Текст книги "Купание в Красном Коне"

Автор книги: Александр Яковлев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 28 страниц)

Федор замолчал. Наступила тишина. Лишь плескали дунайские волны да потрескивали в костре сыроватые ветки.

– Клаус, – вдруг спросил Федор, – а почему тебя из семинарии выгнали? Тоже из-за духа?

Клаус вздрогнул.

– Да, – растерянно сказал он. – Откуда ты знаешь?

– Догадываюсь, – усмехнулся Федор. – Не похож ты на человека грешного. Только дух и мог тебя подвести. Расскажи. Что еще и делать у ночного костра, как не байки травить?

Клаус помолчал, бесцельно вороша угли костра и передвигая дымящие ветки длинной палкой.

– Я говорил ему, чтобы он оставил меня в покое, но он не слушался. Я не звал его, и не нужен он мне был, – вдруг по-мальчишески горячо пожаловался Клаус.

– Ты говоришь о духе?

– Да… Он жил у меня в комнате. Правда, зла он мне не причинял. Наоборот. Даже за порядком следил, чистил мне платье. Но я чувствовал, что это добром не кончится. И просил его удалиться. А он уверял, что меня ждет большое будущее в службе по духовной линии. Вот тебе и будущее, – вздохнул юноша. – Я… Мне так нравилось учиться…

– Так что же все-таки произошло?

– И вот один раз я так с ним разговаривал, а один из воспитанников услышал. Дело дошло до архиепископа. И он лично прибыл ко мне. Я все честно рассказал. Архиепископ не поверил и потребовал доказательств. Я в сердцах попросил духа принести стул для его преосвященства. И дух ткнул стул прямо под коленки моему гостю. Тот сел, раскрыв рот… Меня и исключили. Теперь вот… странствую.

– С Пфеффелем давно ходишь?

– Года два.

– Много духов видел за это время?

Клаус поежился.

– Ох, много, – негромко проговорил он. – Не знаю, к чему бы это…

– А чем же еще занимался эти два года? Только ходил поводырем… и все?

– Нет, – пожал юноша плечами. – Где останавливались, там по хозяйству помогал.

Федор пытливо посмотрел на Клауса.

– Сдается мне, какая-то мысль тебе покоя не дает. Так ли?

Клаус потупил взгляд, взялся за котелок, поднялся и пошел к воде. Федор уставился в костер. Острые языки пламени от просушенных веток метнулись вверх. Федор вгляделся пристальнее, заметив нечто знакомое. Да, царская борода. Такая же острая, трепещущая, когда говорит самодержец… «И помни главное – Рим!» – прогудело в голове колокольным звоном.

– Н-да, Рим, – проговорил Федор вслух, качая головой.

За спиной послышался звон упавшего котелка, плеск разлившейся воды. Федор резко обернулся. Клаус стоял на коленях возле опрокинувшегося котелка и с изумлением взирал на Федора.

– Запнулся? – участливо спросил тот.

– Рим? – вместо ответа проговорил Клаус и сглотнул ком в горле. – Ты сказал… Рим?

– Что? Ну, в общем… Как бы и сказал… Так, вырвалось. А что?

– Н-нет, ничего, – пробормотал юноша, неловко поднимаясь и оправляя промокшее платье. – Ничего.

С неожиданным упорством он взялся за котелок и вновь направился к воде. Федор пожал плечами и отвернулся к огню. Щелкнули угли, рванулись вверх вихрем искры. В их свете мелькнула над костром мятущаяся тень. Крупная летучая мышь с писком канула во тьму.

– Чтоб тебе, – пробормотал Федор и глянул в сторону куста, у которого располагался Пфеффель. Слепец почему-то лежал, а не сидел, неясно вырисовываясь в сполохах огня.

Федор торопливо поднялся и подошел к кусту. Старик лежал в той же позе, в какой и сидел – поджав ноги и обхватив плечи руками. Федор подхватил его на руки и перенес к костру. Лик старца был безмятежен. Опустив тело на траву, Федор перекрестился.

Осторожно неся котелок и глядя под ноги, из полумрака на свет вышел Клаус. Сразу все понял и замер.

– А я хотел ему… горяченького, – пробормотал он.

– Сгодится вода. Обмыть, – сказал Федор, не сводя глаз с разгладившегося лица успокоившегося слепца.

Пфеффеля обмыли, прочитали молитвы и похоронили под тем самым кустом, где услышал он последние строки, где явились за ним Смерть и ангелы.

13

Из окружного послания Папы Иоанна XXII:

«Мы извещаем вас, что против Нас и некоторых Наших братий, кардиналов, возмущаются некоторые изменники, приготовляют напитки и изображения с намерением лишить Нас жизни, на которую часто покушались; но Бог Нас хранит…»

Из послания Папы Иоанна XXII к Варфоломею, Епископу Фрейнскому, и Петру Тессьеру, доктору декреталий:

«До нашего сведения дошло, что Иоанн Лиможский, Яков Крабансон, Иоанн д’ Адаман и многие другие из постыдного любопытства предались некромантии и другим искусствам чародейства, о которых имеют под руками книги; они употребляют магические зеркала и освященные по иному изображения; а также, вращаясь на круге, часто вызывают злых духов, с целию силою чародейства посвящать смерти людей и причинять болезни, сокращающие их жизнь. Иногда они в зеркале, круге или кольце заклинают демонов, чтобы они отвечали им на вопросы не только о прошедшем, но и будущем. Они утверждают, что они производили в этом отношении много опытов, и, не колеблясь, уверяют, что они могут сокращать, удлинять или совершенно отнимать жизнь, а также причинять различные болезни не только посредством известного напитка и пищи, но и простыми словами».

Из послания Папы Иоанна XXII Епископу Рьецскому, Петру Тессьеру и Петру Деспре:

«…отравители приготовили напиток и хотели отравить им Нас и некоторых кардиналов; когда же им не удалось угостить Нас этим напитком, то они сделали восковые изображения под Нашими именами, и эти изображения заклинали чародейскою формулою с тем, чтобы посвятить Нас смерти, но Бог сохранил Нас, и эти три изображения в Наших руках».

Из письма кардинала Вильгельма де Година, Епископа Сабинского, к инквизитору Каркассонскому:

«Папа поручает тебе произвесть следствие над теми, которые:

1) приносят жертву диаволам, поклоняются им и вполне верны им потому, что дают им в свидетельство верности написанную бумагу или что-нибудь другое;

2) заключают с диаволами тесную дружескую связь, получают от них изображение или что-нибудь другое для заклинания диаволов, или для совершения злодеяния чрез вызов диавола;

3) злоупотребляя таинством крещения, изображения из воска или другого вещества крестят во время вызова диавола, или злоупотребляют священной гостьей для совершения своих злодеяний.

Ты поступи с ними, как с еретиками; Папа дает тебе на это полное право».

Из записок Якова де Ворейна:

«Герман, Епископ Авксерийский, проезжая через одну деревню своего диоцеза и принявши здесь собранную для него подать, между прочим заметил, что в том месте, где он остановился, готовится большой ужин. Когда он спросил, не ожидается ли здесь общество, ему отвечали, что ужин готовится для добрых женщин, совершающих ночные путешествия. Герман понял, в чем дело, и решился изобличить проказы. Спустя несколько времени он увидел множество демонов, явившихся в виде мужчин и женщин, которых в присутствии его посадили за стол. Герман спросил домашних, знают ли они этих людей; ему отвечали, что это такие-то и такие-то из соседей. Пойдите, сказал им епископ, в их дома и посмотрите, не там ли они. Пошли и увидели, что все эти люди спят у себя дома. Герман произнес заклятия на демонов и заставил их открыто сознаться, что они обманывают людей, что они сами являются в виде переносящихся на шабаш колдунов и колдуний, стараясь таким образом убедить людей в действительном существовании этих последних. Демоны повиновались и исчезли посрамленные».

Из послания Папы Григория IX к Архиепискому Майнскому, Епископу Гильденгеймскому и доктору Конраду:

«Когда они привлекают кого-нибудь в свою секту и когда новичок в первый раз является в их сборище, он прежде всего видит здесь лягушку необыкновенной величины, – величиною с гуся или даже больше. Они целуют эту лягушку – одни в рот, другие в заднюю часть. Потом представляют новичка какому-то бледному изможденному человеку, до того худому, что он кажется состоящим из одних костей да кожи; новичок целует этого человека, чувствуя при этом, что тот холоден как лед. После этого поцелуя новичком овладевает забвение о вере. После этого сообща совершается празднество, причем позади статуи, которая обыкновенно находится в месте еретических собраний, ложится какая-то черная кошка. Новичок сначала целует эту кошку, потом председателя собрания и, наконец, всех других, кто признан достойным этого. Несовершенные получают поцелуй только от одного начальника собрания; за сим новичок дает торжественный обет послушания. После этого тушатся свечи и еретики предаются всем возможным видам разврата. Ежегодно на праздник Пасхи они принимают тело Христово, приносят его во рту домой и выбрасывают в отхожие места… Они веруют в Люцифера и говорят, что Бог низвергнул его в ад несправедливо, посредством коварной хитрости. Они верят, что Люцифер есть творец небесного мира, что некогда он победит своего противника, получит достойную его славу и доставит им вечное блаженство».

14

Людовик Гофре вспоминал…

Мадлен выскочила из кустов, когда он подходил к своему дому. Встряхнув кудрями, она с вызовом посмотрела на него. Юноша остановился.

Оба молчали. Стало ясно, что владевшая прежде девочкой решимость постепенно отступает. Ведь раньше ей не доводилось оказываться с глазу на глаз с молодым человеком в отсутствие отца, сестер, мсье Жака.

– Я вам совсем не понравился? – негромко спросил Людовик.

Мадлен вспыхнула и потупилась. Но тут же рассердилась на себя и с досады притопнула ножкой, обутой в кожаную туфельку. Голубые крупные банты на носках обувки перепачкались зеленью и намокли, бессильно обвиснув.

– Откуда вы узнали про дождь? – требовательно спросила она.

– Так… случайно.

– Но зачем было говорить? Зачем?

– Сорвалось, – улыбаясь про себя, сказал Людовик. – Я просто поддерживал беседу.

Девочка задумалась, затем вновь встряхнула кудрями.

– Но значит… значит, вы были в поле… тогда?

– Да, – признался Людовик.

– И все видели?

– Да.

– И прятались, подсматривали и подслушивали, – негодующе перечислила Мадлен. – Как гадко!

– Я… я боялся испугать вас неожиданным появлением.

– Вы всегда подслушиваете и подсматриваете? – Не простила его девочка. – Разве мама не говорила вам, что это нехорошо?

– У меня нет мамы. Я вырос сиротой.

Взгляд Мадлен смягчился.

– Вот и у меня мамы нет, – сказала она. – Но все равно… нехорошо.

– Согласен. Прошу прощения, – мягко сказал Людовик. – Но тем не менее меня не перестает волновать этот… дождь… Вы доверяете мсье Жаку? – внезапно спросил он. – Если до ушей инквизиции дойдет слух о ваших… проказах, вам несдобровать. Вы понимаете?

Девочка дерзко передернула плечиками. Ее огромные голубые глаза обратились к небу, столь же голубому, безоблачному. Без устали звенел жаворонок.

– Я исповедовалась отцу Франсуа. Он не стал бранить меня. Правда, сказал, чтобы я никогда больше не занималась этим. Но что плохого в дожде? Все страдают от засухи. Разве Господу угоден голод? Разве радуется Он несчастьям ни в чем не повинных крестьян? Да, они глупы, грубы, невежественны, пьют и колотят своих жен, – она устремила взгляд на юношу, – и детей… Но… Они заблуждаются, и Господь о том ведает. И знает, что они не заслуживают кары, и уж тем более – их семьи. Немножко дождя, – она пожала плечами, – капельку… кому это помешает?

Людовик слушал и любовался ею.

– Отец же Франсуа, – понизила она голос до шепота, – уговаривает отца готовить меня… в монастырь!

– Почему в монастырь? – обеспокоенно спросил Людовик. – И откуда вам это известно? Его сиятельство рассказывал?

– Нет, – замялась Мадлен. – Узнала… Так, случайно.

– Подслушивали? – заговорщически подмигнул Людовик. – А ведь это нехорошо. Разве мама вас не учила? Но все же, почему отец Франсуа хочет отправить вас в монастырь? Должно быть, вы большая шалунья?

– Ах, оставьте, – рассердилась Мадлен. – И вы разговариваете со мной, как отец и сестры… Как с малышкой. А ведь мне уже десять лет. Десять!

– Я вовсе не хотел вас обидеть, – торопливо заверил юноша. – И мне действительно очень интересно узнать причину решения отца Франсуа. Неспроста же он заговорил о монастыре…

– Хорошо, я скажу, если только вы поклянетесь никому не рассказывать!

– Клянусь! – торжественно заверил Людовик.

– Ну, так вот, – девочка, оглянувшись, подошла почти вплотную – Отец Франсуа сначала долго разговаривал с папой о маме. Я не все поняла… Вернее, плохо было слышно, – добавила она быстро, слегка покраснев. – Но он осуждал за что-то, а папа наоборот, защищал. Но защищал не так чтобы очень уж… отчаянно. Он у нас человек… мягкий…

– Я заметил, – не удержался Людовик. – Его сиятельство мне очень понравился именно своей мягкостью, – тут же поправился он.

Девочка подозрительно посмотрела на него, но затем продолжила:

– Затем они заговорили обо мне. И отец Франсуа все твердил, что я уж очень похожа на маму. Будто папа не знает об этом! А потом он сказал, отец Франсуа, что таким людям – место в монастыре. Он не сердился, не спорил с папой, просто… стоял на своем. А папа вскочил с кресла и начал бегать вокруг стола. И сначала молчал… Нет, – неожиданно прыснула она, – сначала он смахнул на пол бокал… Нечаянно… От этого рассердился и стал возражать. Что, мол, случаи бывают разные. И что необязательно каждый раз всему повторяться… Он наговорил еще кучу непонятных слов. Отец Франсуа отвечал спокойно, но тоже не очень ясно. Я поняла лишь одно: таким место в монастыре. Заладил одно и то же! Ну, каким таким? Словно я чудовище, которое надобно посадить в клетку! – Мадлен еще раз топнула ножкой. – Ерунда какая-то!

– Так, так, – задумчиво проговорил Людовик. – А куда вы сейчас направлялись, позвольте вас спросить?

Девочка смутилась.

– Просто… прогуляться.

– В одиночестве? Неужели с тех пор, как я уехал отсюда, нравы местных барышень так сильно изменились? И им дозволяется гулять без сопровождающих?

– Ну, – девочка махнула рукой, – дядя Жак такой… нудный. Он добрый и заботливый. Но ничего мне не дозволяет, – добавила она со вздохом. – А так интересно гулять, где вздумается… Думать о разном…

– О чем же?

– О разном, – не стала уточнять Мадлен. – О многом разном. Вот раньше, когда мы гуляли с мамой… – она осеклась, словно затронув запретную тему.

– Тогда, может быть, мне будет дозволено проводить вас? – предложил Людовик.

– О нет! – воскликнула Мадлен. – Это все равно нехорошо, с незнакомым… Как и одной.

– Мы, в общем-то, знакомы, – напомнил Людовик.

– Нет, – торопливо сказала она. И извиняющимся тоном добавила: – В другой раз, хорошо? А теперь я, пожалуй, побегу домой. Наверное, уже хватились.

И она быстренько зашагала в сторону графского поместья. Людовик проводил ее хрупкую фигурку, мелькающую среди высокой травы и кустарника, задумчивым взглядом. У самых ворот девочка вдруг обернулась и помахала рукой, будто зная, что он стоит и смотрит вслед…

После ужина он взял с собою наверх запас свечей, расставив их по всему дядиному кабинету. Но зажег лишь ту пару, что в подсвечниках стояли по краям стола. Между ними на вчерашней странице раскрыл он ту же инкунабулу.

– Испытай силу слов! – пробормотал он, разглядывая по-прежнему недоступные пониманию символы, знаки и буквы.

За дверью послышался скрип ступеней, причудливые голоса. Людовик захлопнул книгу, но тут же устыдился собственного поступка.

– Кого мне бояться? – с вызовом, но все же негромко произнес он.

– Мой господин, – пропел за дверью голос Марты, – к вам отец Франсуа.

Людовик подошел к двери и широко распахнул ее.

– Да, да, прошу вас, святой отец, – проговорил он в полумрак лестницы.

Марта отступила в сторону, пропуская высокую темную фигуру. Людовик склонил голову, и вошедший благословил юношу.

– Я узнал о вашем приезде от его сиятельства, – звучным баритоном произнес священник.

Людовик поднял взор и увидел перед собой очень молодо выглядевшего мужчину.

– И счел своим долгом посетить ваш дом, – продолжил отец Франсуа, оглядывая кабинет зорким взглядом, не упускающим и мелочей.

– Добро пожаловать в мое скромное жилище, прошу садиться, – настороженно сказал Людовик, чувствуя неясную опасность, исходящую от аскетической фигуры гостя. – Собственно, я завтра собирался отправиться в храм…

– Как странно, – прервал его отец Франсуа, не принимая приглашения сесть. – Прошло столько лет, а словно вчера я вошел в эту комнату, столь же слабо освещенную. И на столе лежала та же книга. И ваш несчастный дядюшка, – он пожевал тонкими губами, – также заверял меня, что вот-вот посетит дом Божий. Но, увы…

Святой отец, перебирая бусинки четок, что-то зашептал.

– Вы часто встречались с дядюшкой? – спросил Людовик, разрушая благочестивое настроение минуты.

– Корю себя за то, что реже, чем следовало, судя по последствиям, – скорбно констатировал священник.

– На мой взгляд, – негромко проговорил Людовик, – дядюшка не заслуживал таких последствий.

– Не нам судить, сын мой, – наставительно проговорил отец Франсуа. – Как сказано в «Послании Павла к Римлянам»: «Всякая душа да будет покорна высшим властям». А ваш дядюшка, упокой Господи его душу, – перекрестился он, – был гордецом, дерзнувшим судить о мироустройстве по-своему. За что и был предан очистительному огню! Как любой нераскаявшийся сектант и еретик! – Решительно объявил он, обжигая Людовика взглядом фанатика. – И возблагодарим Господа, надоумившего его задолго до бесславной кончины перевести купчую на дом на ваше имя, иначе…

– Интересно, кто же написал на него донос, – сказал Людовик, похлопывая по кожаному переплету книги.

– Не донос, а денунциацию, – поднял палец отец Франсуа. – Так будет правильнее. И о том, что я собираюсь послать сию денунциацию, ваш дядюшка был своевременно уведомлен. И не раз. Не внял!

Людовик отвернулся к окну, дабы скрыть от взора священника цвет ненависти, свинцовой тяжестью плеснувшей изнутри в лицо. За окном до горизонта тянулось поле, безмятежно колышущее готовыми осыпаться тяжелыми колосьями. Средь волнующейся яркой желтизны двигались две фигурки. Одна из них – совсем маленькая.

Людовик повернулся к священнику и заговорил с внезапной яростью:

– Но апостол Павел определенно говорил: «Надо допускать секты». А в Евангелии указано: «Пусть сорная трава растет до жатвы»!

– Осторожнее, юноша, – заиграл желваками на впалых щеках отец Франсуа. – Не стоит ступать на скользкую стезю, по которой уже не удалось пройти вашему предшественнику. И никому не удастся, – грозно предостерег он, вперяя в собеседника длинный указующий перст.

Глядя на него, Людовик вдруг вспомнил о старом неаполитанском предрассудке, о котором некогда рассказывала Марта: «Если у человека глубоко сидящие глаза, это говорит о том, что его голова переполнена самыми удивительными фантазиями». Беспричинно стало весело и захотелось узнать о фантазиях этой головы. А фигура с выставленным пальцем показалась чрезвычайно комичной.

– Простите меня, святой отец, – проговорил Людовик добродушно. – Я не имел права разговаривать в таком тоне с гостем.

– В лице которого ваш дом посетила сама Церковь, – подхватил священник.

Но и он смягчился, видя перед собой раскаявшегося молодого человека.

– Вы молоды, – спокойно и веско заговорил он. – А молодость имеет право на ошибки. Лишь бы они не переросли в неисправимые заблуждения. Но в том и состоит задача пастыря – вовремя вернуть в стадо заблудшую отцу. И потому прежде всего я посоветовал бы вам избавиться от книг вашего дядюшки. Среди них – мало достойных внимания истинного христианина.

– Я как раз и занимался разбором библиотеки, – сказал Людовик, в глазах которого запрыгали озорные огоньки. – И должен признаться, содержание большинства из них представляют для меня полную абракадабру. Отчего же должен я их бояться?

– Ну, большой опасности они не несут. К тому же самые богомерзкие из них были преданы огню. И все же…

– Взять хотя бы эту, – Людовик вновь раскрыл инкунабулу на известной странице. – Сказано: «Испытай силу слов». Но какая сила может скрываться в этакой бессмыслице?

– Вы почти буквально повторяете одно из наиболее разумных высказываний вашего дядюшки. А видит Бог, я никогда не отказывал ему в уме! И ваш заблудший родственник всегда подчеркивал, что если не знаешь точно, к чему стремишься, то не помогут ни книги, ни советы мудрецов. Именно заблуждение и невежество, а также нежелание прислушаться к слову Божьему и толкают несчастных на поступки неразумные.

– Благодарю вас, святой отец. Я подумаю над вашими словами, – совершенно искренне сказал Людовик. – И самым тщательным образом разберусь с библиотекой. И уж постараюсь отличить «истины веры» от «ученых мнений».

16

– Надоела эта бодяга! – возмутился Федор. – Скукота, зубы ломит.

– Понимаю, соскучился по приключениям, – сказал я. – Щас сделаем!

– Нет, – покачал он головой. – Недостоверные мои приключения. Да и я какой-то…

– Ходульный, – сочувственно подсказал Торопцев.

– Во-во, – нехотя согласился Федор.

– Ну, тогда давай продолжим историю Людовика и Мадлен, – как можно мягче сказал я.

Но и это предложение не вызвало у Федора прилива энтузиазма.

– Не хочу, – капризно сказал он. – Не хочу трагического финала. И так уже все понятно.

– Ну, знаешь, – уже не выдержал я. – Хочу, не хочу… Как загоню сейчас… Куда Макар телят не гонял…

– Какой Макар? – заинтересовался Федор.

– Брось, – выступил Саша в роли миротворца. – Давай лучше еще возьмем, посидим, поболтаем…

Но в зале вдруг погас свет. Тут же включился. Буфетчицы давали знак – лавка закрывается.

– И тут невезуха, – угрюмо посетовал Федор.

– Что ж, по домам. Работать, – деловито сказал Саша.

– А тебя куда? – тоном таксиста поинтересовался я у Федора.

– К черту. К Старому, – спокойно сказал Федор. – С ним интереснее. Расскажу ему, что ты тут наплел о демонах, – с нехорошей усмешкой добавил он. – То-то повеселится…

Эпилог

Саша Торопцев действительно снабдил меня соответствующей литературой. Но и по прочтении ее не смог я решить проблем языка и достоверности происходящего. Сплошной произвол получался!

Ну ее, эту средневековую Европу… Пусть Саша описывает.

А Федора, ворчащего по поводу моей непоследовательности, я в какое-нибудь другое место отправлю. И пусть он там окажется так же внезапно, как авра леватиция!