Текст книги "Купание в Красном Коне"

Автор книги: Александр Яковлев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 28 страниц)

Избранница моего друга привезла с собой в приданое пианино, полагая всерьез на первых порах, что настоящая полноценная жена должна разбираться во всех проявлениях этой жизни, в том числе (и в первую очередь) и в искусстве. Теперь частенько в квартире звучала музыка весьма демократичная в смысле репертуара и довольно скверно, на мой взгляд, исполняемая.

Во всяком случае, супруга была при деле и почти не докучала ему, если не считать все более редких просьб-требований совершить выход в кино или просто театр.

Итак, он решил заняться квартирой. Его не устраивало просто жилище. Ему нужно было видеть творение своих рук.

Обойдя квартиру несколько раз, на что не ушло много времени в силу мизерности однокомнатного метража с совмещенными удобствами, он почувствовал неодолимый зуд немедленных преобразований жилой площади в часть системы, ладно функционирующей вместе с хозяином.

Откладывать дела в долгий ящик он не любил, и потому работа закипела. Сразу по многим направлениям.

Оторвавшись случайно от клавиш, супруга была обескуражена мгновенностью изменений, словно по волшебству превративших уютное голубиное гнездышко в расхристанное воронье гнездо. Среди этого развала в клубах пыли она изредка могла лицезреть супруга в армейских брюках, по пояс голого, время от времени произносящего слова, смысла которых он, по всей видимости, не понимал. Иначе чем объяснить, что он произносил их в присутствии дамы?!

Дама спасалась в звуках фортепьяно. Мой друг включал электродрель. Семейная жизнь выпевалась слаженным дуэтом.

Через два месяца, когда, наконец, отмылись полы и стекла и рассеялись дымы сражений за новый быт, квартира… еще больше привлекла супругу моего друга. Он знал, что делал! Раздвижные двери, потайные светильники, музыка, звучавшая непонятно откуда…

Оба они любили гостей. Гости нагрянули. И, заменяясь новыми, не давали хозяевам скучать ни днем ни ночью. Мой друг прекрасно понимал, что надо выплатить дань и этому, казалось бы, бесцельному и времяпожирающему разгулу. Но лучше прожить его сразу, не растягивая на всю жизнь.

Если б вы видели, как беспечально и быстро проносились года за стенами этой уютной квартиры…

Конечно, наивно было бы думать, что супруга моего приятеля все это время только легкомысленно резвилась, не загадывая о будущем. Среди звуков своего инструмента или во время сбивания коктейлей для очередной компании она беспрерывно прикидывала и сравнивала.

В сущности, жизнь в доступных формах предлагала лишь следующие модели, в которые должен был вписаться супруг.

Модель первая. Степенный чиновник, обремененный степенями и должностями.

Модель вторая. Лихой свободный художник, которому сам черт не брат, но сильно досаждают долги и алименты.

Модель третья. Тихий, «домашний» муж, незаметный труженик, искренне преданный очагу.

И все!

Первый вариант отпадал из-за трудностей с образованием. Второй? Не могло быть и речи! Третий? Скучновато, согласитесь? Да и те редкие, но грозовые разряды повышенной мощности, идущие от супруга, когда ему мешали мурлыкать с паяльником над деталями, говорили о том самом тихом омуте…

Изредка они посещали торжества в сферах, родственных моему другу. Потомки Деда представали перед глазами изумленной, но мужественно старающейся не показывать виду женщины столь безукоризненно одетыми и причесанными, столь свободно изъясняющимися на любые представимые темы и так галантно открывающими дверцы своих автомобилей перед спутницами, что… Заметьте, среди них не было ни одного, кто бы принадлежал к миру торговли. Тогда бы самолюбие не так затрагивалось. Нет, это были весьма респектабельные люди. Ученые и журналисты, медики и юристы. Все они, столько-то-юродные братья моего друга, имели с ним родственное сходство, в основе которого лежал Дедов корень. Но отличались от моего друга они уже довольно прочным положением в смысле жизненных благ.

Становилось очевидным, что он здорово подзадержался на старте. И очевидность эта воспринималась в основном его супругой.

Работа

– Единственное, что я хочу, – часто любит он повторять, – так это иметь возможность работать своими руками и своей головой. И чтобы мне платили именно за такую работу.

Должно быть, загадочный частнособственнический ген, открытый в свое время Дедом и переданный им с кровью (все с той же, загадочной кровью!) внуку, не дремал все эти годы, но рос и совершенствовался. И видимо, он говорил устами моего друга.

– А как бы здорово иметь свою маленькую мастерскую… Приходили бы люди, которых я знал, а они меня. Тут уж плохо не поработаешь. Но зато… Это было бы мое личное «спасибо», которое говорили бы мне, а не какому-то там жлобу, сидящему на моей шее и только потому думающему, что он лучше меня знает, что мне надо!

Иногда он не стеснялся в выражениях. Начальников он не любил. Ни в каком виде. Попадая в их общество, чувствовал себя дурак дураком, и потому стремился исчезнуть побыстрее из их поля зрения. Но проделать это было нелегко. Поскольку начальники его, хорошо владеющие теорией, прекрасно понимали, что без практики, то есть без рук моего друга, они тоже немногого стоят.

Ему делались самые заманчивые предложения о соавторстве, степенях и так далее. В конце концов он предоставил начальникам самим решать, на кого он будет работать. И начальники вступили в глухую борьбу друг с другом, тем самым оставив его на время в покое.

Разумеется, многие другие чудаки на его месте спокойно вписались бы в уготованную им нишу, безболезненно пожертвовав двумя-тремя вычитанными принципами, обзавелись степенью и тем, что к ней прилагается, ну и так далее.

Но в том-то и дело, что мой друг был лишен вычитанных принципов. Он был слишком естественным, чтобы его можно было вот так запросто впихнуть в «формочку»!

И тот покой, которого он искал, думая о своей мастерской, вовсе не был покоем сытого довольства, но покоем, позволяющим душе наиболее полно и ясно понимать этот мир и себя понимать в этом мире.

Так прошло два года из трех, в обязательном порядке отпущенных молодому специалисту. Супруга его тем временем стала зарабатывать раза в полтора больше, но не предъявляла никаких претензий, помня из своего прошлого воспитания урок о том, что настоящий мужчина себя в конце концов реализует, хоть где-нибудь. Иногда она подумывала о высшем образовании и для себя, но спасительная женская лень ума, совсем иного рода, нежели мужская, говорила ей, что не дело это. А дело – семейный очаг, единственная вещь, приносящая и хранящая настоящее тепло в доме. И, поглядывая на многочисленных подруг, так ловко и легко разбирающих самые жуткие проблемы взаимоотношения полов, но так и не умеющих, несмотря на уходящие годы, наладить спокойную домашнюю жизнь, она с удвоенной энергией вылизывала квартиру и совершенствовалась в кулинарном искусстве.

Да, да, это правда! Она была мещанкой. Причем самой редкой разновидности – не помышляющей о борьбе с мещанством.

Многочисленным ее гостям временами казалось, что в этой квартире не одна комната, а гораздо больше – так вольготно и весело чувствовал себя здесь каждый. Хотел ли он поболтать, попеть или даже просто соснуть в уголку. Что скрывать? И я находил атмосферу их дома весьма приятной моему сердцу, хоть я и брюзжал, и боролся тогда с мещанством…

Итак, трехлетний «срок» моего друга подходил к концу. И его супруга уже подумывала о том, чтобы перетащить этого умельца тоже в «почтовый ящик», в котором она сама работала.

Пока же он безмятежно сидел в своей лаборатории в подвале одного из стареньких особнячков, с таким успехом разрушаемых в самом сердце столицы.

Там мой друг был окружен всеми необходимыми ему приборами, деталями и инструментами. Рядом с ним работали еще трое таких же бедолаг, имеющих свои законные «сто двадцать рэ» и легкомысленных, на первый взгляд, но верных подруг, надеющихся на «обормотов», потому как более ни на кого надеяться им не приходилось.

Во время моих долгих прогулок, теряющихся в хитросплетениях Маросейки или Кривоколенного переулка, я частенько забредал в их подвальчик попить чайку и посудачить обо всем творящемся в мире. Они были рады любым гостям, и поначалу я недоумевал, что не раздражаю их своим появлением, мешающим, по моему мнению, их работе. Но потом понял, что занимаются они в основном «для дома, для семьи». Но вовсе не потому, что игнорируют задания начальства. Просто заданий не существовало. Начальству стоило бы большого труда занять этих парней – слишком быстро справлялись они со всем, что им поручалось. И потому, чтобы не терять даром времени и (как они говорили сами) «не разложиться морально раньше времени», их работа носила характер обслуживания домашних потребностей.

Будущность их тем не менее уже была где-то запрограммирована и особо их не волновала. Они знали, что по прошествии энного срока им будет предоставлена следующая должностная ступень, оклад и так далее. Колея была не просто наезжена, она была до блеска, до ледяного скольжения отполирована. И если изредка они и материли эту колею, то все же с пониманием того, что она-то и является гарантом их грядущего.

Машина

Вот в один из таких визитов на работу к моему другу он и попросил меня подождать конца рабочего дня. Потом мы вышли из подвальчика во двор, и он подвел меня к синему автомобилю «жигули».

– Цвет «адриатик», – сказал мой друг, стараясь быть спокойным. – Тринадцатая модель. Прошу.

Я даже не успел удивиться.

Дело в том, что сама идея машины уже давно витала где-то возле моего друга. Он мечтал о ней, изредка поговаривая о северных деньгах матери.

И сейчас, сидя среди свежих запахов кожи, пластика и бензина, наблюдая, как он устанавливает кассету в уже пристроенный им магнитофон, мне казалось уже знакомым это ощущение тихой музыки, несущейся вместе со мной по ночному шоссе среди летящих за стеклом огней города, который вдруг становится таким нарядным и чистым…

Нет, что ни говори, автомобиль – это нечто, дающее нам чувство пусть мнимого, но властвования над пространством и временем. И в частном порядке!

А мнимого потому, что власть эта все время расшатывается расходами на ремонт и содержание этой лакированной твари, в конце концов добивающейся, чтоб властитель стал покорным рабом.

Но в случае с моим другом я не сомневался, что это властвование-рабство будет иметь достаточно гармоническую форму. Мне даже казалось, что он расстроен полной исправностью автомобиля, так уж ему не терпелось показать, что механизм попал в надежные и достойные руки, к любящему и понимающему живому существу.

– Куда поедем? – спросил он тоном таксиста. И сам же ответил: – Поедем к Рыжей.

Так он называл свою супругу.

Вообще, тема «автомобиль и супруга» заслуживает отдельного разговора.

После того как иссякли восторги Рыжей, после того как иссякли восторги моего друга по поводу восторгов Рыжей, наступило время практических выводов. У Рыжей немедленно оказалась целая куча дел, по которым необходимо было отправиться именно в автомобиле. А стало быть, был необходим и супруг, чьей воле были послушны колеса.

Но постепенно эта бесцельная трата бензина и равнодушие супруги к загнанному зверю стали раздражать моего друга, на время превратившегося в личного шофера. Постоянное присутствие на соседнем сиденье Рыжей с неизменной сигаретой в руке и с требованием «врубить» магнитофон на полную мощность с каждым разом все меньше радовало его.

– Расселась, – ворчал он. – Ремень пристегни.

– Грубиян, – отвечала она, не поворачивая головы и сохраняя на губах полную достоинства улыбку.

Право, можно было простить ей эту – невинную – игру в надменность по отношению к «пешим». Можно понять, что здесь, среди сверкающего и дорогостоящего железа она забывала о стирках, уборках, обедах и неприятностях на работе.

А мой друг считал неестественным и несправедливым, что эти десятки лошадиных сил должны покорно везти существо, ни дьявола не смыслящее в радиаторах, карбюраторах и свечах.

Автомобиль, тонко чувствующий настроение хозяина, тотчас же стал, в свою очередь, демонстрировать недовольство по поводу присутствия посторонних в салоне. Он прихлопывал дверцами подол ее платья, резко тормозил или так круто поворачивал, что она частенько таранила лбом-бом-бом стекло. Возможно, автомобиль просто ревновал. В этой необъявленной войне автомобиль мог рассчитывать на прочность стали, женщина – на многовековую практику упрямства и хитрости. Она сообразила, что праздное катание не способствует завоеванию авторитета у мужа и механизма. Ей-богу, сама сообразила! Она стала предлагать загородные прогулки, где, попроще одетая и не с таким надменным видом, брала в руки тряпку и безропотно холила автомобиль, пока супруг пытливым оком высматривал какую-нибудь неполадку в безукоризненно отрегулированном механизме.

Автомобиль открыл моему другу виды на жизнь общества со многих сторон. Они побывали на Варшавке в «сервисе», посетили «черный рынок», живущий под покровом ночи на Кольцевой дороге. Они рассматривали выставленные на продажу, как будто за дверь, поизношенные автомобили в Южном порту. Они узнали таинственные, с паролями и явками, «левые» заправки и полулегальные формы обслуживания вечерних пассажиров. Их занимали вопросы автомобильной и топливной промышленности и хитрости домашних умельцев, изобретающих приспособления, экономящие горючее, но укорачивающие автомобильный век.

Теперь при встрече мой друг сыпал такими головоломными терминами, что я уже с трудом понимал его. Он часто стал пропадать на консультациях и ремонтах автомобилей своих старых и новых знакомых, которых становилось все больше…

Идея автомобиля стала работать сама на себя, не имея стороннего практического выхода.

Дача

Судьба подправила систему.

Матери моего друга на работе выделили участок земли где-то под Волоколамском. Без автомобиля нечего было и думать «поднять целину» в такой дали. И потому «жигули», тринадцатая модель, цвет «адриатик», были привлечены к отбыванию гужевой повинности. Автомобиль не роптал, охотно подставляя оснащенный теперь багажником загривок под различные грузы, ведущие свое происхождение из недр деревообрабатывающей промышленности.

Я был пару раз на «даче»… Хотя, какая уж там дача? Просто место, где предполагалось выстроить двухэтажный терем среди овоще-фруктового изобилия нечерноземной полосы.

Совсем недавно тут был дикий лес со своими дикими нравами: расти там, где хочется, не думая о чьем бы то ни было неудобстве. Теперь прежнее буйство было поделено на квадратики частных владений, где естественной природе давались уроки хорошего тона посредством топора и лопаты.

Мой друг любил деревья и уговорил мать не следовать примеру соседей, сносящих под корень все, что выступало хоть вершок над землей. Мать, скрепя сердце, согласилась, пожалев о будущих несобранных мешках картошки. Но благодаря ее скрепленному сердцу, участочек представлял впоследствии крохотную лужайку вокруг трех могучих берез да двух разлапистых елей, под которыми счастливо продолжали свой род неунывающие крепенькие подберезовики. Глядя на них, добрел взглядом отчим, вечно что-то строгающий, пилящий, прибивающий, – это действовал принцип супруги – никогда не оставлять его без дела, потому как в бездействии мысль отчима тут же начинала описывать сужающиеся круги около чарки.

Вообще, мать моего друга была очень хлопотливой, а следовательно, и очень нервной женщиной. Сказывалась и кровь. Целый день витал над участком ее голос, призывающий и направляющий. И вообще, ей представлялось, что только благодаря именно ее непрестанным усилиям хоть что-то да изменялось в ее жизни и жизни близких. Близкие же, казалось, нисколько не ценили ее усилий, а, наоборот, делали все, чтобы только помешать своему же благополучию.

Она указывала всем и вся. В основе указаний лежала непоколебимая уверенность, что только она знает, как правильно надо жить. Мой друг с грохотом отбрасывал молоток и с акцентом, который прорезался у него только в общении с матерью, восклицал:

– Послушай! Кто в конце концов делает?! Ты или я?!

Мать слезно обижалась и шла руководить отчимом. Но тот на все ее замечания никак не реагировал, давно приученный собою к мысли, что с женщиной лучше не спорить, а продолжать то, что ты начал. Не добившись понимания и здесь, мать начинала давать уроки хорошего тона Рыжей. Дело кончалось скандалом, поскольку последняя также имела не менее непоколебимую уверенность в вопросах правильности жизни. Внезапно объявлялись взаимные обиды, мелкие счеты и слезы.

Я приехал второй раз сюда уже осенью, когда дачники готовились к зиме. На участках было малолюдно, а золотая полоса далеко отброшенного леса отбивала эхом одинокие удары молотка по ставням. По широкой грунтовке, проложенной пьяненьким бульдозеристом, я проходил мимо всевозможных изб, домиков и целых дворцов, соответствующих идеалам и возможностям строящихся… Странное это было зрелище – жилища полугорожан-полукрестьян, пытающихся дотянуться хоть кончиком пальца до земли и тут же присвоить себе все, до чего дотянулся этот самый кончик. Кое-где виднелись одинокие деревья на участках да еще не выкорчеванные пни. Вечерний костерок тянулся столбиком дыма прямо вверх, к ясному звездному небу, предсказывающему морозную ночь, приближающуюся зиму и изменение интонации судьбы.

Зима

В начале декабря умер Дед.

Мой друг целиком ушел в хлопоты о похоронах. Я по мере сил помогал ему.

В тихий и солнечный морозный день вся родня Деда собралась у морга больницы в Кузьминках. Я был там и видел черные волосы, смуглые лица, темные одежды и пурпур цветов.

Собрались и все приятельницы Деда, среди которых, к немалому удивлению, были и совсем молодые женщины с мужьями и детьми.

Мой друг практически один занимался похоронами. Все как-то оцепенели, застыли, чувствуя исчезновение незамечаемой прежде, но так необходимой теперь опоры. А мой друг, казалось, понимал, что Дед не умер, а просто перешел в какое-то иное существование и по-прежнему нуждается в помощи и заботе.

В отделанной белым мрамором большой зале морга звучала прощальная музыка и мы проходили мимо стоящего на постаменте гроба с телом Деда. Мой друг успевал поддерживать рыдающих тетку и мать, поправлять цветы, принимать соболезнования.

Каждая из приятельниц Деда целовала моего друга в лоб…

Но уже торопил распорядитель морга, торопил водитель катафалка, суетились родственники, распределяясь по автомобилям. И на кладбище была спешка. Подгоняли бедолаги-могильщики, торопившиеся погреться у очередной бутылки…

Когда мы выходили с кладбища, таксист стоявшей у ворот «Волги» крикнул из окна:

– Ну, граждане, быстренько, куда катим?

– На, возьми, – сказал мой друг, протягивая ему червонец, – и катись быстренько знаешь куда?

– Зачем ты так? – сказала мать. – Он-то здесь при чем?

– А при том, – сказал мой друг. – При том, при чем и все.

Зима продолжалась. Вскоре умер запоем пивший отец жены моего друга. Похоронив отца, она уехала отдохнуть от всех последних событий в какой-то горный санаторий.

Мы теперь сидели вечерами в квартире моего друга вдвоем. Веселье переместилось этажом выше – туда въехала юная пара, обремененная массой жизнерадостных и любящих музыку друзей. Когда пляски наверху на минуту стихали, мой друг словно прислушивался к чему-то и говорил:

– Будто рушится что-то… Вот опять. Слышишь?

Но я не слышал ничего. Мороз потрескивал за окном.

А мой друг, не сказав никому ни слова, вдруг продал автомобиль. Когда я спросил о путешествиях на дачу, он сказал негромко:

– Теперь это уже не важно.

И вот. В тот вечер. Его не оказалось дома. У меня был собственный ключ от его квартиры, я зашел, выпил чаю и стал ждать его. До часу ночи он так и не появился. Я лег спать. Проснулся от щелканья замка входной двери.

– Как дела? – спросил я привычно, пока он снимал пальто.

– Хреново, – сказал он. – И даже очень. Мать арестовали.

– Ты что несешь? – не понял и не поверил я.

Он молча ушел в ванную. Я накинул одеяло на плечи и направился в кухню ставить чайник. Часы показывали четверть четвертого. Потом мы пили чай, мой друг рассказывал:

– Меня пригласили к начальнику лаборатории. Там сидели люди в штатском. Показали удостоверения, документы на обыск. Поехали сюда. Пригласили соседей понятыми… Те все смотрели, что же тут описывать… У нас сокровищ-то: ее пианино, телевизор да стенка – свадебный подарок нам от матери. Ну еще цепочки, брошки Рыжей. Эту мелочь забрали. В общем, времени много не заняло. Когда они ушли, я поехал к матери. Там был один отчим, совсем обалдевший. У них произошло примерно то же самое. Описали имущество, забрали золото и сберкнижки. Отчим в совершенной панике, считает, что его жестоко обманули, и вообще, жизнь кончена… Мать ругает… А все дело в каких-то незаконных досках на даче. Да… Забыл сказать. Мать возили и на дачу. Там тоже все обмерили и описали. Когда меня спрашивали насчет машины, я сказал, что машину продал, а деньги отдал матери. Вот… От отчима я поехал к тетке. Она уже все знала, что-то прятала, куда-то звонила, кого-то упрашивала разузнать. Потом я ездил по родственникам, получил массу советов. Башка ничего не соображает. Давай спать… А деньги за машину я спрятал. Еще пригодятся. Для матери… Большего у меня ничего нет. И ничего не понимаю. Ничего… Давай спать.

Он не спрашивал у меня советов. Их у него было больше, чем нужно ошеломленному человеку. Да и советы были от людей гораздо более квалифицированных, нежели простой смертный.

Мы легли. И единственное, в чем я был убежден твердо, – испытания для моего друга только начинаются.

…Где-то примерно с неделю мой друг пропадал с утра до ночи по юридическим консультациям и у таинственных лиц, имеющих связи. Пару раз его вызывали на допросы, ничего нового не добавившие к тому, что он уже говорил или знал от матери. А от нее никаких известий не было.

Отчим ото всех скрывался, а если на него удавалось выйти, от разговоров отказывался, проклиная всех и вся. Однажды ночью мой друг не выдержал, вскочил с постели и стал собираться.

– Сейчас-то он должен быть дома, – сказал он, имея в виду отчима. – Хоть что-нибудь да я из него выколочу.

Он вернулся под утро.

– Действительно. Были какие-то машины. С досками для дачи. Я и сам одну помню. Но также помню, что мать ее оплачивала. А вообще машин было штук пять… Неужели она что-то забыла?

– Ну даже если и что-то… – сказал я. – Какой может быть шум? Так, условно… Просто какая-то накладка…

– Да нет, – сказал он, посмотрев на меня внимательно. – Условным тут не отделаешься. Мать-то работала по снабжению. Так что… Использование служебного положения, взятка и так далее. Столько статей намотают… И ты особо не старайся выбирать слова. Мне ведь это неважно: виновна она или нет… Это моя мать. И все, что она делала, – делала для нас. Пусть лучше судят нас, меня… А она? Она – старый больной человек, который даже не в состоянии понять, за что ей такое. Ей, если подумать, просто не повезло. Ведь сколько лет так жили: ну взял, достал… Об этом и говорить-то уже все наговорились. И она не вдумывалась. Она привыкла! Ей и в голову не могло прийти, что времена изменятся! Знаю, знаю! Ты хочешь мне возразить. Что во все времена надо быть честным и так далее. Ну да. Верно. И я, я! – с тобой соглашусь. Но скажи об этом женщине, матери, которая знает только одну истину: ее ребенок должен быть не хуже других. Это ее единственный аргумент, но против него все ваши слова бессильны… И когда она сидит на одной скамье с теми, кто действительно хапал… Знаешь, это просто бред. А тут еще национальность. На нее же так и смотрят: ага, армянка, конечно… Откуда у нее деньги? Понятно. А то, что она на Севере вламывала с этим… подонком и его заодно тащила, чтоб не спился раньше времени. Удивительно, как легко – взять и поменять времена. Всё. Теперь все хорошо и честно! Никаких проблем.

Через несколько дней вернулась его супруга. Он все ей рассказал, заключив такими словами:

– Лучше тебе сразу уйти. У меня теперь не будет сил и возможностей заботиться о тебе.

– Я подумаю, – сказала она и ушла в комнату, закрыв за собой дверь.

Несколько минут были слышны ее шаги в комнате, потом три неуверенных аккорда фортепьяно…

Через час она вернулась в прокуренную кухню и сказала:

– Я всего лишь обычная баба. Я хотела спокойной, с достатком жизни. Этого уже никогда не будет. Постараюсь побыть с тобой сколько смогу.

– Сейчас уходи, – сказал он. – А если боишься, что будут за уход осуждать, так ведь и потом осудят. Даже те, кому эта история до лампочки. Зато позже тебе будет жаль всех тех усилий, что ты потратишь на мое утешение. Тем более что оно мне не нужно. А потом начнешь упрекать…

– Не начну, – сказала она.

– Ребеночка вам надо было завести, – сказал я.

Она так посмотрела на меня, что я все понял и без слов. Но она еще и сказала:

– Иди к черту, придурок. Нашел время наступать на мозоли. Да мы, может, потому и не «заводили ребеночка», что ждали: вот-вот будет все, не надо будет думать, во что одеть и чем накормить… Не на сто же двадцать… А теперь что? Родить и сказать ему: твоя бабушка воровка, а родители нищие?

– Не говори так о матери, – сказал мой друг.

– Извини… Сорвалось, – сказала она. – Но в самом деле! Сидит тут. Агнец. Рассуждает. Чистенький, да? «Ребеночка завести»… Ты-то что же не завел? И где твоя баба? Что? Вот и пиши им письма, читай стихи по телефону… Плевать они хотели на твои стихи. Знаешь почему? Да потому, что ты – перекати-поле. У тебя корней нет! Да ни одна порядочная баба с тобой не свяжется. Разве что так… побаловаться.

– Прекрати, – сказал мой друг.

Но ее понесло. Я не обижался. Все это было правдой. Да и то, что она срывала на мне зло за все свои неудачи, все же говорило в ее пользу – мужа-то она не упрекала.

– Сейчас прекращу, – сказала она. – Еще чуть-чуть выскажусь. Ему же польза. Пусть знает, что я таких насквозь вижу. Все их мыслишки, вот они: деньги-де – зло, бабы – сволочи. И над всем иронизируют! А сами свой шанс никогда не упустят. Сидят тут, пьют, едят, спят… А за чьи деньги? Да за деньги вот его матери, что она ему давала. А ты как думал? Удобно было розовенькие свои принципы тешить за чужой счет?

– Сейчас я тебя выкину отсюда, – сказал мой друг. – Такими вещами не попрекают.

– Еще раз прошу прощения, – сказала она. – Я не об этом.