Текст книги "Купание в Красном Коне"
Автор книги: Александр Яковлев
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 28 страниц)
Вы конечно же слышали об этой истории. Слышали разное, иногда прямо противоположное. И если я сейчас хочу вам напомнить ее, то вовсе не из желания похвастать осведомленностью. Просто нужно же установить истину. Пусть она и не из разряда тех, за которые стоит идти на костер. Кроме того, по прошествии нескольких лет уже можно говорить и о каких-то выводах, порой занятных.
Начало, как вы помните, весьма банальное. В один из прекрасных (другого и быть не могло) вечеров наш юный герой с букетом в руках ожидал… Впрочем, это тоже всем известно. Она не пришла. Я потому так верно знаю, что вся эта история, длившаяся без малого три года, происходила в двух остановках от моего дома. Там, где один из наших редких автобусов разворачивается на обширной площади у рынка. И букет Он приобретал на этом же рынке. Я потом разговаривал со старушкой-цветочницей, живущей за городом в своем доме. Она утверждала, что Он раз от раза отбирал букет все тщательнее, да и платил не торгуясь, щедро…
И вот когда Она не пришла, наш герой, прождав еще час, собрался покинуть площадь. Его остановил букет. Букет горел перед ним красным светофорным светом. Я не знаю, что делают со своими букетами те, кто оказался в подобной ситуации. Вполне возможно, что именно на цветах и срывается досада. Наш герой обладал добрым сердцем. Он справедливо рассудил, что уж букет ни в чем не повинен. Стало быть, надобно передать цветы по назначению. Каким образом?
Он стал всматриваться в лица проходящих. Его заинтересовали лица девушек и молодых женщин, увидевших букет. Одной из них Он и вручил цветы, сказав при этом несколько слов, нам, увы, неизвестных. Таким было начало…
Таким было начало, закрепившее данную им себе клятву. И во исполнение этой клятвы, каждую неделю, во вторник вечером, в тот несчастливый для Него час, Он стал являться на рыночную площадь. С букетом, купленным у известной нам старушки. После недолгого и сосредоточенного ожидания Он вручал цветы очередной избраннице. Тем самым словно давая краткий отдых сердцу своему.
Постепенно это событие, благодаря слухам, стало достоянием не только рыночной площади, но и всего города. К концу первого года Его романтической деятельности изрядное количество досужих лиц собиралось полюбопытствовать на очередном вручении. Второй год вручений уже решительно заявлял о сложившейся традиции. Он продолжал выбирать королеву сердца…
А по прошествии трех лет Он исчез, не оставив о себе, как выяснилось, никаких сведений. Ибо, исполняя обет свой, был Он исполнен монашеской скромности.
Недостатка в слухах и версиях не было. Насколько я помню, девицам очень нравилась версия женитьбы Его на цветочнице, у которой он приобретал свои дивные цветы. Но знающие люди только посмеивались, слушая этот легкомысленный щебет. Высказывались догадки о появлении на одном из вторников Той, самой первой, ставшей виновницей всей истории. Дескать, он вручил Ей букет и история сама себе придумала достойный финал. Согласитесь, и такое предположение отдает старинным романом. Более убедительно выглядит мнение людей, достаточно рассудительных и имеющих богатый жизненный опыт. Они пришли к выводу, что он успокоился сердцем, полюбившим столь многих. Равнодушно же исполнять традицию на потеху толпе казалось Ему занятием пустым…
Мой сосед, страшный любитель поспорить, выслушал историю весьма задумчиво. И я не услышал от него известного набора определений: чушь, ерунда, сказки и прочее. Он просто молча удалился. Лишь к вечеру заглянул ко мне вновь.
– Ну вот, – сказал он. – Все ясно и без слов. Я прогулялся до рынка, выбрал букет и проделал всю ту штуку, о которой все вы распространяетесь с таким наслаждением. Знаешь, что мне сказала «избранница»? Язык не повернется повторить…
– Нечистый эксперимент, – возразил я. – Сам посуди. Ведь ты же не был в тот момент несчастливо влюблен. Так?
– Хорошо, – сказал он. – Какие проблемы? Я пойду и влюблюсь…
– Несчастливо, – напомнил я.
– Несчастливо, – подтвердил он.
И ушел. И до сих пор ходит в поисках. Весь город знает о нашем споре, все привыкли к поиску. Даже его жена.
ДжулияДжулия умница. Джулия красавица. Мне такие никогда не попадались в объятия. А Джулия сплоховала. Что-то здесь было не так. Она явно предназначалась не мне. Что-то вверху не сработало. Джулия была того же мнения, без восторга оценивая мои скромные достоинства.
– Как часто ты меняешь носки? – спрашивает она, закуривая.
– Собственно… Я не регистрирую эти события.
Джулия иностранка. Джулия прекрасно говорит на многих языках, только на нашем – плохо. И всех ее денег мне никогда не потратить. И это она мне тоже готова поставить в вину. Я хожу по кухне и размышляю: за что мне такое? Она ходит по комнате и размышляет на ту же тему. Изредка из комнаты открывается дверь, ненадолго показывается ангелоподобный лик, пленительной музыкой звучат слова:
– Ради Бога, не забывай менять носки.
Джулия отказала двум баронам. Джулия спустили с лестницы князя (правда, довольно сомнительного). Она послала к черту весь высший свет. Мы живем в однокомнатной, снятой нами квартире. Ночи наши полны кошмаров и бессонниц. Дума наша велика и отчаянна. И однажды меня осеняет.
– Дорогая! – кричу я в стену. – Мне наконец-то все ясно. Дело в том, что мир встал с ног на голову. Понимаешь?
Она не очень понимает. Я ей долго растолковываю. С демонстрацией на себе самом. До нее доходит. И она несколько успокаивается.
– О’кей, – говорит она. – Но теперь-то ты, надеюсь, понимаешь, что надо чаще менять носки?
В ночном двореНесомненно, кто-то не выдержал и запустил-таки в него чем-то тяжелым. Возможно, цветочным горшком, схваченным сгоряча с подоконника, горшком, о котором впоследствии пожалели – вещь нужная. А может, и не горшком. Да и наверняка не горшком. Чем-то менее ценным. Хотя очень трудно найти в квартире что-то, предназначенное именно для этой цели. Впрочем, хороши кубики, обыкновенные деревянные детские кубики, если, конечно, в доме есть дети, которые видят сейчас десятые сны, пока вы раздумываете над кубиками… Ах да, кубики сейчас делают из пластика, и они теперь легкие, не летящие далеко и метко… Но ерунда. Ведь запустили же в него чем-то, если судить по удаляющимся его звукам, по высказанной вслух досаде… И нечего обижаться. Правильно сделали, что запустили. Все-таки ночь на дворе, и сон весенний так прерывист и чуток… А тут, как заведенный, минут сорок подряд, с идиотской, совершенно необъяснимой пока настойчивостью он повторяет одну и ту же фразу, если вслушаться, одну и ту же, состоящую из семи быстрых, почти непрерывно звучащих «гав» и одного «гав» через паузу. Вот так: гав-гав-гав-гав-гав-гав-гав, гав! Представляете? В то самое время, когда такой сон! Ну и конечно же кто-то не выдержал. И напрасно пес на кого-то обиделся.
И я потом не мог уснуть еще час, пытаясь понять, чего же он хотел, выговаривая, вернее, вылаивая старательно одну и ту же фразу? А потом понял. И ничего там хитрого не было. Всего-то он хотел нас уверить вот в чем: «Спите, да? А я вот всю ночь вас тут охраняю…» Ну и еще что-нибудь добавлял, раздосадованный.
А потом кто-то не выдержал и запустил в него чем-то тяжелым.
Весенние шуточкиСреди вокзального многолюдства он, конечно же, выделялся. Своим черным фраком и размахиванием рук, которые дирижировали невидимым, тончайше звучащим оркестром, заодно отпугивая летящих к отъезду пассажиров. Его пробовали уговорить по-хорошему:
– Чудак, да кто же тебя тут услышит?
Или сердились:
– Безобразие, вы же мешаете!
А он был упрям и молчалив. Или изредка огрызался:
– Кретины, да где же вас еще вместе столько соберешь?
Вот и доигрался. Его вывели в сопровождении ударных на сцену, подняли занавес, и он оказался лицом к лицу с духовым оркестром местной пожарной команды. Он отступил немного вглубь сцены, побледнел, но нашел в себе силы воскликнуть:
– Я сам!
И действительно, сам взмахнул рукой. Страшно рявкнула медь. Он рухнул в оркестровую яму.
Собственно, его предупреждали.
Застолье– Господа, позвольте пару слов…
– Просим, просим…
– Слово нашему драгоценному Валерьяну Аполлоновичу!
– Тсс! Тихо, господа! Молодые люди, там, у окна… Потише, пожалуйста.
– Господа… Хм… Я, собственно, так, о пустяках…
– Ну же, Валерьян Аполлонович! Не томите! Из ваших-то уст…
– Соловей наш! Цицерон! Умоляю!
– Да я, право… Неловко даже и говорить перед лицом столь достойного собрания…
– Ох, Валерьян Аполлонович, умеете же вы, проказник этакий, заинтриговать! Ну же, душа моя…
– Мы – все внимание! Уста сомкнуты, уши и сердца – разверсты! Благоговеем в молчании…
– Дело в том, что я рассудил тут убогим разумением своим…
– Знаем мы ваше убогое разумение! Всем бы такое! То-то бы зажила Русь-матушка!
– Ну, тихо же, господа. Право, мы мешаем нашему всеми любимому Валерьяну Аполлоновичу! У всех ли налито, господа?
– И севрюжки. Непременно севрюжки на закусочку. И слышать ничего не хочу. Севрюжки непременно!
– Тсс! Просим…
– Хм… Господа, вы прекрасно знаете, в какое время мы живем…
– Эх-хе-хе, голуба Валерьян Аполлонович, нам ли не знать! У меня, господа, убытков за прошлый месяц…
– Ах, оставьте! Ну не об этом же сейчас. Слушаем, слушаем!
– И то! Слушаем!
– И я, проанализировав сложившуюся ситуацию, прошу прощения за столь выспренние слова, пришел к следующему выводу…
– Умеет, шельма, завернуть!
– А где журналисты? Прошу прощения, Валерьян Аполлонович… Журналисты где?! Пусть же включат свою технику! Не за тем их сюда звали, чтобы… Потом допьют… Продолжайте, душа моя, Валерьян Аполлонович!
– Да-с, к следующему выводу… Хм… Ей-богу, господа, духу не хватает!
– Ну же, голубчик, ну!
– А, была не была! Господа! Я пришел к выводу… Я предлагаю… Предлагаю…
– За цыганами послать?!
– Что? Зачем? Каких цыган?
– Да не перебивайте же! Экий нетерпеливый! Не обращайте внимания, Валерьян Аполлонович! Молодой еще! Чувствами живет. Цыган ему… А нет послушать мудрых людей! Слушаем, слушаем…
– Предлагаю… Ну, помогай, Господи! Предлагаю: выйти, наконец, из… КРИЗИСА!
– ?..
– У меня, собственно, все.
– Позвольте… И? Ну-те, ну-те?
– Но у меня действительно все!
– Хи-хи-с.
– Ну, полно, полно, Валерьян Аполлонович! Пошутили и довольно. Выдыхается же… Ну говорите, что хотели. Право, мочи уже никакой нет.
– Я серьезно. Пора, наконец, выйти из кризиса.
– Как?!
– Помилуйте!
– Вот так номер!
– Н-да, балагур-с!
– Так прошрафиться…
– Но… но… позвольте, Валерьян Аполлонович… Ведь это как же… Как прикажете понимать?
– Журналисты! Да выключите вы свою дурацкую аппаратуру! Лучше уж водку пейте! Валерьян Аполлонович, голубчик, может быть, вам нехорошо? Человек! Кондиционеры включите! Душно же, в самом деле… И не курили бы вы там, молодые люди… Видите, дурно Валерьяну Аполлоновичу…
– Напротив, я прекрасно себя чувствую. Настолько прекрасно, насколько возможно в наше время…
– При чем тут время? Закусывайте, господа, закусывайте! Ваше здоровье! Я все же полагаю, что Валерьян Аполлонович нас разыгрывает… А? Ну, признайтесь, голуба?
– Верно, тут скрыта какая-то тонкость. Намек, так сказать, фигура аллегорическая…
– Ах, шельма… И как закрутил… А мы-то – за чистую монету…
– Браво, Валерьян Аполлонович!
– Но у меня действительно все, господа! Право, я не понимаю, о каких намеках говорите!
– Ну, полно. Ну, голуба. Ну, пожалей нас, дураков. Ну, видишь, молодежь смотрит… Ну, виноваты, ну дураки, ну не сподобил Господь. Ну не сердись, мамочка. А лучше просвети и наставь… Ну, скажи, что пошутил…
– О Господи! Ну, пошутил, пошутил!
– Ну, то-то! Дай я тебя, душа моя, расцелую! Дал же Господь таланту, а, господа?
– Виват Валерьяну Аполлоновичу! Виват!
– А теперь, молодой человек, и цыган можно. То-то, учитесь… надо умственно… А то сразу… Человек, шампанского!
Вод великих посредиОн принадлежал к числу тех счастливчиков, которые еще могли себе позволить потребление натуральных продуктов. В то самое время, когда все уже поняли, что не худо бы остановиться. Остановиться и подумать, что же лучше: прошлое или будущее? Вот как стоял вопрос! И все прекрасно это понимали. Но только дело обстояло примерно так же, как при езде в автомобиле с испорченными тормозами. То есть можно и понимать, и иметь сильное желание остановиться, но вот, поди ж ты… В общем, будущее и тут оказалось сильнее всех в перетягивании каната. Они, значит, все понимали, а оно тянуло их к себе, да тянуло. Со всем их понятием!
Ну а он отсиживался в укромном уголку. Сознательно отсиживался, никого из себя не строя. И не вставая ни в какую позу. И лопал себе натуральные продукты. Правда, уже консервированные, но еще в собственном соку.
Прибой у берегов его островка вел себя мирно, почти бережно – какой смысл бесноваться у такого крохотного клочка суши? Надобно же и Океану где-то передохнуть. А солнце, запущенное на востоке, со свистом проносилось над островком, не вникая в эту убогую жизнь. И удостаивалось за свое равнодушие отдельной вечерней благодарности. И ухалось в воду за ровным, линеечным горизонтом.
По вечерам, натрескавшись натуральных продуктов, обратив благодарность к солнцу и справив нужды, он садился в любимое (поскольку единственное) кресло-качалку. Обратившись лицом к натуральному закату, он сдвигал шляпу на лоб так, чтобы поля ее упирались в черенок ароматно дымящейся трубочки. И начинал размышлять. Вот над чем. Так уж случилось, что во все времена солнце воспринималось… как солнце (кроме шуток!). И отличие одной теории от другой заключалось лишь в стремлении гонять светило вокруг Земли или наоборот. А между тем можно было бы подумать (он же подумал!), что солнце – это дыра в нашем холодном синюшном мире. А уж сквозь дыру и виден тот мир, вечно золотой от тепла и благодати. И мысль эта грела его больше, нежели диск, уходящий за море.
– Папаша, – вдруг окликнули его. – Папаша!
Голос звучал молодо и дерзко. И Папаша (черт с ним, Папаша так Папаша!) открыл глаза и передвинул шляпу. Указательным пальцем правой руки на затылок, против движения солнца. И увидел одного из этих (чтоб им!) молодых и шустрых, которые как раз и подталкивали, суетясь и надсаживаясь, прошлое в будущее. Хотя ни первое, ни второе в таких услугах не нуждалось.
– Папаша! – сказал он, наполнив окружающее пространство и время тоской и тихим горестным безумием. – В то время, как…
– Я давно не читал газет, – сказал Папаша. – И отвык от подобных оборотов. Ты ближе к делу.
– Да вы что! – жестко сказал Юнец. – Сидите тут, а все… Папаша сунул ему под нос банку с остатками ужина.
– Попробуй, потом дорасскажешь. Нам некуда торопиться.
Юнец, не глядя, хватанул кусок из банки, пожевал, пытаясь что-то говорить. И судорожно проглотил, очевидно, не ощутив вкуса (!).
– Именно об этом! Мы и хотим, чтобы у всех было такое… Чтобы у всех! Всегда! Чтобы вкусно!
Папаша заглянул в банку.
– Кто это мы и кто это все?
– Вы, я…
– Вот давай пока и ограничимся. Давай попробуем себя прокормить.
– Да вы что! В то время, как…
– Стоп. Ты вообще-то как сюда попал? (В смысле, на кой черт?)
И тут взгляд Юнца несколько прояснился. И Юнец даже вроде бы начал что-то понимать, присев сначала на корточки, а потом и задницей на песок. Песок был влажный. Но Юнец ничего не чувствовал, так и сидел. А пятно на штанах, должно быть, расплывалось. Но ему было не до того. Уставившись вниз, он пальцем медленно вел борозду в песке. Сидел, уткнувшись башкой между коленей, и вел, вел борозду. А та наполнялась водой. А потом он почувствовал-таки сырость. И вскочил, отряхивая мокрый тощий зад, облепленный песком.
– Что ж, коли так, – сказал он. – Коли так, что ж…
И уперся взглядом прямо в горизонт. Долго стоял молча, смотрел. Папаша за это время выкурил трубочку, сидя в любимом кресле. Затем выбил из нее пепел в горку такого же пепла, справа от кресла.
– Высматриваешь-то чего?
– Должен же кто-нибудь появиться?
– С этой стороны – никого. Мировой Океан, – подняв большой палец, сказал Папаша.
Тогда Юнец молча удалился на противоположный край острова – лицом к восходу. Так они и сидели, спиной друг к другу. А горизонт был ровен и пуст со всех сторон. И Папаша еще подумал тогда: «Не угомонится он. Нет, не угомонится».
– В сущности, – веско сказал Папаша после одного из обедов (у него, понятно, давно не было случая выговориться), – в сущности, жизнь это не что иное, как бегство от страха. История человечества (у меня было время подумать о нем) – постоянный панический забег без финиша. Только у каждого времени свои страхи. Чума, варвары, атомная бомба… Список можно продолжить. Продолжить? Болезни, одиночество, смерть…
– Происхождение острова – вулканическое, – сказал Юнец, напряженно о чем-то размышлявший.
«Он не угомонится, – огорченно подумал Папаша. – Нет, не угомонится».
– Ерунда, слушай дальше. Ведь если взять одного человека (в этом смысле у меня богатый опыт), то он, собственно, тем только и занят, что готовится к одиночеству, тому одиночеству, вечному… Из меня бы вышел проповедник, а?
– А значит – пемза, – сказал Юнец и поглядел под ноги, и даже топнул ногой, словно жеребец застоявшийся! – Пемза… Но ведь пемза плавает?!
– Башка, – одобрил Папаша. – Ты – башка. Да только ведь и г… плавает (прямо так и сказал). Однако ж мы – тут!
Сплюнул от досады, надвинул шляпу на глаза и задремал протестующе.
– А еще банки, – сказал Юнец вполголоса. – Много банок из-под консервов. Как поплавки. Сделать плот, а?
Потом нарвал травки, соорудил себе ложе, лег, запрокинув руки за голову, и, наблюдая рассеянно за курсирующим светилом, забормотал, обращаясь непосредственно к мирозданию:
– Конечно, мы несколько поторопились, не без этого. Не стоило так уж наваливаться… Вот и не выдержало, – он даже усмехнулся. – Шуму было… словно я родился!
А Папаша слышал все это, наблюдая через дырочку в шляпе. Он в шляпе специально проковырял дырочку. Раньше не было нужды, а теперь вот – проковырял!
Юнец приподнялся на локте и огляделся. Огляделся совсем заново. Потрогал травку и похлопал по острову. Долго рассматривал Папашу.
Папаша ухмылялся под шляпой, утешаясь видом в дырочку!
А потом они оба – Юнец встал, а Папаша приподнял шляпу – посмотрели друг другу в глаза.
– Надо наводить порядок, – сказал Юнец.
– То-то же, – сказал Папаша. – Ведь это же черт знает что!
– Так и я об этом! И не один год пройдет, пока мы покончим с этим, – вынес приговор Юнец.
Ночью, при свете безмятежного полнолуния, Папаша грузил в надувную лодку (в хозяйстве все было продумано) запас харчей, инструмент, прочий скарб, необходимый обживающему новые места.
– В сущности, жизнь есть бегство, – философски размышлял он при этом. – Чего ж тут непонятного? Непонятно одно. Почему бегут не те, кому бы следовало, а?
Он оглядел островок. На том краю его, что ближе к восходу, на охапке травы при свете тревожного полнолуния сквозь сон бормотал свои невнятные проклятия Юнец.
– Слагаю корону, – сказал Папаша.
И по тихой тяжелой ночной воде отчалил без единого всплеска (опыт!).
А Юнец проснулся от одиночества. В бунгало-хранилище, славно потрепанном многолетним храпом Папаши, он обнаружил еще изрядный запас съестного. Кресло стояло на своем месте, храня на сиденье шляпу и трубку для нового владельца. Оставалось сесть лицом к натуральному закату, закурить, надвинуть шляпу на глаза и подумать о том, что солнце…
И еще ни слова, заметьте, не было сказано о женщине!
Мой знакомый комарЯ просыпаюсь от знакомого зудения.
– Вали, вали отсюда, – говорю я спросонья. – Нечего тут пристраиваться.
Что-то проворчав, он продолжает умащиваться у меня в ногах.
– Пшел вон, – говорю я уже сердито и взбрыкиваю ногой. – И поогрызайся еще у меня.
Он нехотя сползает с кровати, медленно, выжидая, бредет к креслу, неторопливо вскарабкивается на окно и там застывает, на подоконнике, с выражением укоризны на физиономии, как я это чувствую в предрассветном полумраке.
– И нечего ждать, – продолжаю я. – С окном ты уже научился управляться, так что давай стартуй.
Он еще секунду медлит.
– Ну, – говорю я грозно.
И он обваливается вниз.
Старушка, бдительно неспящая на первом этаже, тут же сигнализирует:
– Мало тебе места – по газонам шляешься!
В ответ только чавканье. Должно быть, что-то спер, пока летел вниз. И я еще долго не могу заснуть, думая о нелегкой его судьбе и о недолгом комарином веке.
Но едва мне все же удалось заснуть, как деликатный стук в оконное стекло вновь будит меня. Он стоит на подоконнике и мелко трясется. Осень. Беда. Жалко его, стервеца. Но ведь кровопивец, черт!
Я открываю окно, и он проскальзывает в щелку. На его носатой роже изображено смущение. Он встряхивается, как собака, – и во все стороны летят брызги. Он испуганно глядит на меня.
– Ладно, – говорю я миролюбиво, – черт с тобой, устраивайся. Но на кресле. И не дальше. А вообще-то я не пойму – у меня что, гостиница?
Но он уже торопится залечь в кресло, шелестя крыльями.
За окном слышны вопли первых воробьев. Он поднимает голову, взгляд его исполнен мстительной злобы.
– Смешно, ей-богу, – говорю я. – Спи. Тоже мне «Фантом». Истребитель куриц.
Сегодня можно поспать подольше. Выходной. И это наше любимое время года. Проснувшись и легко позавтракав, я вдруг ощущаю припадок педагогических судорог.
– Вот что, любезный, – говорю я ему. – Если хочешь, чтобы порядочные люди имели с тобой дело, переходи, пожалуйста, на травоедение. Ну-ка, для начала! – И я сую ему под нос листочек герани.
Он с отвращением отворачивается. Я проявляю настойчивость. Он вынужден уступить грубому нажиму. С предсмертной тоской в глазах он начинает жевать.
– Ну? Не помер? Запей.
Я подаю ему оставшийся холодный чай, и он всасывает его из стакана со стремительностью исправного насоса.
– Вот теперь можно и прогуляться. Только ты, брат, пожалуйста, через окно, – говорю я, когда он пытается протиснуться вслед за мной в дверь. – Мне что, но вот соседи не поймут.
В нашем квартале его почему-то не жалуют, хотя и привыкли. То ли в характере его необузданном все дело, то ли в шкодливых замашках, но – не любят. Странно и то, что сам он привязан к нашему району. Почему? Высказывалось предположение, что всему виной безответная любовь. И я от души веселюсь, представляя его на коленях перед возлюбленной. Ее милый образ воображение тут же мне живописует. Впрочем, я отношусь к нему хорошо, и он знает это и платит тем же. В своих прогулках в окрестных рощицах я могу не опасаться чужих комаров – у меня надежная защита.
Мы входим в тень деревьев, и я тут же теряю его из виду. Я прекрасно знаю, что бы это могло означать. Что ж, придется ругаться. И когда он появляется из кустов довольный и облизывающийся, я просто вынужден произнести небольшую речь. Направленную против перманентного грехопадения этого мерзавца.
– Послушай, – говорю я, стараясь быть объективным. – Я понимаю, что такова твоя подлая порода. И я далек от мысли переделать ее двумя-тремя словами. Но не прошло ведь и получаса после того, как я пытался вбить в твою тупую башку мысль о прекращении того гнусного кровососания, которым занимаешься ты и твои соплеменники. Во всяком случае, ты мог бы предаваться вредным привычкам в другое время. А не тогда, когда нам предстояла чудесная прогулка.
Для приличия он опускает глаза, но на физиономии этой шкодливой твари написано только удовлетворение.
– Ну, знаешь! – негодую я.
Но закончить выяснение отношений нам не удается. Потому что вылетевший из-за деревьев зверского вида питбуль громким лаем открывает против нас боевые действия. И пока я в секундном испуганном замешательстве взираю еще на одного неугомонного представителя фауны, мой крылатый защитник срывается с места и впивается псу прямо в нос. Псина – бац! – и лапы кверху. Я с трудом оттаскиваю озверевшую носатую скотину от его жертвы. И тут на шум появляется разгоряченный бегом мужчина в тренировочном костюме.
– Что это вы сделали с моей собакой? – вопрошает он недоуменно.
Мне приходится ответствовать одному, поскольку крылатый пройдоха уже успел скрыться где-то в листве.
– Вообще-то таких зверюг надо держать на поводке, – на всякий случай сообщаю я. – А так с ним ничего. По-моему, это обыкновенный обморок.
– Обморок? – изумляется мужчина.
– И очень даже запросто, – говорю я. – У собак сейчас тоже очень нервная жизнь.
Очнувшийся к этому моменту пес виляет гладким хвостом. Вполне дружелюбно виляет. Должно быть, в знак признательности за неразглашение позорящих его сведений.
Когда пострадавший в сопровождении слегка потрясенного хозяина удаляется, нам предстоит продолжить объяснение уже без свидетелей.
– Разумеется, я благодарен тебе, – говорю я. – Но все равно одобрить твои методы я никак не могу. Даже в наше жесткое время. Уж не обессудь.
Слова мои ему что об стенку горох. Он преисполнен самолюбования, считая, что совершил невесть какой поступок. И потому гордо вышагивает впереди, заложив лапы за спину и аккуратно обходя лужи. Этаким-то молодцом он и попадает в объятия двух блюстителей порядка. Облаченных в неброское обмундирование, украшенное лишь дубинками, наручниками и кобурами. Блюстителей наша пара интересует только с одной точки зрения. С административной. И потому вопросы нам задаются скучные, но обличительно-точные. Почему выгуливаем животных без намордников? Почему позволяем себе… И проч., и проч., и проч.
Насчет намордника они правы абсолютно. Но все остальное звучит достаточно раздражающе. И в результате наши дуэты расстаются весьма недовольные друг другом. Причем конкретно я – с облегченным кошельком. Это наводит меня на грустные размышления.
– Однако, друг мой, – заявляю я. – Вы дорого мне обходитесь.
Но выдержать светский тон до конца не удается. Прогулка окончательно испорчена.
– Скорей бы зима, – вздыхаю я. – Заснул бы ты, или как там у вас. В общем, угомонился бы. Дал бы мне отдохнуть от тебя…
Он поражен столь черствой неблагодарностью. В его взгляде укор и обида. «Как? Я жизни не щадил… А ты… Из-за денег…» И тут он не выдерживает, всхлипывает и исчезает среди листвы, нависающей надо мной.
Мне становится совестно. Черт, неужели он решил, что я действительно из-за денег осерчал на него?
Да ладно, успокаиваю я себя. Вернется, куда он денется. Полетает и вернется. Не впервой. И что я так привязался к этой каналье? Впрочем, я дьявольски ему завидую. Он умеет летать. Представляете? P-раз… и свободен. Жаль, что говорить не умеет. А то бы такого порассказал…
