Текст книги "Купание в Красном Коне"

Автор книги: Александр Яковлев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 28 страниц)

Реакция – непредсказуемая!

Самолет нынче – штука такая нервная. И разденут тебя, и обыщут. Вежливо, конечно, но все же. Как говорится, осадок остается. Вот и несут ноги в дьюти-фри. А там вискарь дешевый. Так-то, по глоточку, снимешь стресс и трюхаешь себе нечувствительно по воздушным ухабам. А тут сосед рядом. В подлокотники вцепился, взгляд остановившийся. Видно сразу – о вечном человек задумался. Не шутя задумался. Выжидаешь для приличия минут пять, предлагаешь: «Хлебнешь?» Головой тяжкодумной мотает: «Нет, нельзя». – «Так не за рулем же. Тем более – не за штурвалом!» – типа шутишь. А его аж передергивает. Ты-то – с вискарем – уже и забыл, что несет тебя, бедолагу, на высоте аж 10 тысяч метров, которые, все 10 тысяч, ждут не дождутся, пока ты их все не пересчитаешь сверху вниз. А человек с тобой рядом ни на минуту о бренном не забывает. Вот и пытаешь его: «Что, дескать, работа такая? Ни капли?» – «Нет, – говорит, – работа наша вполне нормально допускает потребление. И даже в больших количествах. А только когда в самолете, в полете то бишь, реакция на спиртное может быть самая непредсказуемая…» – «То есть?!» – «А то и есть, – на шепот переходит, – хорошо, коли усну. А то ведь запросто могу какую-нибудь штуку выкинуть». И оценивающе так на фляжечку с вискарем смотрит. Тут уж с меня хмель как ветром забортным сдуло. И фляжечку убрал я от греха подальше. Ну его, с реакцией-то непредсказуемой.

А только не обязательно в самолете находиться, чтобы эта самая реакция выразилась во всей своей непредсказуемости. Возьмем другой рядовой жизненный случай. Ситуацию такую, в которой хоть бы и не оказываться, однако ж не будем зарекаться. Скажем, землетрясение. Хорошо, коли ты в машине едешь. С хорошей, гостеприимной гулянки едешь. Вернее, везут тебя. Практически в состоянии грузоперевозочном. И землетрясение тебе – море по колено. Потому как ни за что не разберешь – землетрясение или просто машину сильно на ухабе тряхануло. Но не все в этот скорбный момент в машинах едут. Отдельные личности, которых отчего-то вдруг много оказывается, норовят в домах, в квартирах своих прохлаждаться. Да только и дома трясет, так что, чертыхаясь и в чем мать хоть не родила, но чуток приодела, пулей слетаешь по лестнице. И оказываешься среди толпы граждан, сотоварищей по несчастью, столь же обеспокоенных вопросом: «А чего это такое на белом свете происходит, господа-товарищи?» А также резонно задаешься вопросом: «А какие будут указания относительно последующих толчков? Ожидать ли прикажете?» И вот в такой донельзя озабоченной толпе обнаруживается гражданин. Интеллигентного вида, но только в одних трусах. Дело хоть и к вечеру, но ничего, не зима, а вполне бодрящий осенний вечер. Очень даже жаркий, если ты, к примеру, морж. Однако интеллигентный гражданин таковым не оказался, и его так даже дрожь постепенно пробирает. От холода, а может, похмельем его шибает. Потому как выпимши гражданин, и весьма изрядно. И подслеповато щурясь (очевидно, в последнюю секунду колеблясь между трусами и очками, выбрал первые), гражданин вопрошает собравшихся, ну то есть умоляет. «Братцы, – говорит, – кто знает, где Людка живет, а? Христом Богом заклинаю, скажите, в какой квартире?» Народ, натурально, хихикает, хоть и сам только что в паническом ужасе пребывал: «Эка, Людка ему понадобилась… Без порток, а туда же…» Женщины тоже серчают: «У вас, кобели, одно на уме». Реакция такая у них, у баб то есть. А интеллигентные трусы продолжают жалобно так, и даже со слезой в близоруком взоре, взывать к состраданию: «Помилосердствуйте, не губите… Ну хоть кто-нибудь… Где Людка-то живет, мать вашу так и этак, а?!» Видят люди – не до шуток малому. Проявляют сочувствие и сознательность: «Да ты толком говори, голова садовая, что за Людка?» И выясняется тут, братцы мои, что этот самый фрукт, хоть и интеллигентного виду, был в гостях у некой Людки. Хорошо его там принимали, ни в чем не отказывали. Но только был он у этой Людки в первый раз в жизни. И к тому же сильно выпимши. И вот теперь, хоть убей, не помнил, где эта самая легендарная Людка, в какой то есть квартире, проживает. И даже дом определяет с определенной долей вероятности. Ну похожие они, эти многоэтажки. Помнится, какая-то женщина пожалела его, повела к себе. Не пропадать же как собаке в одних трусах?! Такая у них, у женщин, реакция бывает на интеллигентного, но выпившего мужчину. Жалко им отчего-то его становится.

И слава богу, что так все закончилось. И я из того города, землетрясённого, возвращался самолетом. И не поверите, сидел недалеко от меня тот самый бедолага, с непредсказуемой реакцией на спиртное. Успели даже обменяться парой фраз. Пока на земле еще были. Потому как в самолете он опять вцепился в подлокотники и остекленел. Я уже не стал ему дьютифришного вискаря предлагать. Реакция-то у него в воздухе непредсказуемая!

Хотя, как видите, и на земле много интересного и непредсказуемого. Ваше здоровье!

Ура, нас обокрали!

Любим мы эдак с гордостью процитировать о в России происходящем: «Воруют…» Мол, чтим традиции, чтим, что бы с нами ни делали. А ведь воровство и отношение к нему, братья-славяне, со временем тоже того, изменяется, модернизируется и норовит из проторенной колеи традиций выскочить. Я не о суммах, не о том, что миллион цапнувший легче себя жизненно ощущает и отрыва от цивилизации не чувствует даже морально, нежели бедолага, кусок колбасы умыкнувший. Другие примеры на ум приходят.

Скажем, идут по поселку Тазовскому Ямало-Ненецкого автономного округа два юных представителя, скажем, малых народов Севера. Гуляют, северным сиянием, к примеру, интересуются. На ту беду по дороге им попадается круглосуточный магазин с названием чарующим «Фея». А в нем – пальмы! Это посреди вечной-то мерзлоты. Взяли ребятишки по деревцу экзотическому наперевес и, не говоря худого слова, двинули себе обратно. В ярангу, скажем. Где их с радостью приветили соплеменники. Приветили бы. Но не случилось. А так бы славно было встретить Новый год под пальмой среди бескрайних снегов, а? Нет, серьезно?

Или другой случай. В Барнауле, сказывают, дело было. Сидел там в местной колонии раб Божий имярек, к 15 годам за какие-то мелкие провинности, в том числе и грабеж, приговоренный. Там же, в колонии, еще чего-то набедокурил. Срок, естественно, добавили. И совсем бы не житье рабу Божию, а только призвали его в один прекрасный день пред не менее прекрасные начальнические очи, выдали справку об освобождении и денег на дорогу: ступай, милый человек, с Богом. Тут бы и сказать: чтим традиции милосердия и милости к падшим. Да только позже выяснилось – ошибочка вышла. Обидная очень. Потому как прекрасноокое начальство было уволено, а прокуратура возбудила уголовное дело по статье о халатности. А как скажется на судьбе и мировоззрении внезапного счастливчика такой поворот бюрократической машины – весьма бы интересно узнать. Только у кого? Ищи теперь, свищи…

Интересный эпизод из жизни депутата областного парламента произошел в Вологде. Обратился он в милицию с заявлением об угоне машины. Жигуль такой, красную девятку исхитрились увести у народного заступника. Глубоко оскорбив тем самым депутата: тут здоровья не жалеешь в законодательных хлопотах, а тебя лишают последней возможности до дома добраться после изматывающей заседательской работы. Ну не свиньи?! Милиция, надо отдать ей должное, оперативно отреагировала. План «Перехват», закрытие границ, обращение в Интерпол и все такое прочее. Чтобы не упрекали, потому что результат-то заранее известен, скажет скептически настроенный гражданин. Но нет! Буквально через несколько минут отыскали пропажу. На другой стоянке. И определил ее туда не кто иной, как… сам господин депутат. Ну, говорят же вам, заработавшись человек, захлопотавшись. Нешто все упомнишь?!

А безработный из мордовского города Рузаевка так и вообще погорел исключительно на любви к живописи. И нет бы Ван Гог там или Шагал вместе с Малевичем. Нет, попёр наш поклонник кисти и прочих офортов самодеятельные работы из здания местной художественной школы. Изъяли, понятно. Привлекли? А стоило? Оставить бы в покое вместе с картинами, пусть его любуется и устраивает в душе необходимое мироздание.

Но это все где-то далеко, вы скажете. Так сказать, региональная специфика. Так сказать, дети природы, как бы резвяся и играя.

Так вот же вам столичный случай. С новыми русскими. Они тоже очень разные бывают. У этих новых русских отчего-то дверь в квартире хлипкая была. Не было у них нужды накрепко запираться. Мол, нехай воруют, у нас денег все равно немерено. Ну и обнесли квартирку-то. Технику там бытовую и прочие соковарки с микроволновками. Однако, тыщ на пять, ежели в долларах считать. А только хозяйка горько убивалась из-за мужниного гардероба. Ну, все то есть уперли. Носка непарного не оставили. Такие корыстные попались. Встречаются такие типы в столице, признаем с прискорбием. И пока соседки утешали несчастную, а та крыла своего благоверного за то, что на сигнализацию квартиру не поставил, супруг вовсе не пребывал в унынии. А даже наоборот, задорно эдак подшучивал над ситуацией: нехай, дескать, жируют, у нас денег, поди, немерено. И супруге козу делал в бок. Отчего она еще больше стервенилась. Так что даже соседки уже стали говорить: плюнь, у вас же денег немерено. И только тут, наконец, до соседок дошла скорбная суть происходящего. Горе горькое происходило на глазах и в сердце пострадавшей оттого, что муж-подлец теперь имел все основания обновить гардероб полностью!

Так бы на этой печальной ноте мы бы и закончили свое повествование, если бы не случайности, нередко дарующие нам свет надежды. На другой день несчастная, произведя полную ревизию пропавшего, ликуя, открыла, что пропал и у нее некий свитерок малоношеный. И уж теперь-то мужу-подлецу не отвертеться от оплаты многочисленных новых галантерейно-мануфактурных приобретений. Вплоть до замены машины!

А вы говорите: «Воруют…»

Умей счесть смолоду!

Много и горячо пишут и спорят о проблемах образования. И правильно. С образованием шутки плохи.

Вот какая пренеприятнейшая вышла история по соседству. А начиналась куда как благостно.

Некий интеллигентный муж поутру счастливо успел вспомнить, что нынче как раз десятилетие такому памятному событию, как совместная супружеская жизнь. А надобно отметить, что накануне вышла небольшая такая, чисто семейная размолвка. Ну, бывает. И представлялся прекрасный случай искупить вчерашние, быть может, излишне резкие слова. И пока прекрасная половина интеллигентного мужа сладостно почивала в объятиях Морфея, десятилетний молодожен быстренько смотался к цветочному киоску и вернулся ко все еще дремлющей супруге с большим букетом роз. Каковой и поднес осторожненько к хорошенькому носику пребывающей во снах. Ах, всем бы дамам такого пробуждения посреди благоуханий! И пока счастливый муж бегал за подобающей случаю хрустальной вазой, изящные пальчики осторожно бродили средь стеблей и бутонов…

Однако же вернувшегося мужа ожидала отнюдь не идиллия.

– Ты… ты подарил мне двенадцать роз, – проговорила потрясенная супруга.

– По-подарил, – недоуменно пожал плечами муж.

– Двенадцать! – уже рассерженно указала жена. – Четное число! Ты… ты с ума сошел или издеваешься?

А сходить с ума было от чего. И естественно, издеваться никак не входило в мужнины планы.

– Но… но как же так? – залепетал несчастный. – Я прекрасно помню. Я сначала купил семь роз. Ведь не десять же, в самом деле, брать?! Но семь показалось мало. И я купил еще пять. Как же получилось четное?

Ответом ему был испепеляющий взгляд и исполненные укоризной слова:

– И это говорит доктор технических наук?!

В общем, перефразируя классика, евонным же букетом ему же в харю и натыкали. С угрозой сообщить еще более пикантные подробности биографии доктора в соответствующие инстанции. Такая вот получилась история с арифметикой.

Муж еще какое-то время трепыхался, предлагая во искупление греха то поход в дорогой ресторан, то шубу, но супруга была непреклонна: только наличными. И припоминала вчерашнюю ссору. В самых черных красках живописуя поведение мужлана, дикаря и прочая.

А накануне супруг недальновидно попросил супругу освободить руль «ровера» и пересесть на «девятку». Супруга ничего не имела против «девятки». Так и говорила потом подружкам: «Я не против „девятки“. Очень она мне нравится. Но он же сам разбил свой „мерс“. А теперь у меня же отнимает „ровер“, а мне предлагает какую-то поганую „девятку“! Ну, разве не мужлан?!»

И вообще, супруга уже давно решила все ссоры с мужем стремительно переводить в финансовую плоскость, а наличные аккумулировать на собственных счетах. К разводу дело шло. И возникала нешуточная проблема деления восьмикомнатной квартиры в Крылатском, коттеджа в Барвихе и много чего еще всякого лакомого разного. Поскольку благоверный (подонок!) увлекся молоденькой секретаршей. И секретарша эта (доносили доброхоты) решительно настраивалась на увод мужа из семьи для создания собственной. И потому все отпуска неверный проводил именно с секретаршей. То на Канарах, то в прочих легендарных местах летнего обитания олигархов. Впрочем, супруга до поры до времени закрывала глаза на такие свинячества. А более того, спекулировала на двойственных чувствах мужа, резво пополняя личную казну. Но эти двенадцать роз…

Постой, постой… Внимательный читатель наверняка уже занедоумевал. Какие-такие «роверы», «мерседесы», коттеджи и Канары у доктора технических наук? Что ли это насмешка такая иезуитская над бедственным положением отечественной науки?

Вовсе нет. Все жизненная правда. И доктор наук имеется, и работает он в столичном большом вузе. Что? Как связать вуз с Канарами? О, бедственное положение ученых давным-давно лишь официальная сказка. Неофициально же любой вуз предоставляет человеку активного умственного труда (а именно таковые и обретаются в уважаемых стенах) весьма глубокие и разнообразные источники, как бы это помягче выразиться, самофинансирования. Собственно, основные-то источники известны всем. Репетиторство там и прочая помощь студентам, родители которых за ценой не стоят. Сдача в аренду многочисленных помещений институтского городка. Правда, к этому источнику далеко не все доктора наук допущены. Наш, к счастью, был проректором по хозчасти. Собственно, сначала он стал проректором, а уж потом стал кандидатские и прочие степени примерять. И то сказать, что за проректор без ученого звания? Вот это уж точно насмешка над отечественной наукой. За которую теперь, с одной стороны, можно порадоваться. В смысле финансовом. С другой – огорчиться. Поскольку не очень понятно, какое будущее ожидает отечественную науку с такими вот не менее отечественными студентами и докторами.

Да и семейная жизнь у вышеозначенного доктора – не позавидуешь. А это уже вопрос воспроизводства населения. То есть тоже разговор о будущем. Которое на наших с вами глазах приобретает какие-то совершенно мрачные очертания на примере одной отдельно взятой семьи.

А всего-то – ошибся человек на единичку. Недобросовестно изучал арифметику в школе.

Так что споры и статьи об этом самом образовании, к счастью для пишущих и спорящих, актуальность не утратили.

И не просыпайся!

Это я к гражданской совести обращаюсь, будь она не ладна. Взяла тут как-то – и проснулась. Звали ее… Но то ли гром терактов разбудил, то ли просмотр сериалов про ментов, а только встрепенулась она, бесталанная, и стала подвигать своего же носителя к поступкам.

Дело было на станции метро «Александровский сад». Там, как известно, тупичок. И прибывшие поезда, с разбегу уткнувшись в конечную станцию, обратно вынуждены отправляться, глотая обиду, задом наперед.

…Из головного вагона прибывшего поезда выскочил крепыш среднего роста, весь в черной коже, спрыгнул с платформы на пути (!) и скрылся в темноте тоннеля. Тоннель вел в сторону Кремля.

Мало кто из спешащих по своим делам обратил внимание на столь вызывающий поступок. Она же, та самая внезапно проснувшаяся гражданская совесть, не только внезапно проснулась, но и воззвала к активным действиям. Я послушался, как дурак. И заспешил к милиционеру, неторопливо несущему бдительную службу на платформе. Навстречу этой-то неторопливой бдительности я и выпалил обо всем увиденном.

Ожидалось: из невидимых щелей и отверстий посыпятся бойцы спецназа и ОМОНа, защелкают затворы, топот крепких башмаков перекроется властным командным голосом, беспощадно к террористам усиленный мегафоном: «Сдавайтесь, вы окружены! Сопротивление бесполезно!» А затем спасенная и благодарная столица… И так далее.

Но в ответ прозвучало стандартно-легендарное:

– Пройдемте, гражданин.

И нас повели. Меня и проснувшуюся некстати эту, как бы выразиться помягче… Нас повели под осуждающими взглядами (Ага! Сцапали голубчика! Небось теракт замышлял!). Нас повели далеко, по длинным переходам. Вывели за турникеты (одна поездка минус) и доставили в комнатку, слабо обустроенную на любой станции метро и хорошо известную многочисленным задержанным, а также приглашенным в свидетели.

Дежурный лейтенант в дежурной комнате дежурно попросил документы. Деловито переписал данные. Спокойно выслушал наш сбивчивый рассказ (ну, может быть, сейчас появится грозный спецназ?!). И позвонил по инстанции. Инстанцией оказался некий майор, как стало понятно из разговора. Вопросов майора не было слышно, потому привожу только ответы лейтенанта, вкратце изложившего начальству мою историю, уже и мне начинавшую казаться бредом:

– Нет. Вроде бы трезвый, – последовал строгий оценочный взгляд и слова сожаления. – Точно, трезвый.

– Нет. Вроде бы нормальный.

– Нет. Документы в порядке.

Долгий монолог майора.

– Отпускать? – грустно переспросил лейтенант. – Есть.

Дежурно вспомнилось известное произведение Николая Васильевича Гоголя – «Повесть о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», и бессмертное обращение одного из героев к нищенке после заинтересованного расспроса о ее рационе. «Ну, ступай же с Богом, – говорил Иван Иванович. – Чего ж ты стоишь? ведь я тебя не бью».

Нескладно как-то получилось. И перед служивыми неловко. Этакую некомпетентность продемонстрировали мы с проснувшейся.

Знающие люди мне потом объяснили: туда (в тоннель) народ частенько сигает в поисках, пардон, туалета. И все, оказывается, об этом знают. Даже сама милиция.

Происшествие в Телеграфном

В конце второй половины 10 марта 2004 года проживал в Москве, в Архангельском переулке (бывший Телеграфный), в четырехэтажном желтом доме, что наискось от Меншиковой башни, некто Анатолий Иванович Крупный.

Дотошный читатель тут же вспомнит вот о чем. В отечественной литературе фамилии персонажей или прямо соответствуют их внешности и характеру, либо наоборот, находятся с ними в полной противоположности. Спешу с подтверждением: А. И. был росту весьма невеликого. И в зеркале, висящем в его прихожей, я, будучи далеко не богатырского телосложения, отражался мало что не исполином. Следствие привычки вещей жить судьбою хозяина.

Из родового А. И. имел скромную четырехкомнатную квартирку. Из благоприобретенного – немудрящую обстановку из гарнитуров и необходимой до скудности бытовой техники, о каковой лучше было бы расспросить приходящую домработницу. Ну и машинёшка какая-никакая в подземном гараже болталась. Собственно, что еще он и мог себе позволить, служа в одном из министерств всего лишь на окладе, да с неким скромным доходцем.

Рано оставшись сиротою, не обремененный семейством (стеснительность, проистекающая из недостатков фигуры тому виной – так я сужу), А. И. проводил часы жизнеобитания своего не без приятности.

В чем же находил он услады для чиновничьей души своей?

В неторопливом возвращении из должности. Обязательно пешком, по Бульварному кольцу, стыдливо прихорашивающемуся в закатных лучах еще не очень щедрого весеннего солнца.

В осторожном захождении в продуктовые магазины, с обязательным пропусканием в дверях всех спешащих, отчего порой приходилось А. И. простаивать так и до четверти часа.

В тщательном разглядывании богатейшего ассортимента, с непременным вздохом: «А раньше-то…»

В аккуратнейшем выборе покупок и подсчете расходов.

В сладостном освобождении от должностного платья и переоблачении в махровый, синий, с ткаными георгинами халат. А вешалка не пустует, едва снят с нее халат – ан, будьте любезны, уж брюки и пиджак водружены на место, с непременным напутствием: «До утра, дружочки, до утра…»

А уж мысли заняты одним извечным предметом, центром внимания А. И. на протяжении последних нескольких десятилетий… Откроем тайну: А. И. претендовал, и не без оснований, на роль гурмана.

Ну и ничего особенного, скажете вы. Как знать. В дни нынешние иметь такую страсть человеку с более чем скромным достатком – дело, требующее известного мужества и самоотверженности.

Но Бог ты мой! Какие же дивные запахи и вкусовые букеты удавалось извлекать А. И. из того стандартного набора продуктов, что предлагаются нам нынешними супермаркетами. И лишь в редчайших случаях А. И. выписывал что-то из-за границы. В редчайших. Чему сам я свидетель, поскольку был одним из немногочисленных званых гостей на застольях хозяина хлебосольного, но ведущего образ жизни затворнический.

И не один вечер провели мы так-то вот славно, и ничто не нарушало наш безмятежный пиршественный настрой. Правда, я, бывало, не выдерживал и чересчур вовлекался в старинную русскую забаву – спор с телевизором. В такие минуты А. И. мягко трогал меня за рукав и, нарочито сердясь, приговаривал:

– Ну, батенька, не ожидал! И вы туда же! Далась вам эта политика!

Но тут же тон его менялся и он начинал ласково уговаривать:

– А отчего вы не отведали этого соуса? Кажется, изрядный получился… Вот, к крылышку-то, сюда…

И я тотчас успокаивался, да и сам начинал подтрунивать над глупой моей горячностью…

В таковых наши отношения и пребывали весь конец 9 марта и начало 10-го. Неоднократно заезжая в гости, заставал я непременную картину: радушного хозяина, аромат блюд. И казалось мне, не будет конца тихому существованию столь не хлопотного для Господа раба.

И вот, как-то в середине 10 марта я привычно нажал кнопку домофона. Но не в пример предыдущим визитам, принужден был ждать так долго, что даже легкая тревога овладела мною. И я даже потянулся другой раз к аппарату, чего мне раньше делать никак не приходилось. Вдруг услышал я голос. Но что это был за голос? Слабый, дрожащий: «Кто там?»

Я назвался. Дверь с тихим жужжанием приотворилась. Охранник за столом кивнул мне с каким-то печальным выражением на обычно лучащем бодрость лице. Подойдя к полуоткрытым дверям квартиры А. И., я несколько замешкался. Мне показалось, не ошибся ли я адресом. Настолько непохожим на себя самого выглядел стоявший в полумраке хозяин квартиры.

– Что же? Проходи. Дует, – услышал я все же голос знакомый.

Я вошел в тускло освещенную и захламленную прихожую, которую тоже узнал не тотчас. Да что прихожая! Какая метаморфоза приключилась внезапно с любезным моему сердцу А. И.? Да полно, он ли это – в засаленном, с бахромчатыми рукавами, шлафроке, с небритыми щеками и всклокоченной головой? Его ли это шаркающая походка и подрагивающие колена? Ссутулившаяся спина?

– Да что случилось, сделай милость, объясни?! – взмолился я, не вынеся столь скорбного зрелища.

Мы проследовали в залу. Проследовали мало что не похоронной процессией.

А. И. сел на диван, так не к случаю покрытый жизнерадостно-яркой тигровой шкурой. Вернее, не сел, а как-то даже рухнул, придавленный неведомым мне пока горем.

– Уп… уп… – только и произнес он.

Дальнейшее потонуло в обильных рыданиях, исторгнувшихся из груди несчастного.

Изрядно пришлось мне похлопотать возле него с примочками и компрессами. Только после этого и смог он выговорить совершенно ослабевшим от горя и слез голосом:

– Упразднили…

– Что упразднили?

– На… наше министерство, – пробормотал он. – Ку-куда же я те-теперь…

– Да полно, – сказал я в нетерпении. – Нынче упраздняют. Завтра учреждают! Что с вашим братом чиновником станется? Что ж так убиваться! Вздор!

Но он вновь зарыдал. Да так горько, что я понял – это надолго. Где-нибудь до середины марта 11-го. Пока не определится в другое министерство.

Оглядев тоскливо стол с неубранными тарелками, отправился я, несолоно хлебавши, восвояси. Сколько раз я наблюдал таковую картину, но так и не мог привыкнуть. Казалось каждый раз, что оплакивает несчастный А. И. крушение мира, столь любовно им создаваемого…

А выйдя на улицу, глянул я на церковь Архангела Гавриила. И открылась мне тайна великая и печальная при воспоминании об А. И. скорбящем. Нет нам смысла жить лучше, потому что жить лучше будем все равно не мы.

Оттого-то народ наш так страстно ждет реформ грядущих и столь же люто ненавидит реформы грянувшие.