Текст книги "Купание в Красном Коне"

Автор книги: Александр Яковлев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 28 страниц)

Федор перевалился на спину, закинул руки за голову и вытянулся.

– Нехорошо это, – сказал он. – Причина должна быть. Коли появляются духи, надобно уж до причины докапываться. А так оставлять – нехорошо. Вот завтра и выясним. Утро вечера мудренее. А пока – соснуть не худо.

Юноша с изумлением посмотрел на него. И даже слепец повернул голову в ту сторону, откуда вскоре донеслось легкое похрапывание…

Федор проснулся от холода и сырости. Стояла почти такая же тьма, прорезанная лучами низко зависшего над горизонтом тонкого месяца. Но какая-то свежая нотка в воздухе, пробные птичьи оклики говорили о том, что рассвет близок. Слепец, сжавшись калачиком, подремывал на росной траве. Лишь Клаус пребывал в той же позе. Обхватив руками колени, он продолжал всматриваться в потухший костер, над чуть красноватыми углями которого еще поднимались призрачные дымки.

– Что ж дров-то не подбросил? – деловито осведомился Федор, поднимаясь и потягиваясь.

Клаус вновь посмотрел на него так, словно увидел впервые, и Федор, махнув рукой, отправился к реке, откуда вскоре донеслось бодрое кряканье и плеск воды, под которые проснулся и Пфеффель, тут же сраженный приступом судорожного кашля.

Оживили костер, вскипятили воды, и под этот более чем скромный завтрак Федор принялся уговаривать товарищей по ночлегу вернуться в Крефельд. Слепец отмалчивался, а Клаус упрямо качал головой.

– Да вам ведь все едино, куда идти, – настаивал Федор. – А только слава про вас пойдет худая. Так и будете бегать? Тогда вам самое место в пустыне в какой-нибудь!

В конце концов Пфеффель сдался.

– Верно. Что от судьбы бегать? Недостойно так вести себя. Смелее, Клаус, несостоявшийся магистр Биллинг!

Стали собираться. Клаус неохотно, но поплелся за бодро устремившимся в путь Федором, за котомку которого цепко ухватился Пфеффель.

К городской заставе вышли уже засветло. Заспанный будочник хмуро оглядел путников, криво ухмыльнулся, признав Пфеффеля и Биллинга, покачал головой, но ничего не сказал, принял монету и поднял шлагбаум.

Городок только-только просыпался. Но уже покрикивала голодная живность, хлопали двери, бряцали запоры ворот и ставень.

Троица путников не добралась до постоялого двора. На загаженной навозом рыночной площади, у ветхой ратуши их остановил городской голова, герр Бюхер. Приподняв шляпу перед Федором, отвесившим в ответ неглубокий поклон, голова мрачно посмотрел на Клауса, но обратился к Пфеффелю:

– Я, конечно, не могу препятствовать вам в посещении нашего города, коли вы заплатили входную пошлину. Но настоятельно рекомендую не задерживаться у нас. Наши бюргеры и со вчерашнего-то дня на вас сердиты, а коли вы им еще и сегодня попадетесь, после выпитого ими на именинах у фрау Матильды… Вам же добра желаю.

Однако благим намерениям герра Бюхера не суждено было сбыться. Утреннее злое похмелье выгнало на рыночную площадь хозяина постоялого двора Фрица Зауэра. Опухший и раскрасневшийся, он шествовал во главе компании вчерашних собутыльников. Заметив путников, Зауэр круто развернулся и зашагал к ним. Чуть приподняв шляпу с пером, он еще на ходу обратился к голове:

– Герр Бюхер, мы ведь не для того вас выбирали, чтобы вы приваживали в наш город попрошаек и смутьянов. У нас и своих предостаточно!

– Послушайте, достопочтенный, не знаю, как вас звать-величать, – вмешался Федор. – Вот этот юноша, – он указал на трепещущего Клауса, – увидел нечто неладное. И я склонен доверять ему. Чем прогонять человека, желающего предупредить вас, не лучше ли прислушаться к его словам и установить истину?

– Если слушать каждого безумца, которых нынче много развелось, так и делом некогда заниматься, – огрызнулся Зауэр. – Да и не указ нам чужестранцы!

Из толпы соратников Зауэра выбрался коренастый крепыш с кожаными тесемками вокруг запястий и могучих бицепсов. Несмотря на утренний холод, облачение его составляли лишь штаны в обтяжку, сапоги да мясницкий фартук.

– А вот мы их всех сейчас – в шею! – рявкнул он и расхохотался, увидев, как сжался Клаус и вздрогнул Пфеффель.

– Кто это? – негромко спросил Федор у Клауса.

Духовидец, трясясь всем телом, прошептал:

– Это мясник, Ганс. Силища у него – ой-ой-ой!

Федор, мягко отцепив от котомки слепца, продолжая движение телом, резко выбросил вперед правую руку. Огромный кулак глухо щелкнул о лоб мясника. Тот закатил глаза, обмяк всем телом, постоял, качаясь, и осел на землю. Все замерли.

– Вот я и говорю, – как ни в чем не бывало продолжил Федор, – разобраться бы сначала надо, а то не ровен час и до беды недолго. Показывай, Клаус.

Ошарашенные бюргеры расступились перед путниками, а затем, неловко толкаясь, двинулись следом. Вся процессия, ведомая Клаусом, проследовала к постоялому двору. На крыльце трактира изумленно застыла фрау Матильда с тряпкой в руке.

Клаус прошел в дальний конец небольшого сада.

– Вот она, – прошептал он, не оглядываясь и указывая пальцем на куст смородины.

– Где? – деловито осведомился Федор, снимая котомку.

– Прямо здесь, перед кустом, – отозвался Клаус.

Горожане толпились в воротах, постепенно выталкивая друг друга в сад. Вперед пробился герр Зауэр. За ним – голова. Народ прибывал.

Федор протянул руку к указанному месту.

– Здесь?

– Да. Вы ее касаетесь. А вот рука проходит насквозь, – побелевшими губами пробормотал Клаус.

– Хм, – недоверчиво покачал головой Федор. – Хозяин, – обернулся он, – лопата есть?

– Да что вы все слушаете эту чушь? – возмутился Зауэр. – Еще и сад мне хотите перерыть? Не дам!

– Так-таки и не дашь? А сдается мне, мил человек, что труп ты тут зарыл да и хочешь утаить истину от людей. Вот как дело-то обстоит, – веско проговорил Федор.

Народ на мгновение притих, но тут же загомонил негромко, поглядывая на потерявшего дар речи хозяина двора.

– Я? – наконец вымолвил он. – Я? Зарыл и прячу? – Он пару раз широко раскрыл рот, глотая воздух и не находя слов. – Я? Да меня…

Развернувшись, он бросился в другой конец сада, к сараю, погремел там и вышел с двумя лопатами.

– Ну? – спросил он подходя, втыкая лопаты в землю и поплевывая на ладони. – Где копать? Я прячу…

Копали долго, сменяя друг друга, хозяин, Федор и очухавшийся злой мясник. Последний, остервенело вгоняя штык в землю, наконец наткнулся на что-то твердое, сухо треснувшее под острием. Мясник стоял в яме по пояс. Услышав звук, он замер.

– Осторожно, – сказал Федор, протягивая ему руку. – Вылезай.

Мясник ухватился за протянутую руку, и его выдернули наверх с легкостью, еще раз поразившей этого далеко не слабого мужика.

Федор спустился в яму и, аккуратно действуя лопатой, вскоре счистил верхний слой земли и извести с обнажившихся костей. Плоть и одеяние, если таковое и было, давно истлели.

– Не переживай, – сказал Федор, появляясь над краем могилы и обращаясь к побледневшему хозяину. – Этим костям лет сто, если не больше. Зовите-ка вашего пастора. Надобно похоронить останки как полагается.

Фрау Матильда, ухватив мужа за рукав куртки, взвыла в голос. Клаус отвернулся от всех, прижавшись лицом к ограде сада. Его тошнило.

9

Из депеши папского нунция Генриха фон Гонди:

«В Лотарингии, в Нанси, объявилась бесноватая, девица по имени Елизавета фон Ранфейнг. Непосредственное наблюдение первоначально осуществлялось лотарингским лейб-медиком Пичардом. После совершения предварительных заклинаний в Рамиремонте, она была возвращена в Нанси. Епископ Тулский, Порцелет, назначил в заклинатели для нее доктора Богословия Виардина, в помощники которому определили одного иезуита и одного капуцина. При совершении заклинаний присутствовали почти все нансийские монахи. Присутствовали также епископ Тулский; викарий Страсбургский, Занси; прежний французский посол в Константинополе, Карл Лотарингский; епископ Вердюнский и два уполномоченных молодых доктора из Сорбоннского университета. Последние заклинали бесноватую на еврейском, греческом и латинском языках. И она, тогда как в нормальном состоянии едва с трудом могла читать по латыни, теперь совершенно свободно и верно отвечала на все их вопросы. Старлай, славящийся знанием еврейского языка, едва начинал шевелить губами, произнося еврейские слова, уже получал ответы. Гарньер, один из Сорбоннских докторов, также предлагал ей вопросы на еврейском языке, и он (демон) отвечал ему совершенно верно, только уже на французском языке, так как демон заявил, что согласен говорить только на местном языке. Когда Гарньер начал допытываться, отчего он не говорит по-еврейски, демон отвечал: разве для тебя недостаточно того, что я понимаю все, что ты говоришь? Когда потом Гарньер начал говорить по-гречески и по невнимательности сделал ошибку в склонении одного слова, злой дух заметил: ты ошибся! Гарньер потребовал по-гречески, чтобы тот определеннее указал ошибку; демон отвечал: довольно и того, что я вообще заметил твою ошибку, и больше ничего от меня не требуй! Гарньер по-гречески приказывал ему замолчать; злой дух отвечал: ты хочешь, чтобы я молчал, но я не хочу молчать! Когда соборный схоластик Мидот Тулский велел ему на греческом сесть, демон сказал: я не хочу сидеть. Мидот опять сказал по-гречески: садись на пол, повинуйся! Но тут же заметил, что злой дух хочет с силою повергнуть девицу на пол. Мидот опять по-гречески сказал, чтобы он садился тихо, и демон повиновался. Далее Мидот приказал: протяни правую руку, – приказание было выполнено. После этого Мидот велел демону возбудить в колене бесноватой холод, и она действительно тотчас объявила, что чувствует в колене сильный холод. Когда потом второй Сорбоннский доктор, Минс, поднес, держа в руке, крест к бесноватой, демон сказал по-гречески, тихо, однако так, что некоторые из присутствующих слышали: дай мне этот крест. Доктор потребовал, чтобы он громче повторил эти слова; „Я повторю свои слова, – сказал демон, только наполовину по-гречески – и добавил по-французски: – donnez moi; а потом добавил уже по-гречески: – этот крест“. Альберт, капуцин, повелел ему на греческом языке, во имя семи радостей Марии, сделать на полу языком семь крестов. Демон сделал крест три раза языком, два раза – носом. Когда приказание было повторено, он его исполнил. Затем он исполнил и другое приказание – поцеловать ноги Тулскому епископу. Когда Альберт заметил в демоне желание опрокинуть сосуд со священной водой, он приказал ему тихо взять этот сосуд; демон повиновался. Потом Альберт приказал ему отнести кропильницу коменданту города. Так как Альберт говорил по-гречески, дух заметил, что этим языком не принято заклинать. Альберт отвечал: не ты нам для этого постановил законы; Церковь имеет право заклинать тебя на каком ей угодно языке. Бесноватая схватила кропильницу и понесла ее сначала к Гвардиану Капуцинов, потом к Эриху, принцу Лотарингскому, к графам Брионскому Ремомвилю, Ля Бо и другим присутствовавшим. Когда Пичард, наполовину по-гречески и наполовину по-еврейски приказал ему освободить голову и глаза бесноватой, демон отвечал: мы, демоны, не виноваты в этой ее боли, ее голова наполнена дурными соками, что происходит от ее природного сложения.

Демон также отвечал на все, о чем его спрашивали по латыни, по-итальянски и немецки, при этом поправлял и ошибки, сделанные в языках вопрошавшими. Демон угадывал самые сокровенные мысли и слышал, когда присутствующие говорили между собой так тихо, что естественным образом их нельзя было слышать со стороны. Он сказал, между прочим, что знает содержание одной охранительной молитвы, какую один благочестивый священник читывал пред совершением Евхаристии. Демон давал ответы заклинателям не только на слова, но даже уже по одному движению их губ, или по одному тому, если они прикладывали к устам книги или руку. Один протестант, англичанин, сказал ему: в доказательство того, что ты действительно находишься в этой девушке, назови мне господина, который когда-то учил меня вышивать? Демон отвечал: Вильгельм. Много других таинственных сокровенных вещей открывал демон. А также делал такие вещи, которых человек, как бы он ни был гибок и изворотлив, не может сделать естественным образом, как, например, то, что демон без всякого участия рук и ног ползал по земле.

Итак, данная история произошла в присутствии большого общества просвещенных людей, двух князей из Лотарингского дома, двух епископов – очень образованных мужей, далее в присутствии и по распоряжению высокопочтенного господина епископа Тулского, Порцелета, человека весьма просвещенного и заслуженного, в присутствии двух Сорбоннских докторов, которые нарочито были вызваны затем, чтобы дали свое мнение относительно естественности бесноватости; наконец – в присутствии даже последователей так называемой реформаторской веры, которые были заранее предубеждены против подобных вещей, как бесноватость.

Следует присовокупить сюда, что девица Ранфейнг девушка благородная и умная, не имеющая никаких причин, которые могли бы побудить ее притворяться бесноватою и принимать на себя положение, причиняющее ей столько неприятностей…»

10

– …Всего-то бутылку выпили на двоих… Сам посуди, какой я пьяный! – рассказывал уже другую историю Саша. – А этот сержантик, молодой такой, уперся: пройдемте в отделение, да пройдемте! Я ему тогда и говорю: сделаешь четыре хлопушечки, как я, тогда пройду. Он говорит: какие хлопушечки?

– Какие хлопушечки? – заинтересовался Федор, утирая слезу, неведомо отчего накатившую на щеку.

– Не знаешь?! И ты тоже? – удивился Торопцев. – Ну, вы даете… Смотри. Исходное положение: упор лежа. Сгибаешь руки в локтях, резко отталкиваешься от пола, хлопаешь в ладоши, приземляешься на ладони и так далее.

Федор тут же распластался на полу. Но дальше сопения дело не пошло. Саша тут же изобразил хлопушечку под одобрительные возгласы завсегдатаев буфета. Федор глядел на экзерсисы литератора с завистливым уважением.

– Ничего, – переводя дух, сказал Саша, – это с непривычки не получилось. Мужик ты здоровый, потренироваться только надо…

– Так забрали тебя? – вмешался я в беседу гигантов.

– Не-а, – безмятежно сказал Саша. – Сержант только два раза сделал. Засмеялся и отпустил. Вижу, говорит, дойдешь до дома. Сравни – ему лет двадцать, а мне пятьдесят… А ты с какого года? – поинтересовался он у Федора.

– Я? – задумался Федор и посмотрел на меня.

– Не отвлекайся, – сказал я. – Просил продолжение? Вот и не отвлекайся.

11

Людовик Гофре вспоминал:

Вечер дня приезда в дом дяди он провел в библиотеке, за разбором бумаг и книг. Между последних, наконец, попалась ему и та толстая инкунабула с двумя широкими блинтами на корешке. Недрогнувшей рукой раскрыл он книгу наугад. На белых, но пожелтевших по краям страницах открылись ему символы, диаграммы и загадочные словосочетания. На левой странице, в верхнем углу лишь одно предложение несло доступный смыл.

– «Испытай силу слов!» – зачитал вполголоса Людовик.

Он прислушался. Дневной внезапный дождь (авра леватиция!) закончился быстро и резко. Слабая вечерняя прохлада окутывала еще желтеющие в полумраке поля. В доме становилось тихо, лишь откуда-то снизу, с кухни, заглушенное дверями, доносилось звяканье посуды. Марта убирала остатки ужина, а может быть, готовилась ко дню завтрашнему. Да изредка потрескивали балки старого усталого дома.

– Испытай силу слов, – повторил Людовик.

Перед мысленным взором предстала давешняя девочка, Мадлен де Полюр. Только сейчас он понял, что тогда, в поле, он так и не смог разглядеть черты ее лица, а вот сейчас она появилась перед ним как живая. И он увидел, что ничего детского нет в этом лице, да, видимо, никогда и не было. И пухлые розовые щечки, и оживленно горящие глаза скрывали душу давным-давно живущую на этом свете, а может быть, и не только на этом, и все понимавшую, и все знавшую.

– Мадлен де Полюр, – прошептал он. – Я испытал силу твоих слов. Теперь очередь за тобой. Испытай силу слов моих.

Он принялся обводить пальцем замысловатые символы, изображенные на странице, пытаясь без запинок проговаривать и неясные слова, выведенные рядом. Шли часы, прогорали свечи. И ничего не происходило. Ровным счетом ничего. Добравшись до последней строки, он ощущал лишь ужасную усталость и опустошение.

– Где же сила? – пробормотал он. – Или…

И голова его рухнула на книгу.

И снилась ему пещера. Громадная, гулкая, пугающая. В этой пещере множество мужчин и женщин танцевали вокруг недвижно стоящего козла, смрадно воняющего. Людовик ощутил сильный страх, лишивший его какой-либо возможности двигаться. Но чей-то звучный голос по-гречески ободрил его:

– Это твои друзья. К обществу их теперь должен и ты принадлежать.

Резкий запах серы, смешанный с запахами соли и мочи, поглотил другие. Над головою козла ослепительно засияла неведомо откуда взявшаяся золотая корона.

– Вот твоя корона, – продолжал голос. – Ты знаешь, что она означает. Ты знаешь, что тебе надо. Ты знаешь, что тебе делать…

– Я? – громко вопросил Людовик и… очнулся.

За окном светало. Ныла щека от долгого недвижного соприкосновения с книгой. Людовик яростно потер лицо ладонями. Несмотря на ломоту в теле и жжение в глазах, он испытывал душевное облегчение, словно принял решение, мучившее его давным-давно.

Марта почему-то тоже не спала. И когда Людовик спустился в кухню, уже горел очаг и булькал котелок с горячей водой. Вид у экономки был встревоженный.

– В чем дело, Марта? – бодро спросил Людовик. – Только не вздумай сказать, что ты захворала. Ты мне нужна здоровой. Нужна на много-много лет. Сама посуди, как я без тебя? Я ведь собираюсь жить долго.

Он обнял ее и поцеловал в лоб. Давно забытые, детские воспоминания, связанные с милыми, вкусными запахами кухни, напомнили о той Марте, которую он ребенком считал мамой. И ему вдруг пронзительно ясно стало, насколько он одинок в этом мире.

– Как ты думаешь, не рановато для визита к графу? – спросил он.

– Барышни, положим, еще крепко спят, – как-то рассеянно отозвалась Марта, переставляя бесцельно посуду на полке, – а его сиятельство поднимаются с петухами. Хозяйство хоть и не большое, но хлопот много. Люди они небогатые, – еще раз подчеркнула она, и при этом тревога не покидала ее лица.

– Я видела сон, мой господин, – вдруг проговорила она. – Дурной сон.

– Что за сон? – неизвестно отчего насторожился Людовик.

– Скверный сон, – продолжила Марта. – Я видела пещеру. Большую, гулкую. Там стоял такой запах…

– Я знаю, – резко оборвал он ее. – Извини, Марта. Этот сон предназначался не тебе.

Она удивленно посмотрела на него. Он неловко пожал плечами и попросил чаю.

Легко перекусив, Людовик вышел из дому. На востоке полыхала заря. Безоблачное небо обещало очередной знойный день и обращенные вверх проклятия крестьян…

Тяжелые кованые ворота графского поместья, покрытые утренней росой, недовольно заскрежетали на ржавых петлях. Из двери привратницкой высунулась взлохмаченная голова румяного парня. За спиной его слышался девичий смех. Парень обернулся и цыкнул. Смех смолк.

Людовик вспыхнул и, не говоря ни слова, двинулся к большому белому дому, провожаемый насмешливым взглядом привратника и выбравшейся из кустов грязно-белой шавкой, незлобно тявкающей для порядка.

Граф, аккуратно одетый и завитой, стоял на веранде, заложив руки за спину и с выражением крайней озабоченности на сморщенном крошечном личике. Взгляд его был обращен на восток. Заслышав хруст гравия под ногами Людовика, он повернулся.

– Боже милостивый, – простонал он. – И когда же эта засуха прекратится! Не слышит Господь моих молитв. Хоть в гугеноты обращайся. Впрочем, что это я… Хм… Рад вас видеть, молодой человек. Вы, должно быть, и есть Людовик Гофреди? Я имел удовольствие быть близким другом вашего дядюшки, с которым судьба обошлась крайне сурово, на мой взгляд.

С этими словами граф сошел по широким истертым древним ступеням родового дома, кое-где еще сохранившего замковые надстройки и башенки далекого прошлого.

Обхватив ладонь гостя обеими руками, граф ласково заглянул ему в глаза, слегка закидывая голову назад и нетерпеливо притопывая ножкой.

– Ну, вот вы и приехали, и осиротевший было дом вашего дядюшки вновь обрел хозяина. Вы не поверите, как скучно здесь бывает. Особенно в эти душные вечера, когда остаешься один на один с мрачными мыслями о неурожае.

Граф понизил голос до шепота:

– Я с ужасом думаю о том, как мне выдавать дочерей замуж. У них же абсолютно нет приданого.

И он весело подмигнул смутившемуся Людовику, не успевавшему и слова вставить в горячие монологи графа.

– Впрочем, я слышал, что вы собираетесь пойти по стезе служения Господу. Счастливец, – вздохнул коротышка-граф. – У вас не будет ни супруги, ни детей, ни всех прочих сложностей, сопутствующих семейству… Однако же, позвольте, я проведу вас по хозяйству, пока мои сони наконец выберутся из теплых постелек, – с нежностью проговорил он.

Жизнерадостно рассмеявшись, он повел гостя по усадьбе.

Людовика так и подмывало поведать графу о чудесных способностях его младшей дочери. А если граф о них уже осведомлен, то поинтересоваться, почему бы в такой засухе не обратиться к талантам Мадлен. Однако если же граф пребывает в счастливом неведении, то вряд ли стоит ошарашивать его внезапным известием, от которого за милю пахнет колдовством.

– Да, я собираюсь стать священником, – неожиданно для себя сказал Людовик.

Простодушный граф, не слушая гостя, вел его среди хозяйственных построек, сетуя и восторгаясь. Жалуясь на лень крестьян и восхищаясь упитанностью индюшек, граф всецело погружался в то, что в данный момент оказывалось перед его глазами, и забывал об остальном мире.

«Счастливое вечное дитя!» – вздохнул Людовик.

Прогулка заняла более часу. Когда они вернулись к дому, из широко распахнутых дверей и окон доносились звяканье посуды и девичьи голоса…

За опрятно накрытым, хоть и не богато сервированным столом их уже ждали. Две старшие дочери, Люси и Элен, обе смуглые, стройные и похожие друг на друга, опустили глаза, пряча улыбки, привстали со стульев и сделали книксен. Послышался топот маленьких проворных ног, и по лестнице в столовую сбежала Мадлен. Глаза отца растроганно увлажнились при виде запыхавшейся малышки.

– Что ж ты у меня такая растрепа? – без укора, но лишь с одной любовью в голосе проговорил граф. Сестры также улыбками встретили появление младшенькой, явно любимицы всей семьи. – Вот мсье Людовик, позвольте вам представить весь мой, так сказать, цветник. Это старшие, Люси и Элен. Они двойняшки. Я сам их путаю. Чем они и пользуются совершенно беззастенчиво. А это – проказница Мадлен. С тех пор, как наша матушка… – граф осекся и отвернулся.

Мадлен тут же подскочила к нему и ласково погладила по руке.

– Ну, прошу за стол, – засуетился успокоенный граф. – Жак, подавай, – обратился он к тому самому старику, которого Людовик видел в поле сопровождавшим Мадлен, и исполнявшего, судя по всему, множество должностей в графском доме.

– У нас на столе все свое, – меж тем продолжал, усаживаясь, граф. – Мы деликатесов из Парижа не выписываем, не гонимся за глупыми причудами. Зато все свежее, прямо с грядки.

И граф усердно принялся потчевать гостя зеленью и дичью, творогом и сметаной, пышным горячим хлебом.

– Стол прямо-таки королевский, – нахваливал Людовик.

Граф зарделся от удовольствия, однако тут же помрачнел.

– Да, хвала Господу, пока все есть. Но еще неделя такой засухи… – он в расстройстве махнул рукой.

Судя по всему, тема погоды последние дни становилась главной не только в графском доме, но и во всей округе.

– У Господа милостей много, – чинно заметил Людовик. – В том числе – и внезапные дожди.

Он посмотрел на Мадлен. Но девочка, казалось, не обратила никакого внимания на его слова, перешептываясь о чем-то со склонившимся к ней Жаком.

– Да, именно внезапные дожди, – продолжал Людовик, на этот раз обращаясь к двойняшкам, не сводившим глаз с его роскошных, с отливом, черных волос, раскинувшихся по плечам. – Не далее как вчера я стал свидетелем такого чуда. Над тем пшеничным полем, – он указал на левую стену зала, – разразился настоящий ливень. При этом на небе не было ни облачка. Представляете? Разве это не явное доказательство милостей Божьих?

Мадлен заерзала на стуле и вновь кинула взгляд на нахмурившееся лицо Жака.

Граф же восторженно всплеснул руками, чуть не опрокинув кружку с молоком.

– Вот вам, неверующие, – горячо заговорил он, обращаясь к дочерям, обменявшимся скептическими взглядами. – Не то ли в каждой проповеди твердит вам и отец Франсуа, пока вы строите глазки молодым прихожанам?

Девицы захихикали, подталкивая друг друга локтями. Лишь Мадлен сидела нахохлившись, исподлобья бросая сердито-недоуменные взгляды на Людовика.

– Раз дождь, – вдруг выпалила она, – так сразу и чудо? Подумаешь!

– Но средь ясного неба? В такую сушь? – мягко поддразнил ее Людовик.

Девочка фыркнула и выскочила из-за стола. Подбежав к двери, ведущей на веранду, она остановилась, обернулась, прижала два пальца ко лбу и показала язык.

– Мадлен! – негодующе воскликнул граф. – Сейчас же вернись за стол и извинись!

Но она уже скрылась из глаз. Людовик машинально пригладил волосы на лбу.

12

– Учение было знатное, – рассказывал Федор, лежа у очередного костра.

Вся троица, не задерживаясь в Крефельде, продолжила путь, прихватив лишь запас провизии у расщедрившегося хозяина постоялого двора.

– Н-да… Ходили мы с соседскими ребятишками к двум местным попам – отцам Василиям. Люди они были не злые, но воспитанные в строгости, отчего мы быстро усвоили, что корень учения горек. Там я выучился бегло читать, в том числе и по латыни. Немного познакомили нас с арифметикой да священной историей. За незнание урока ставили нас на колени или били палями, то бишь линейками, по рукам. А то оставляли без обеда или драли за уши и волосы. По субботам свершалась общая расправа, независимо от отметок. Один отец Василий был пьяница и вчастую колотил свою жену; второй сам пребывал под пятою у своей гневной супруги. В общем, толку было мало. Дядя мой понял это и отдал под начало немцу из слободы, патеру Фуллеру. От него мне тоже перепадало, зато и знаний у него было не в пример нашим попам поболее. Причем сразу же он стал говорить со мною только по-немецки. Тут хочешь не хочешь, научишься. Ну а способностями, так случилось, Господь меня не обделил. Вот и по-французски могу, и по-итальянски кумекаю. Так-то… А натерпелся я от наставников, не приведи Господь…

Федор вздохнул и устремил задумчивый взор на вольно текущие дунайские воды.

– Тем более в толк не возьму, – проговорил Пфеффель. – Человек ты образованный, служить должен, карьеру делать. А вместо того – бродяжничаешь.

– Да и вы зады в ратушах не обтираете, – усмехнулся Федор.

– Я что, я человек ущербный для этой жизни, – спокойно сказал Пфеффель. – Дела своего не имею. Сызмальства Божьей милостью пробавляюсь. Добро еще, что Господь дар стихосложения ниспослал. За то и подают. Ну а Клаус – он душа мятежная, маетная. Ему на одном месте не усидеть.

– Вот и я долго на одном месте не могу, – сказал Федор. – Как узнал от патера Фуллера, что мир зело велик есть, так прямо и захворал я, можно сказать. А только сейчас, когда уж третий десяток к концу пошел, сподобился пуститься в странствие. Э-эх, и хорошо же жить вольно…

Он откинулся на спину и, заложив руки за голову, мечтательно уставился в звездное небо.

Слепец вдруг схватился за грудь и зашелся в судорожном кашле. Вскоре припадок прошел, но на лице старика надолго осталась синева, отчетливо заметная даже при неверных всполохах костра.

– Дома тебе, дед, сидеть надо. На теплой печке, – сказал Федор, переворачиваясь на бок. – А не на сырой земле спать.

– Меня уже давно подземная обитель ждет не дождется, – махнул рукой Пфеффель. – Там и успокою косточки, и согрею. Скорей бы уж…

– Ты так рвешься туда, будто и в самом деле там покой и тепло, – заметил Федор. – А я вот сильно сомневаюсь в гостеприимности мира иного.

– Э, не скажи, мил человек, – тяжело дыша, возразил Пфеффель. – Когда епископ Альбский, Сильвий, впал в бесчувственность вследствие болезни, его сочли мертвым, омыли, облачили, положили на носилки и целую ночь о нем провели в молитве. А на следующее утро он проснулся, пробудился, как от глубокого сна. Открыв глаза, Сильвий поднял руку к небу и, вздохнув, сказал… Клаус, как он сказал? У тебя уж очень душевно получается.

Взволнованно сверкнув глазами, Клаус вскочил на ноги, обратил лицо к небесам и проговорил:

– «О, Господи, зачем Ты возвратил меня в эту плачевную юдоль?»… И больше ничего за всю жизнь оставшуюся не промолвил.

– И больше ничего не промолвил, – со слезой в голосе повторил Пфеффель. – Так-то…

– Знать, праведной жизни был этот ваш епископ, – задумчиво отозвался Федор. – А у нас так рассказывают. Просил один старец у Бога, чтобы допустил его увидеть, как умирают праведники. Вот явился к нему ангел и говорит: «Ступай в такое-то село и увидишь, как умирают праведники». Пошел старец. Приходит в село и просится в один дом ночевать. Хозяева ему отвечают: «Мы бы рады пустить тебя, старичок, да родитель у нас болен, при смерти лежит». Больной-то услыхал эти речи и приказал детям впустить странника. Старец вошел в избу и расположился на ночлег. А больной созвал своих сыновей и снох, сделал им родительское наставление, дал свое последнее, навеки нерушимое благословение и простился со всеми. И в ту же ночь пришла к нему Смерть с ангелами. Вынули душу праведную, положили на золотую тарелку, запели «Иже херувимы» и понесли в рай. Никто того не мог видеть; видел только один старец. Дождался он похорон праведника, отслужил панихиду и возвратился домой, благодаря Господа, что сподобил его видеть святую кончину… Н-да… А вот как умирают грешники…

Пфеффель вновь закашлялся. Затем, переведя дух, протянул руку Клаусу. Тот взял слепца под локоть и отвел в сторону от костра, усадив под куст.

– Что с ним? – спросил Федор вернувшегося Клауса. – Совсем плох?

– Плох? – переспросил юноша, словно вслушиваясь в звук своего голоса. – Да, плох. Но сейчас он уединился творить. Он сочиняет. Всегда так делает – отходит в сторонку.

– Стихи? – уточнил Федор. – Надо же. Я за всю жизнь двух слов зарифмовать не мог… Ну, так будешь слушать, как грешники умирают?

Клаус рассеянно кивнул, подбрасывая ветки в огонь.

– И после того, – увлеченно продолжил Федор, растроганный воспоминаниями, – после того просил тот же старец у Бога, чтобы допустил его увидеть, как умирают грешники; и был ему глас свыше: «Иди в такое-то село и увидишь, как умирают грешники». Старец пошел в то село и выпросился ночевать у трех братьев. Вот хозяева воротились с молотьбы в избу и принялись всяк за свое дело, начали пустое болтать да песни петь. И невидимо им пришла Смерть с молотком в руках и ударила одного брата в голову. «Ой, голова болит!.. Ой, смерть моя!..» – закричал он и тут же помер. Старец дождался похорон грешника и воротился домой, благодаря Господа, что сподобил его видеть смерть праведного и грешного…