Текст книги "Купание в Красном Коне"

Автор книги: Александр Яковлев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 28 страниц)

Череповец

Мне было девятнадцать лет. Мне было девятнадцать! Тот, кто жил по-настоящему, знает, что это такое. Мне так все было любопытно. Странно, удивительно и интересно. И все происходящее воспринималось как приглашение к открытию тайны.

Поезд привез меня в Череповец. Он мог привезти меня еще куда-нибудь. Ну, куда хотите… Но он почему-то привез меня в Череповец. Это там, где Вологда-гда.

Я первый раз была в Череповце. Мне ужасно нравилось слово «была». Оно придавало моей жизни весомость прошлого.

Ах, какой день был в Череповце. Такого в Москве не дождешься. Очень жаль, что в Москве такого не дождешься. Правда, жаль. Такого снега и такого солнце нет.

Снег, замешанный на солнце, покрывал Череповец пышным безе с хрустящей корочкой, над которой искусно размещались шоколадно-добротные древние дома и хрупкие бисквитные храмы…

– Девушка, можно вас спросить?

Я обернулась. Зная, что увижу в глазах незнакомца. Увижу разочарование. Увы, с недавних пор мне стало ясно, что красотой мне пока не блистать. Ах, не блистать…

Но и этот солдатик, лопоухий, стриженый, был такой простой-простой и незаметный, словно занесенный куст при дороге. Занесенный, но не засыпанный, не спрятанный в сугробе.

И никакого разочарования в его глазах я не увидела. Наоборот, облегчение. Оттого, что я пока не красавица. А такая же – простая и незаметная. И мы оба знали, как пользоваться в жизни этой незаметностью, пусть у нас были и другие тайны. Но эта тайна нас объединяла.

– Как тебя зовут-то? – спросил он так, словно мы давным-давно познакомились, но долго не виделись, и он успел позабыть мое имя.

– Света, – сказала я. – А тебя – Петя?

– Нет, это папаню так звали. А меня…

– А я тебя буду звать Петрович, – почему-то поспешила перебить его я, хватаясь за мою почти угадку, как за счастливую находку, как за серебряный полтинник, вмороженный в лед под ногами.

– Тут, понимаешь, Светк, дело такое. Маманя ко мне приехала, – деловито пояснил Петрович. И был он весь основательный и рассудительный, как председатель крепкого колхоза. – И уж больно ей охота увидеть, что девчонка у меня знакомая есть. Городская, – почему-то вполголоса добавил он, оглянулся и покраснел. Всем лицом, ушами и шеей.

И я конечно же поняла, что никакой знакомой девчонки у него нет. Городской. И я тоже покраснела. И он тоже понял, что у меня нет знакомого парня.

– Пошли, – выпалила я и очень решительно взяла его под руку, ощущая всю негнущуюся колючую грубость его шинели.

– Да никуда идти и не надо, – сказал он. – Вот она, моя маманя.

Я обернулась испуганно. Метрах в пяти от нас на заснеженной скамеечке сидела старушка. Вернее, она сидела на спинке скамеечки, примостившись, как птичка, так много снегу было в этом Череповце. И из этого снега глядели на меня, на нас блекло-голубые глаза, глядели с любовью, заволакиваясь слезами нежности, отчего весь мир терял резкость очертаний, погружаясь в ласку и милосердие.

Но вот старушка сморгнула, меняя декорации. И на меня строго и оценивающе посмотрела Мать. Она смотрела на меня как на Невесту, и я ощущала стыдливость (потупленный взор) и слышала легкий шелест фаты на плечах и колокольный звон и скрипуче-протяженное из полумрака, озаренного густым желтым свечным огнем: «Господи, помилуй мя!» Особенно трогало меня это «мя». Я чуть не расплакалась…

Но следующий взор ее уколол меня и испугал. На меня смотрела Женщина. Смотрела с ревностью… Я застыла, как при встрече с большой незнакомой собакой. Меня обнюхивали. Я затаила дыхание. Хоть бы кто-нибудь пришел на помощь, хоть бы кто-нибудь…

Петрович кашлянул. Сухо и слабо разнесся звук этот над хрустким снегом в далеком Череповце, отзываясь эхом в той деревне, где ждали старушку соседки («И так я вам скажу, деушки, совсем мой-то мужчина стал, да видный! От девок отбою нет!» – «Ох, испортят его городские-то шалавы!»). И за что они меня так невзлюбили?

– Ну, мамань, пойдем мы, – затоптался на месте Петрович.

– На танцы! – вдруг озорно сказала старушка. – Ну, ступайте, ступайте, дело-то молодое…

И она пригорюнилась, вспоминая свое старое молодое дело.

Я торопливо ткнула рукой куда-то в колючее шинельное, и мы пошли. Чуть не побежали. Я едва поспевала за Петровичем, за его молодым делом-телом.

А когда мы забежали за какой-то домик с пронзительно-зелеными наличниками, Петрович резко остановился и чуть ли не оттолкнул меня. Мне показалось, что я противна ему. И всю жизнь была противна. Омерзительна и ненавистна.

– Ну, все! – почему-то злобно выдохнул он с облачком пара, улетевшего вверх, к голубым-голубым небесам.

– Все? – спросила я, прислушиваясь к собственному голосу и ничего не слыша.

Петрович стремительно развернулся и побежал, путаясь в полах шинели.

Бежал солдатик с поля боя. Оставив врага смертельно раненным и немилосердно недобитым. Уродливые армейские башмаки копытами грубого животного впивались в снег. Снег жалобно вскрикивал. Так мучителен был этот звук. И так пронзительно-зелены были наличники дома, у которого меня бросили. Бросили впервые в жизни.

Будь я постарше, а это мне еще только предстояло, я бы подумала и сообразила, что этот несчастный солдат Петрович просто голубой или… или вообще никакой. И может быть, сейчас он бежал на свидание с таким же несчастным и лопоухим.

Пока же я со странным чувством оглядывала себя со стороны и ощупывала душу свою. Меня… бросили? И… и что же?

И я побрела по улицам, приходя в себя и начиная с прежней страстью впитывать в себя, присваивать по-воровски и этот снег, и это солнце, и домик поэта Северянина. Черт возьми! Мне всего лишь девятнадцать лет, а меня уже бросили! О, каким опытом я уже обладала! И еще сколько всякого разного предстояло мне испытать. Ведь мне обязательно нужно было стать красивой и знаменитой, любить и расставаться. И при этом – в разных городах и странах! Сколько же на это понадобится сил. Где их взять?

А пока был Череповец. Почему-то именно он. Неважно. И было мне пока девятнадцать.

Пока.

Школьное воспоминание

– И она грит, запомни, грит, день этот памятный. И сама, не вру, ей-богу, купила мне бутылку эту.

Серега с хлопком сдернул пластиковую пробку и приложился к горлышку. По тамбуру электрички поплыл запах дешевого портвейна. Вставной челюстью лязгнула неисправная стальная дверь.

Долговязый малый с ликом раскаявшегося душегуба сначала не верил. А когда поверил, осудил, да тяжко так:

– Как же можно мать-то родную? Иль совсем мозги пропил?

– Во-во, – поддакнул Серега. – И она мне так же грит: запомни, грит, день этот памятный. И сама бутылку-то… Будешь ли?

– Стало быть, в богадельню старушку определяешь? – весело сказал третий попутчик, крепенький старичок с корзиной, постоянно вытиравший лысину платком. – Ай, молодца! Во жисть пошла!

– Так что ж, – разводил руками Серега. – Какие из меня матушке подмога-утешение на старости лет? Вот и порешили мы с ней. По согласию сторон взаимно… И отчего это бывает, что так весело бывает?

Серега даже что-то такое выпляснул. Лихое, как ему казалось. На самом же деле его тщедушное тельце в обтерханном пиджачке лишь жалко передернулось.

– Дела, – сплюнул долговязый малый и затоптал окурок. – Да ты поди врешь, – на всякий случай еще раз усомнился он.

– А ты глянь, глянь на матушку на мою, – не обиделся Серега. – Вон в платочке сидит, вон в синеньком.

Малый еще больше посуровел.

– Стало быть, мать на людей чужих. А сам?

– А сам квартиру пропьеть! – радостно подхватил старичок. – Ай, молодца!

– А и пропью, – куражливо повел плечами Серега. – Чем кому доставаться, лучше пропить. Все одно обманут. Знаем!

Тут он вдруг пригорюнился.

– И отчего это бывает, что вдруг грустно так бывает?

Подумав, продолжил:

– На работу устроюсь, вот чего, – нерешительно проговорил он. – А там и заберу матушку. Выпей со мной, дедок, а?

В окна электрички били лиловые и жирные, как черви, струи дождя.

– Отпил уж я свое, милок. Э-эх, да так ли отпил! – прочувствованно крякнул старичок. – Да только от таких вот напитков – одна срамота в организме. Чистое дело – срамота, – смачно повторил он.

Серега опять приложился к бутылке. Веселей стало, да только ненадолго. Потому что пошли контролеры и стали требовать билеты. А билета у Сереги не было, и он пытался объяснить, что билет у матушки, а у самой матушки билета нет, потому что она пенсионерка, вон в платочке, вон в синеньком. А контролеры сказали, что нечего тут распивать. А Серега спорил: мол, вся Россия гуляет, а ему, что, нельзя?!

– И то, – вмешался старичок, – ну какой у него может быть билет? Он мать в богадельню везет. Какой уж тут билет? Не может у него быть билета.

А день памятный продолжался. Только уже на остановке автобусной. И пока сидели там в ожидании, под грохот ливня по железной крыше, Серега жалобно так попросил:

– Пивка бы, ма…

– Сейчас, дитятко, сейчас, родненький.

Да так под дождем и сходила к палатке, принесла пару бутылочек. Жалко Сереге ее было, промокла вся. Но в автобусе ему ехалось от пива радостно.

Затем долго пришлось брести вдоль какого-то длинного бетонного забора. Забор все не кончался, за шиворот противно текло, а матушка все приговаривала:

– Уж потерпи, сыночка, потерпи. Скоро уже, скоро.

И Серега плелся, машинально переставляя ноги и тупо размышлял: отчего это бывает, что приходится терпеть? Всю жизнь терпеть?

В проходной плюхнулись на скамеечку, отдышались. Появился мужчина в белом халате, доктор должно быть, решил Серега. Это хорошо, уход будет за матушкой.

Развернула старая тряпочку, подала документы-справочки.

– Ну и ладно, – сказал доктор. – Ничего. Все уладится. Прощайтесь, да пойдем.

Мать встала, перекрестила Серегу и сухими губами поцеловала в щеку. Серега прослезился.

– Запомню, – вымолвил отяжелевшим языком, – запомню день этот памятный.

И тут взяли Серегу под белы руки, да крепко взяли, и повели, чуть не понесли. Он не сразу сообразил, а когда сообразил, не стал рваться, а только оглянулся, словно ища защиты.

– Ступай с Богом, – проговорила негромко матушка. – Ступай. Да лечись хорошенько, слушайся.

И вспомнилось вдруг Сереге, как мать провожала его в школу, в первый класс. День тогда стоял солнечный, памятный…

Небольшой шанс

– Дождешься ты у меня, – заверяю я. – Попомни мое слово, дождешься.

– Ну, пойди и сам посмотри, – говорит он. – Что я, обманываю?

Я иду к телефону, отложив газету.

Он, полон возмущения, тащится сзади. Сопит. Ремешки сандалий клацают по паркету.

Я поднимаю телефонную трубку. Гудка там действительно нет. Зато есть щелчки – словно периодически страстно чмокают в ухо. А с утра был гудок.

– Сандалии застегни, – говорю я, опуская трубку. – Бог с ним, переживем этот день без звонков. И не шаркай подошвами, не старик еще, кажется.

Он сгибается над застежками, что-то ворча. Что-то вроде: кажется – креститься надо. Нахватался уже где-то, поросенок.

– Ну? Как же это телефон дошел до жизни такой? Кто ему помог? Прошу высказываться, – открываю я прения.

Ремешок напрочь отказывается пролезать в металлическую блестящую скобочку, куда он уже пролезал раз двести. Спокойно пролезал. Пока не связался с телефоном с трубочкой набекрень.

– Да прямо вот всегда так! – не выдерживает он и топает ногой. – Как нарочно!

– Как назло! – подхватываю я. – И еще: прямо чудеса! Прямо наваждение! Или: вы просто не поверите!

Указательный палец ползет вдоль носа, возвращается обратно.

– Это называется усы и шпага, – комментирую я.

– Какая шпага? – живо интересуется он, грациозно вытирая палец о штанину.

– Доиграешься ты у меня, – говорю я. – Попомни мое слово, дождешься. Доиграешься и достукаешься.

– Пожевать бы чего, – по-мужицки басит он, цитируя меня, но уже со своей интонацией.

– А ты приготовил? – цитирую я его мать, но уже с моей интонацией.

– Тсс, – делает он зверскую рожу. – Кто-то попался в капкан!

Мы крадемся в кухню.

Ощипать дичь и поджарить на вертеле – дело одной минуты для опытных следопытов. Тем более что курица еще с утра оставлена нам на сковороде.

«Пожевав», вяло дискутируем по поводу мытья посуды.

– Чегой-то опять я? – вопрошает он. – Я вчера после завтрака мыл.

– А я вчера – после ужина.

– Я не видел, я уже спал. Так что ничего не знаю.

– Незнание закона не освобождает от ответственности. И вообще, я смотрю, ты мне скоро на шею сядешь.

Он смотрит на мою шею. Потом на грязную посуду. Нехотя сползает со стула… и стремительно скрывается в туалете.

– Даю пять минут! – ору я под дверью. – Учти, ты в доме не один!

– Ой, чего-то у меня с животом, – доносится из кабины задумчивое рассуждение вслух.

И вдобавок – бабушкина уже фраза:

– Боже упаси… Захворает ребенок…

Это уже серьезная заявка на продолжительное дуракаваляние. И пока я собираю со стола посуду, составляю ее в раковину, убираю остатки обеда в холодильник, привычные слова ложатся на мелодию:

– Ты дождешься у меня, ох ты дождешься у меня…

И так далее.

– Фронт работ тебе приготовлен! – кричу я. – Время истекает. Даю отсчет. Раз. Два. Три! – И выключаю свет.

Вопящей пулей он вылетает из темноты.

– Милости прошу, – говорю я, перехватывая его и подталкивая в сторону раковины.

Невыносимое шарканье! Я подозреваю, что у раковины он финишировал уже без подошв.

Но я успеваю прочесть лишь пару заметок в газете, как он уже тут как тут. И с дуршлагом на голове. Что это означает, я пока не выясняю. У меня иная цель. И он о ней догадывается. Хотя бы по тому, как я откладываю газету.

– Что, я обманываю? – упавшим голосом осведомляется он. И сам же возглавляет шествие в кухню.

Воды, конечно, в кухне по колено. Тарелки, конечно, жирные. Вилки-ложки, конечно, не вытерты. Все эти последствия стихийного бедствия под скромным названием «мытье посуды» ликвидируем вместе. Молча.

Не знаю, о чем думает он. Я думаю о том, что он дождется. Он вырастет, перестанет удивляться и проникать в тайны, пугаться темноты, выдумывать и сочинять. И все будет узнавать из газет.

И когда ему станет совсем тошно и скучно, он как-нибудь станет отцом. И выскажет своему наследнику все, что слышал от нас. Вот чего он дождется.

– Впрочем, у тебя еще есть шанс, – говорю я. – Ты вот что, брат… Ты не женись, как бы кисло не было. Тогда не дождешься. Понял?

– Женятся только девчонки, – безапелляционно заявляет он, вновь нахлобучивая на уши дуршлаг.

Теперь этот небольшой такой шанс стоит передо мной с железякой на вихрастой макушке. И улыбается весьма снисходительно.

Недорого

Витек хозяйской походкой выходит во двор.

– Ма, – кричит он в сторону детской беседки, где собрались в теньке посудачить местные кумушки, – что ж ты, уходишь, а дверь на балкон не закрываешь?! Первый этаж все-таки, обворуют…

– Да кто нас обворует, – отмахивается Галка. – Все в округе знают, что тут бандит живет. Даже милиция знает…

Витек довольно усмехается и уходит по делам.

Да, это местный бандит, авторитет. И все это знают. И не просто терпят такое соседство, но и дорожат им. Чуть беда какая – к Витьку. А куда же еще? Не в милицию же, в самом деле! С ними только свяжись… А Витек и проблему быстро решит, и возьмет недорого. Вон на прошлой неделе у Любки из второго подъезда брата за долги украли и требовали выкуп. Куда Любка в первую очередь бросилась? К Витьку. И брата девке вернули. Всего лишь за тысячу долларов. Разве дорого? Нет, серьезно?

С соседями Витек вежливо здоровается, не куролесит. Всегда опрятно одет и гладко выбрит. Кто не знает, так просто скажет – какой приятный молодой человек.

Кстати, столь же приятный молодой человек живет у нас в третьем подъезде. Игорек. Также опрятно одет и гладко выбрит. И с соседями вежлив. Но дружбой с ним дорожат в основном местные же бандиты. Потому что Игорек работает в милиции и за соответствующую благодарность может дать дельный совет. И дает. И берет. Недорого. И все об этом знают.

Исходя из такого расклада дворовых сил, у соседок в авторитете мать Витька – Галка и жена Игорька – Ленка. Весомостью в беседе с ними может поспорить разве что Лилька. Она работает в налоговой инспекции. А у человека серьезного, не ветрогона, к деятельности этой службы интерес повышенный, можно сказать, кровный. И Лилька при случае консультирует. И берет недорого. Ну, совсем пустяки. Свои же люди. Соседи.

Или взять Танюшку из шестнадцатой квартиры. Ее Гурам уже третью машину проигрывает…

Тем временем у беседки поднимается переполох. Это вырвался на свободу, выпрыгнув с незакрытого балкона первого этажа, пес Витька. Пес нешуточный. Американский стаффордшир. Прямо скажем, зверь-пес. Правда, он еще молод и весело носится сейчас среди визжащей детворы и вопящих мамашек, желая всего лишь порезвиться и поиграть, не понимая причин всеобщей сумятицы.

Галку пес не слушается. А Витьку некогда с ним возиться. Дела. Сами понимаете. А выбрасывать собаку жалко. Дорогая все-таки. Не поскупились братаны на Витькин день рождения. И все со страхом ждут, когда подрастет животина и покажет свой характер. Еще не пострадавшие прикидывают, во сколько станет Витьку компенсация за собачьи укусы. Вряд ли так уж дорого. Что с Витька возьмешь, коли он сам берет недорого?

Сиделец

Внешностью Михея природа обделила. Лицо прыщавое, дурное, правый глаз косит. Росту он хоть и выше среднего, да только девчонки все равно не заглядываются.

Это сейчас он сидит в опрятном светлом магазинчике, а начинал лет пять назад в киоске крохотном, в будке. Обосновал ее на бойком месте у метро «Кунцевская» хитрющий грузин Заза. Разглядел он и в угрюмом злобном пареньке надежного сидельца, на которого можно оставить добро хозяйское. Не обворует, не сбежит и служить станет преданно. Потому как всегда будут нужны парню деньги на девок. Так-то…

Вспоминая времена будочные, только головой Михей недоверчиво качает. Летом духота и вонь. Зимой холод собачий. Торговали водкой дешевой, отравою. Покупатель шел жалкий, бранчливый…

Теперь Михей не жмется среди коробок, а сидит за белым прилавком, поигрывая кнопками электронного кассового аппарата-игрушечки. Магазин ломится от дорогого товара. У дверей охранник стоит, вышибала. Покупатель – не шваль какая-нибудь, народ солидный, которому недосуг гоняться за дешевизной. И Михей уже не хамит открыто, как бывало, но и не раболепствует, ведет себя с достоинством. На черный день уже отложено.

Знойный июньский день клонится к вечеру. Охранника сморило, того и гляди, по косяку сползет. Михей с усмешкой смотрит на этого громилу, затянутого в душную зеленую форму и ремни. Сам Михей облачен лишь в шорты и майку, на которую свисает недавно купленный тяжеленный серебряный крест.

Воскресенье. Редкий покупатель забредает лишь за пивом холодным. Вот и еще один, из числа тех, к которым у Михея интерес особый. Видит Михей через широкую стеклянную витрину, как подъехал малый, его ровесник, на шикарной иностранной машине, как небрежно захлопнул дверь, что-то коротко и повелительно сказав-приказав роскошной блондинке, оставшейся на пассажирском сиденье. Чувства Михея понятны – не сиживал тот лощеный хлыщ в вонючих будках, не мерз за копейку, не выслушивал мат всякой пьяни.

Однако Михей ничем своих эмоций не выказывает. И лишь с охотничьим интересом наблюдает, как входит малый небрежной походкой в магазин, как останавливается перед прилавком, не вынимая левой руки из кармана дорогих светлых брюк. Бросив деньги перед Михеем, требует бутылку «Гессера». Михей невозмутимо отсчитывает сдачу и ставит бутылку на прилавок.

– А открыть?

Михей достает из-под прилавка открывалку на веревке и молча со стуком кладет рядом с запотевшей бутылкой. Малый, не вынимая руки из кармана, начинает открывать. Михей смотрит с насмешливым интересом. Бутылка скользит по пластику и ахается у ног покупателя. Пенная жидкость заливает ему ноги. Из подсобки выглядывает вечно хлопочущий Заза. Оборачивается охранник.

– Двумя руками-то все надо делать, – назидательно выговаривает Михей, ногой придвигая к себе коробку с пивом.

Малый, не теряя лица, вновь достает деньги и швыряет на прилавок.

– Повторить. Сдача – в счет уборки.

Михей вновь ставит перед ним бутылку. Сцена повторяется. Лишь лужа на полу становится больше. Малый вновь лезет за деньгами. И неизвестно, чем бы все закончилось, но в дело вмешивается Заза. Он молча подходит к прилавку и открывает бутылку. Двумя руками. Малый удаляется. Михей с удовлетворением смотрит ему вслед, оглядывая мокрые брюки.

– Паганэц ты, – устало говорит Заза, утирая лоб. Он уже привык к выходкам Михея. – Пакупатэля мне разгонишь.

– Куда они денутся, – усмехается Михей, глядя за окно, где у машины малый резко отвечает что-то недоуменно вопрошающей спутнице.

Уборщица тетя Аня, ворча, собирает осколки, вытирает пол. В душном воздухе стоит запах пива.

Вновь тихо. Михей подмигивает охраннику. Тот равнодушно отворачивается и сонно смотрит на часы. До закрытия еще далеко. Михей раз за разом вспоминает произошедшее и тихо посмеивается.