яковлева я это увидел, тогда и стал ее ценить. Причем не столько как критик, а глубоко лично, по-читательски.

Павел Басинский

РАССКАЗЫ

ЦИКЛ «СНИМКИ НА ПАМЯТЬ»

Такая рассудительная девочка

Батька ее как-то уж совсем неожиданно стремительно напился. И мы с Асей остались один на один.

Она сделала обход отцова тела.

– Ну, теперь тебя бесполезно воспитывать, а вообще-то стоило бы. И не думай возражать. Я же не возражаю, когда ты меня воспитываешь, когда трезвый. Хоть и не всегда правильно воспитываешь, я же молчу.

Она прохаживалась по комнате, заложив ручки за спину, и так складно излагала, что я прямо заслушался. И тогда она взялась за меня:

– Ну а ты что смотришь? Тоже ведь выпил. А ведь сам сивучей приехал смотреть, а сам выпил. Ну что мне с вами делать?

Она с минуту маршировала молча, изредка поглядывая на свое отражение в стеклянной дверце книжного шкафа.

– Значит, так, – сказала она, остановившись и критически осмотрев спящего отца. – Пойдем смотреть сивучей. Я иду переодеваться. В мою комнату не заходить.

И ушла к себе, закрыв плотно за собой дверь.

А лет ей в ту пору было что-то около шести. Но из подъезда мы вышли солидной парой. Она прихватила сумочку, очень симпатичную дамскую сумочку, позаимствованную, очевидно, из гардероба матери.

– Познакомься с моими подругами, – сказала она, подведя меня к песочнице, где возилась малышня. – Лена, Катя, Таня.

– Здравствуйте, Лена, Катя, Таня, – сказал я.

Лена, Катя, Таня зашмыгали носами и засмущались.

– Ну, играйте, девочки, – сказала Ася. – А нам некогда. Мы идем смотреть сивучей. Давай руку.

Я послушно подал руку, и мы пошли.

Мы пошли по грязному весеннему Невельску среди сопок, пошли к морю, туда, где на старый разрушенный, оставшийся еще от японцев брекватер каждую весну зачем-то приходят ненадолго сивучи. Они видны с берега темными, плавно покачивающимися силуэтами, их много, они похожи на встревоженных, сбившихся в стадо коров. Над городом, перекрывая шум автомобилей, стоит их натужный рев…

Желающие посмотреть сивучей поближе садятся на пароходик и подходят к брекватеру, но не очень близко, чтобы не спугнуть сивучей, а то они никогда больше не придут сюда, и это будет большая потеря для науки, которая не знает, зачем они приходят сюда каждую весну…

Ася жутко расстроилась, вымазав свои нарядные сапожки. Она даже расплакалась. Я пытался вымыть ей обувку морской водой, но, кажется, вдобавок намочил ей ноги. Она уж совсем разрыдалась. Я отошел в сторону, не зная что делать, и закурил. И пока я курил, она плакала. Плакала беззвучно, не очень-то красиво кривя рот и прижимая к груди обеими руками сумочку. С моря тянул свежий, полный запахов морской капусты и рыбы ветер. Солнце рассыпалось по волнам.

Ася открыла сумочку и, всхлипывая, достала маленький желтенький бинокль. Бинокль был игрушечный, ни черта он не приближал, даже еще хуже было видно. Но мы по очереди смотрели в него на сивучей, и я ощущал на веках влагу ее слез, впрочем, почти уже высохших.

Мы еще побродили по берегу, собирая ракушки для игры в крепость. Ася здорово рассказывала про крепость, которую мы сложим из ракушек. И еще рассказала пару мультиков. Она с утра до ночи смотрит телевизор, потому что не ходит в детский сад, потому что родители ничего не успевают, а вот отвели бы в детский сад и успевали, но им же некогда отвести…

– Ну вот, я замерзла и, наверное, простужусь, догулялись, – сказала она осуждающе.

И мы пошли домой, а лапа у нее действительно была холоднющая, а варежки мы не взяли. И я попеременно грел ее ладони в моих.

А батька ее уже перебрался из кресла, где мы его недвижным оставили, на диван. Но все равно спал, а рядом стояла пустая бутылка из-под пива, хотя где он его взял, ума не приложу – я ведь перед уходом заглядывал в холодильник, пусто там было.

Ася ушла переодеваться, не забыв закрыть за собой дверь в комнату. Вскоре вернулась и развесила на батарее промокшее бельишко. Мы немного поиграли в крепость из ракушек. Потом Ася стала ходить по комнате, раскачиваясь, как сивуч, и подражая их реву. Весьма похоже подражая. И даже поревела по-сивучьи на ухо отцу. Тот повернулся к стене и продолжал спать. Тогда Ася тихонько потянула его за ухо и строго сказала:

– Мы еще наслушаемся твоего молчания.

И яблок хотелось…

Вот старая фотография. Сверкающая лысина в центре – моя плешка. Но в настоящем центре внимания находится телевизор. Не обижайтесь, что мы сидим к вам спиной. Мы в данный момент безлики. И это справедливо. Потому что перед нами – первый в нашем доме телевизор. Единственный. Назывался он «Темп». Или «Зенит». А может быть и «Рекорд». В общем, вы знаете, как назывались наши первые телевизоры.

Мы сидим и ждем самую лучшую передачу на свете. Я жду и Ромка. Вон он впереди и справа. Друг детства.

Тетя Оля Лукашина еще раз оглядит любовно чудесный аппарат, смахнет невидимую пылинку, чуть подразнивая нас в вечность растянутыми секундами, и со щелчком повернет ручку. Ничего не случится. Магический ящик долго будет разогреваться, чтобы настроиться на программу. Тоже единственную. И деревянная кукла с длинным носом, ртом до ушей и в колпаке с кисточкой, задергается на черно-белом экране, смешно распевая квакающим голосом: «Выста– Бура-, Выста– Бура-, Выставка Буратино…»

Но уникальность телевизора заключается еще и в том, что он не куплен! Да и не смогли бы его Лукашины купить. Вон вся их движимость и недвижимость – на снимке. Трое детей. Понятно, в первом ряду. Фикус с пальмой. А как без них? Сразу помрачневший от превратностей судьбы бывший фаворит – приемник. А на нем то, что кажется незаменимым никакой техникой, переходя от деда к отцу и так далее. Гармошка, сладостная утеха застолий, спутница удали и куража.

В это поверить невозможно! Телевизор Лукашины выиграли! На тот самый 30-копеечный билетик денежно-вещевой. Тогда действительно можно было что-то выиграть в лотерею…

Итак, самое начало шестидесятых. Именно тогда, с появлением первых телевизоров, добротная послевоенная мебель, сработанная на века, стала изгоняться из домов. Столы, несокрушимо стоявшие на балкообразных ногах; дерматиновые диваны с откидными валиками, резными спинками и полочками для слоников; неуклюжие буфеты, безотказно хранящие в себе все, что только может понадобиться человеку в минуты радостей и печалей… Так вот все это могучее братство самым постыдным образом стушевалось и отступило. Отступило перед журнальными столиками на паучьих лапках, коброобразными торшерами и скользкими сервантами с вечно выпадающими стеклами…

А нас у мамы было четверо. Вон я сижу на коленях у старшей сестры. Рядом пристроились два брата, довольно хулиганистые отроки. Это видно по их затылкам и ковбойкам. Чуть дальше, за ними – еще одна сестра. Особа ехидная и вечно меня изводившая, как самого маленького…

Так вот, при такой команде старая мебель в нашей квартире могла за свою судьбу не переживать. Тем более что и было-то ее немного. Огромный коридор квартиры нашей только подчеркивал небогатую обстановку. Зато в этом самом коридоре запросто можно было гонять в футбол. И гоняли. А уж на лестничных площадках вообще можно было устраивать исторические баталии. И они устраивались. Между соседями. Но такое происходило крайне редко. У нас были мировые соседи.

О Ромке я уже говорил. Жил он этажом ниже – на первом. Жил в мире таинственном и страшноватом. Мать его была сумасшедшая. Мы произносили это слово вполголоса и с замиранием маленьких сердец ждали ее припадков. А когда буйство оставляло ее, она становилась добрейшим существом. Она кормила нас с Ромкой борщом, вкуснее которого я после не едал. Она научила нас натирать корки хлеба чесноком. Черная хрустящая поверхность пропитывалась соком, теряла глянцевитость, но приобретала аппетитный, до спазм в животе, запах.

Ромку я к себе приглашал редко. В футбол можно поиграть и на улице, а дома все время хотелось есть. Прямо скажем, пустовато в нашей квартире было не только в смысле мебели. Пятеро оглоедов, сидящих на шее матери и вечно занятого на службе отца, разогнали даже тараканов, отбирая у них последние крохи. И когда наступали такие дни, что кухня могла нас порадовать лишь водой из-под крана, мама ложилась на тот самый диван, на резных полках которого в недлинной очереди за счастьем стояли слоники, и тихо плакала. И мы разбредались по соседям. Не без корыстного умысла.

А соседи действительно были мировые. Кроме, конечно, Редькиных, хозяев презлющего добермана. Явления в те дни в наших домах столь же уникального, что и телевизор.

Дедушка Кузьменко угощал нас сушеными дольками груш и учил играть в шахматы.

Большое семейство Бокаревых, покупавшее только книги, в какой-нибудь прекрасный вечер вдруг закатывало пир на весь соседский мир. И после царской трапезы нам с Ромкой, как самым маленьким и свято верившим, что праздник еще не кончился, позволялось выбрать с полок по книге. Выбрать насовсем. Мы потели от восторга, решая сложнейшую задачу. Полки-то с книгами занимали все четыре стены громадной комнаты Бокаревых! И все же мы выбрали. Ромка – «Похождения бравого солдата Швейка», а я – «Таинственный остров». Мы еще потом показывали друг другу языки. Каждый про себя твердо полагал, что не прогадал!

Но вот однажды, накануне октябрьского праздника очень уж у нас с Ромкой чего-то жизнь не заладилась. Да и не только у нас. У Ромкиной матери случился затяжной приступ. Она выскакивала во двор в распахнутом халате и крыла всех на чем свет стоит. Старшему Бокареву, токарю на заводе, оторвало большой палец на руке. Мы с Ромкой разглядывали свои руки и гадали, как же можно жить без пальца? Разве это жизнь? А дедушку Кузьменко мы сами обидели. Тайком слопали у него припасенные для нашего же угощения сушеные финики. Мало того. Скрывая следы преступления, попрятали косточки в стопку его чистого постельного белья. О результатах грядущего расследования и думать не хотелось. М-да… А хотелось есть. Трескать и лопать. И пока возможные способы добывания съестного осторожно укладывались в наших стриженых головенках, мы с Ромкой брели под надоедливым осенним дождиком и вспоминали, как на прошлый праздник в булочной давали настоящий белый хлеб, а не серый, кукурузный. И как мы по нескольку раз выстаивали длиннющую очередь.

Мы шли и смотрели себе под ноги. Бывали случаи, попадалась копейка, а то и пятак! Но только не сегодня. Удача отвернулась всерьез.

Совсем под вечер, отчаявшись, мы забрели в гастроном на соседней улице.

Поболтавшись у касс с той же целью отыскать оброненную кем-нибудь монетку, мы с ясными глазами и пустыми желудками двинулись к выходу. И тут Ромка толкнул меня в бок.

Ромка вообще отличался поразительной реакцией. Его мать в очередном приступе начинала метать в окружающих все, что попадало под руку.

Итак, он толкнул меня в бок и глазами показал на старушку. Та у столика складывала в авоську небогатые покупки. Затем старушка взяла авоську и, опираясь на палочку, поплелась на улицу.

А на столе остался кошелек!

Теперь судите сами. Даже если не замышлять ничего дурного, в любом случае кошелек надо взять. На предмет возвращения, к примеру. А то мало ли, цапнет его человек нехороший, и пиши пропало!

Мы огляделись, подкатились к столу и взяли кошелек. Черный, потертый, с замком из слегка заходящих друг за друга дужек с шариками на концах. Шарики щелкнули, и кошелек раскрылся перед нашими выжидательными взорами.

В кошельке лежала свернутая в четыре раза зеленая бумажка. Три рубля. И мелочь. Новыми деньгами!

Таких сумм у нас с Ромкой в общей сложности за всю жизнь не водилось. И я посмотрел на Ромку. А Ромка – на меня. И взгляд его, благо никаких существенных препятствий тому не оказалось, пронзил меня до дна желудка.

Мы как по команде посмотрели на входную дверь. Старушка не возвращалась. Ну и где ее теперь искать? И ощущение того, что это уже наши деньги, пришло легко и быстро.

Когда Ромка протягивал продавщице кафетерия бумажку, я, стоя рядом, так сопел, что запотело стекло витрины.

Мы облизали пальцы, съев по эклеру и выпив по стакану водянистого томатного сока. И тут же повторили заказ. Томатный сок от соли покрывался грязноватой пеной. Третья порция застряла в наших глотках, когда в магазин, кряхтя и причитая, вернулась забывчивая старушка.

Мы притаились за высоким столиком, посматривая на дверь. Если старушка поднимет крик, кто-нибудь да сообразит, в чем тут дело.

Наша несчастная жертва, старчески щурясь, оглядывала пол и столик, на котором совсем недавно укладывала в авоську покупки.

Ромка сгреб оставшееся богатство в кошелек и подтолкнул меня к выходу. Сам скользнул у старушки за спиной и осторожно положил кошелек на край стола…

Мы остановились только квартала за два от магазина. Недостатки в нашем воспитании не позволяли ужаснуться содеянному. И если нас мутило, то лишь от стремительного драпака и только что пережитого страха. И мой желудок взбунтовался. Ромка смотрел на меня с презрением. Минуту смотрел. Больше ему не позволил собственный желудок.

На улице совсем стемнело. Дождь не прекращался. Ужин нас дома не ждал. А Ромку, наверное, не ждал и ночлег.

Я предложил пойти к нам. Топить колонку. Топить настоящими дровами, топить долго, пока не зашумит что-то внутри у нее, давая знать, что вода нагревается. В ванной тогда становится тепло и можно выключить свет и сидеть тихо, глядя, как пузырится в печке на сырых дровах пена, сероватая, как на томатном соке. И слушая ровный уверенный гул колонки, можно запросто представлять себя внутри ракеты…

Ромка обрадовался такому предложению. Но я тут же вспомнил, что в ванной дрова кончились. А спускаться за ними в подвал, где водятся здоровенные крысы, что-то не хотелось. Эти жуткие твари запросто расправлялись с кошками.

Мы отказались от согревшей было наши души затеи и уныло побрели к дому. Я с сожалением вспоминал о пирожных. Пусть и не пошедших нам впрок. Вряд ли и Ромка думал о другом.

А вечер испытаний и не думал заканчиваться. Около дома нам навстречу попалась сумка, полная яблок, больших и крепких. Яблоки чинно проплывали мимо нас, и на их крепких боках сонно щурились дождевые капли.

Мы дружно зашагали следом.

Сумку просто распирало от ноши, и хозяйка ни за что бы не обнаружила пропажу одного-единственного яблока. Стоило только протянуть руку.

Но эта незнакомая женщина то и дело посматривала по сторонам. Или вдруг делала широкий шаг через очередную лужу. В тот самый момент, когда дрожащая воровская рука уже собиралась вцепиться в крепкий красный бок.

Я не помню, что сказала нам женщина, решительно повернувшись. Но каждому она выдала по яблоку. Тяжеленному и холодному.

А когда мы вошли в подъезд и поднялись на мой второй этаж, внизу открылась входная дверь. Послышался стук когтей по ступеням и свирепое дыхание. Мы мгновенно взлетели на следующую лестничную площадку, уцепились за железные прутья лестницы, ведущей на чердак, и вскарабкались до самого люка в потолке. А доберман уже прыгал внизу и злобно клацал огромными клыками. Мы его даже чуть-чуть подразнили, пока не поднялся Редькин и не увел пса.

Мы еще посидели на чердачной лестнице, дохрустывая яблоки. Затем Ромка запустил огрызком в дверь Редькиных и торжественно заявил, что станет космонавтом.

А все равно веселое было время! Все было впервые. И все мы хотели стать космонавтами…