Текст книги "Купание в Красном Коне"

Автор книги: Александр Яковлев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 28 страниц)

Вслух

– Послушай, что я тебе скажу…

– А ты не говори ничего. Крась себе. Мы ведь дело делаем. И срочное. О чем же говорить?

Малышня нестройными многоглазыми колоннами дует в театр. Лето. Каникулы. И проходя мимо забора, который мы покрываем зеленью, каждая колонна выдыхает:

– Эх красят… Ух красят… Ах красят…

И норовят пальцем.

А те, кто индивидуально, с родителями:

– Мам, а зачем красят?

– Чтоб было красиво, детка.

Я отчетливо представляю Димкин взгляд. Устремленный к чугунным узорам.

Темная зелень сейчас от краски в глазах его. Настоящего цвета их я не знаю. Просто они всегда что-то отражают. И он сейчас, должно быть, шепчет про себя: «Ну, потерпи уж, голубчик. Потерпи. А потом ты забудешь старые дожди и ветра, и боль, грызущую тебя ржавчиной. Конечно, ты уже не станешь новым, увы, но все-таки…»

На проходящих Димка не обращает никакого внимания. Это его судьба – смотреть прямо. Иногда очень далеко, но только прямо. Может быть, поэтому и обращаются прохожие только ко мне. Вот как сейчас. Я слышу замедляющиеся шаги… Ну, кто?

Молчание. Я оборачиваюсь. Девушка. И красивая. Молчит, красивая.

– Любуетесь?

Она смотрит на мою работу. Смотрит рассеянно, словно по неприятной обязанности.

На ней сиреневый костюм и серая блузка. Длинные, чуть волнистые каштановые волосы.

Капля краски стекает с моей кисти и падает у ее ног. Она вздрагивает и переводит взгляд на меня. Все с тем же выражением лица.

– А потолок вы сможете побелить? – спрашивает она. С сомнением спрашивает.

Но такие девушки не каждый день подходят с вопросами.

– Кто? – спрашиваю я, чуть не бия себя в грудь. – Я?! Да я…

Предательская капля опять срывается с кисти.

Димка оборачивается на наши голоса. В глазах его сменяются цвета: серый – асфальта, с зелеными брызгами, затем – сиреневый, ненадолго. Отвернулся: темная зелень.

– А обои клеить?

По-прежнему смотрит недоверчиво. И очень серьезна. Димке под стать.

– Харчи ваши, – говорю я. – Правильно я вопрос понимаю?

– При чем тут харчи? – говорит она, произнося последнее слово с трудом и без желания. – Мне нужно сделать ремонт в квартире.

Ну страх как серьезна.

– Что ж… Посмотреть надобно, – говорю я с солидностью старого мастерового. – Прикинуть. Дело-то нешуточное. Не забор красить.

– Я могу заплатить только сто долларов, – поспешно говорит она, словно деньги у нее уже зажаты в кулачке.

И я смотрю на ее правую руку. Кольца на пальце нет.

– А если я запрошу восемьдесят?! – восклицаю свирепо.

– Нет-нет, – быстро возражает она. – Только сто. Два потолка побелить и обои… – Постойте, что вы сказали? Восемьдесят? Но… Вы серьезно?

– Нет на свете человека серьезнее меня, – говорю я с горечью. – Оттого и все мои беды. Да ладно… Когда будем объект смотреть?

Она роется в сумочке.

– Сейчас я запишу вам мой телефон… Но вы не обманете? Я буду ждать вашего звонка. Вы вправду придете?

Это «вправду» трогает меня чуть не до слез. Я торжественно клянусь: и прийти, и позвонить.

Она уходит. И дети все уже прошли в театр. Сейчас сидят себе в полутемном зале, шуршат бумажками, носы вытирают или вопят чего-нибудь все вместе, а может, носятся в фойе или трутся у буфета…

Жарко. Мы в молчании заканчиваем нашу летнюю студенческую халтурку. Пару раз я ловлю на себе Димкин взгляд.

В раздевалке, пока мы оттираемся бензином, Димка, наконец, заговаривает:

– Ну и на кой хрен ты заморочил девушке голову? Ведь ты же ни уха ни рыла не смыслишь в ремонте квартир.

Я уже привык к его высказываниям, высказываниям «практического мужика».

– Зато я смыслю в девушках, – говорю я. – А это поважнее ремонтов.

– Может быть. Но как же ты все-таки собираешься делать ремонт?

– А ты разве не поможешь?

– Нет, – говорит он очень-очень серьезно и смотрит на меня в упор. Какой-то блеклый, сероватый оттенок приобретают глаза его.

– Хоть в этот раз, но ты ответишь за слова свои, – говорит он. – Или позже. Все равно ответишь.

Я звоню по телефону. Моего звонка, оказывается, уж и не надеялись дождаться. Вот как. И я послушно повторяю:

– Так… Перейти дорогу. Там магазин… Еще бы я вас не узнал!

Да, вопрос: когда дорогу буду переходить, куда смотреть – налево или направо? Или только на вас?

– Смотрите под ноги, – советует она.

А дома-то она себя поувереннее чувствует.

Она в джинсах и свитере стоит у магазина, как и обещала, пристально рассматривает прохожих. Волосы собраны в узел на затылке. И кажется она мне еще стройнее и красивее. Я подхожу и останавливаюсь в двух шагах. На меня – взгляд искоса. Я молчу. Наконец она решается:

– Это… вы?

– Не надо было мне, наверное, краску смывать, – говорю я. – В таком виде я вам не очень, да?

– Знаете что… – говорит она. – Хорошо. Идемте.

Квартира действительно мелковата: две крохотные комнатки. Кухня, в которой вдвоем натолкаешься друг об друга. У входной двери пара моих башмаков занимает чуть ли не половину коридора. В совмещенные удобства я еще не заглядывал, но и там вряд ли степной простор. Квартира здорово запущена, мужской руки явно не хватает.

– Проходите в кухню. Уже накрыт стол.

– Это вы для меня?

– Ну да. Вот. Харчи, – говорит она и пытается улыбнуться. – А вы не стесняйтесь. Иногда даже приятно кого-то покормить. А то ведь и забудешь, что женщина должна быть еще и хозяйкой.

Вообще-то я сегодня еще не обедал и предложение ее весьма кстати.

Я бодро берусь за ложку, а хозяйка, хлопоча у плиты, подобревшим голосом говорит и говорит:

– Я уже давно задумала сделать ремонт. Я маме даже говорила, что, может быть, и болезни ее оттого, что живем в этом… во всем этом. Да у меня и у самой настроение портится, когда я вижу эти стены, потолок… На евроремонт не поднимемся, ну а так… Ведь правда?

– Угу, – мычу я, целиком занятый борщом.

– …А нанимать бригаду из фирмы – это ж так дорого. Ведь правда? Опять же, неужели выходить замуж только за тем, чтобы было кому потолки белить… Чушь, правда?

Она смеется. Очень славно смеется. Но мне не до смеха. И пока я пытаюсь разобраться в своих ощущениях, из прихожей доносится шарканье. В кухню, придерживаясь за косяк, заглядывает пожилая пухленькая и приземистая тетя.

– День добрый, – пытаюсь проговорить я с набитым ртом.

– Ты где его взяла? – вместо приветствия спрашивает тетя. – Он кисть-то хоть в руках держал?

Мне становится еще неуютней от такого вопроса в лоб.

– Держал он, держал, – отвечаю я сам, продолжая запускать ложку в густое варево. Терять мне, кажется, нечего, хоть и неприятная ситуация. Ну да ведь не побьют же!

Тетя с большим сомнением осматривает меня и качает головой. Наверное, она вот-вот вспомнит неупотребимое нынче слово «мазурик». И в чем-то она будет права.

– А что возьмешь за работу-то? – спрашивает она жестко.

Возможно, ей уже жаль съеденного мною борща. А я еще до второго не добрался.

– Это надобно посмотреть, решить, что делать, – говорю я, с видом жуткого профессионала разглядывая потолок.

Вполне приличный потолок. Облака сквозь него не наблюдаются. И вообще, видели бы они, какой потолок у нас в общежитии.

– Ну смотри, смотри, – ворчливо то ли разрешает, то ли предупреждает тетя и, с трудом передвигаясь, удаляется.

– Вы не обращайте внимания на маму, – говорит девушка. – Она очень больна… Кофе будете?

– Конечно, – говорю я. – После второго всегда хорошо запить.

Во нахал, а?

– И кстати, как вас величать прикажете?

– Галиной, – говорит она, поворачиваясь от плиты.

И что-то очень похожее на Димкины цвета вижу я в ее глазах: серое, блеклое.

«А ведь худо, брат, – думаю я. – Серьезно. Надо как-то выкручиваться».

И пока мы осматриваем квартиру, спасительная мысль приходит ко мне. Правда, от такого спасения чувствую я себя свинья свиньей.

– Нет, – говорю я, когда мы возвращаемся в кухню. – Сто баксов, при всем моем уважении к вам, – слишком мало. Прошу прощения…

– А сколько же? – сразу пугается она.

– А сами судите. Мебель двигать надо? А двигать ее некуда. Это ж возни на три дня. Побелить потолки, поклеить обои. В прихожей и в кухне вы же сами предлагаете постелить линолеум. Нет, воля ваша, а только меньше чем за триста, я не согласен. Впрочем, это, разумеется, без харчей…

– Триста, – говорит она ошеломленно. – Да у нас никогда и не было таких денег. Я в библиотеке работаю. У мамы пенсия… Триста…

Ожидаемый эффект достигнут. Но теперь я готов провалиться сквозь пол. Благо он еще не покрыт линолеумом.

– Триста, – вновь повторяет она.

На глазах у нее чуть не слезы. Впрочем, и до них уже не далеко.

– Знаете что, Галя, – говорю я с отчаянной решимостью, – я бы вам бесплатно сделал. Ей-богу! Но все дело в том, что…

– Триста…

Ее заклинило. И кажется – надолго.

– Но ведь это же, простите, грабеж… Меня предупреждали, но… Как же это?

Последние слова она произносит чуть слышно. И вдруг долгожданная слеза срывается-таки у нее с ресниц. Ну да. Самая настоящая слеза. А мне-то казалось, что нынешние девушки на это дело крепче.

– Да не в деньгах дело, – пытаюсь я ей втолковать. – Вы только внимательно выслушайте! Ну не мастер я! Ну виноват! Не за того себя выдал. Обычный студент. И забор красил, чтобы подработать. Понимаете? И ремонтов никогда не делал. Но Бог даст…

До нее, наконец, доходят слова мои. И она начинает взирать на меня со все возрастающим недоумением.

– Но… Тогда зачем же вы? – бормочет она. – Мы с мамой так давно хотели… У нее пенсия маленькая…

– Ну грешен, виноват, казните… Только не надо плакать…

Как же ее успокоить?

– Но объясните, – требует она. – Я не понимаю.

– О черт! – восклицаю я. – Да все очень просто. Я хотел познакомиться с вами. Вы мне понравились. Понимаете? Еще там, на улице. У забора. Пропади он пропадом. Сразу понравились. Честное слово. Я же не думал…

Ох, подсказывает мне внутренний голос, не то я говорю.

– Вы не думали… – слезы мгновенно высыхают. – Вы не думали… Познакомиться… Зачем? Ну зачем? И разве… С вами можно?.. Что вам здесь нужно? Что вам нужно от меня?

О, как она смотрит!

– Честное слово, Галя, – говорю я, – я научусь ремонтировать. И приду к вам… Слышите?

– Господи, какая ерунда, – говорит она спокойно. – Что это со мной? Слезы… Из-за какого-то… Вы еще здесь?

Гроза миновала. Остались лужи, грязь да хмурое небо. Я поднимаюсь с табурета.

– Ну-ка, постойте, – говорит она медленно, что-то обдумывая. – Мне вдруг пришло в голову… Странно. А если бы я так же с вами?

– Как? – не понимаю я.

– Ну, допустим, мы бы познакомились… Узнали бы друг друга ближе… Вы ведь этого хотели?

Я молчу. Для меня все предельно ясно. На сегодня все потеряно.

– И представьте, – продолжает она с лихорадочным блеском в глазах, глядя в пространство. – Представьте. Вот я бы влюбила вас в себя… Плохо говорю… Но вы ведь можете представить? У вас ведь богатое воображение.

– Нет, – честно признаюсь я. – Не могу представить. Просто не решаюсь. Это слишком хорошо, чтобы я мог… Да и потом к чему это…

– А вот к чему. Ах, с каким наслаждением я расхохоталась бы вам в лицо, а потом бы выгнала, выгнала! Взашей вытолкала!

Жестокость на лице ее и что-то ведьмовское. Ну, да не мне судить.

– Нежели я все это заслужил? – спрашиваю, пытаясь еще и улыбнуться.

– Нет, не заслужили, – говорит она. – Это для вас действительно слишком хорошо. Не заслужили. И поэтому я просто прошу вас уйти.

С порога я еще успеваю расслышать ее голос:

– И не вздумайте звонить!

Ну уж нет, думаю я, спускаясь по лестнице. Позвонить-то я, положим, позвоню. Попозже, конечно, не сегодня и не завтра. В конце концов успокоится же она когда-нибудь? И мне удастся ее кое в чем разубедить на мой счет. Ведь есть же магия слов? Еще какая. На себе только что испытал. Вот и Димка так же считает.

На улице темно. И даже Димкины глаза не отразили бы ничего, кроме темноты.

«Мам, а зачем красят?» – «Чтобы было красиво, детка».

Где ты был во время дождя?

Летом под Звенигородом есть тихая станция Скоротово. Как и большинство приезжающих сюда дачников, я не знаю, существует ли она зимой. Пытаясь убежать от Москвы подальше, железная дорога в Скоротове вытягивается в одну колею. Так что всегда немножко тревожно – возвращаются ли ушедшие дальше, в Звенигород, электрички?

Дневная тишина тяжела запахом многих трав. Лишь изредка ветер из леса подмешает к ней терпкий дух разогретых на солнце шпал.

Белые пенистые островки тысячелистника, желто-сиреневый брачный наряд иван-да-марьи, редкое рябоватое золото зверобоя, прячущего свою целебную силу среди чернобыльника… Все это мои новые знакомые, которых я, городской житель, с неясной страстью разгадывал сначала в книгах, а потом уже на воле. Я прочитал ради них много хороших и умных книг. Но больше умных, потому что, увидев вдруг склоненную над травами старушку, я вспомнил: «…запрещается собирать растения у железнодорожного полотна».

Я ничего не сказал старушке, прошел мимо.

А через несколько метров я встретил и ее внучат: одного лет шести, другого – трех. Светлые-светлые волосы их были, казалось, омыты лесными дождями и согреты теплым дыханием придорожного разнотравья. Белоголовики, как я тут же окрестил их для себя, набирались бабкиной мудрости, что-то старательно выискивая в цветах и зелени. А мне для этого пришлось прочесть много умных и хороших книг. Но все-таки больше умных, потому что, пройдя немного, услыхал я топоток сзади и, оглянувшись, встретил полный недоумения взгляд белоголовика большенького.

– Здравствуйте, – сказал он.

– Ну конечно, – сказал я. – Извини. Здравствуй.

Отвернулся и шагнул было. Но топоток, возникнув вновь, настиг меня и смолк, когда я, роясь в прочитанном, во всем, прочитанном мною, оглянулся.

– До свидания, – прошептал он укоризненно.

Рядом с ним крепкой подпорочкой стоял младший.

– Ах ты, Господи помилуй, – сказал я тоже шепотом, чтобы не испугать этот маленький мир наш. – До свидания, до свидания.

О губительна, бабка, мудрость твоя!

Я прибавил шагу, как всегда, пытаясь убежать от того, что не понял с первого раза.

Хорошо, что у нас есть дела, которые ждут нас и подгоняют. И мы все сваливаем в память, надеясь и искренне веря, что придет время и мы во всем разберемся и поймем… Будто если это и в самом деле произойдет, нас кто-то похвалит и даст нам покой…

Меня ждали на даче. Ждали мои друзья и, может быть, любовь моя. И я спешил, соединенный с ними тайным заговором горожан, боящихся поодиночке леса, реки, гор, но привыкших издали восхищаться ими.

Сойдя с насыпи, прежде чем уйти в лес, я оглянулся. Столбик с километровой отметкой и линия железной дороги оставались сзади, как граница.

Сколько раз давал себе зарок не курить в лесу. Дыши, ведь легкие в городе… И что-нибудь из умной книги. Но нет, нет. Страшно. Запахи леса сильнее запахов трав, в крови моей, душат сердце, дурманят голову. Если и остался леший в лесу, то часть его – в запахах. Они закружат, заведут, и никогда не отыщешь дороги. И уже тогда, найдя в лесной голытьбе души родственные, я забуду язык умных книг, но познаю слова сокровенные… Страшно…

Как бы осерчав на робость мою, лес зашумел, призывая ветер, заплел тропы корнями, показал ненадолго, как отвергнутую мною награду, островок синего неба… И будет гроза тебе карой… Успел заметить краем глаза каплю «волшебной» росы на ладони манжетника…

…В ожидании грозы мир сузился до размеров нашей с тобой комнаты. Закрыть все окна, форточки, двери для покоя домашних. Как они кричат: гроза, гроза! сквозняк, все побьет!.. И поднимается милая всем суматоха, и что-то обязательно разбивается. Ждать. Но молния… но гром… Ждать. Молния. На мгновение застынут, выхваченные из темноты, книжные полки и мертвенно-бледные корешки книг, одеяло на твоих коленях, диковинным белым цветком прижатая к груди твоя раскрытая ладонь. Гром. И все затихнут в терпеливой и тихой радости, что вот произойдет, вот кончится, и тогда, после теплого шального ливня, открыть все окна (какой запах, ты только вдохни; озон; фу, как скушно; хорошо, не озон, «Шанель»; обиделась).

Я знаю, зачем лесу нужен ливень. Это: промочить листья и травы, напитать их новыми запахами; это: добраться до моих папирос… «Здравствуйте. – До свидания». Сколько раз говорили мне цветы и травы, открываясь и закрываясь каждый день, терпеливо ожидая встречи и ответа. И ты, ты – радуясь (здравствуй) и обижаясь (до свидания)… Ничего, я научился курить в дождь. Ничего, авось, глухота моя мне же и во спасение. Дайте подумать, пока идет дождь… Гром и молния. О чем подумать? Как спрятаться от грозы? Забыл. Читал, но забыл. Как не заблудиться в лесу? Забыл… Вспомню. Если бы ты сейчас была здесь. Ты ведь не вскрикиваешь притворно при грозе. Право же, в лесу можно забыть о всей той дряни, что так быстро пристает к тебе в городе. Ты обиделась? Напрасно, я же вижу, как ты пытаешься противостоять. Ты у меня молодец. Стойкий оловянный солдатик… Страшно.

Разве мы не в лесу? В городе? Хорошо, пойдем гулять, я же знаю, ты любишь гулять вечером после дождя. И чтобы я обязательно нарвал тебе цветов с клумбы в нашем скверике. Это не воровство!

В дождь, как осенью, память раскрывается навстречу сущему и чутко всматривается в любой его знак.

Нет, лес, я ушел от тебя. А вернее, и не приходил. Хоть и бесконечны дожди твои, но память, память моя жива не тобой. Так что давай отпускай меня из плена. Меня ждут…

Дуб, под которым я нашел кров, надежно спрятал меня. И когда я вышел из леса, только ноги мои были мокры по колено – это травы напоминали о себе.

Большой черный пес вдалеке прыгал рядом со знакомой фигуркой, спешащей навстречу мне. Я почти побежал. Потом побежал. Я видел ту, что дарила меня любовью и которой я сейчас спешил отдать свою. Так у нас на земле заведено.

Мы сближались, и уже лицо мое ощущало тепло твоего взгляда… Вдруг твой ньюф остановился, зарычал и стал пятиться от меня, прижимаясь к ногам твоим, не пуская тебя. И ты, мокрая насквозь, остановилась, откинув прилипшую к лицу прядь волос.

– Ты сухой, – сказала ты испуганно.

– Ну да, – я еще улыбался. – Я хочу сказать тебе…

– Подожди, – чуть не закричала ты. – Ты же совсем сухой! Где ты был во время дождя?

«Это лес, – быстро-быстро подумал я. – Это его штучки. А собака учуяла запахи лешего. Это лес не оставляет меня».

– Это лес, – сказал я. – Но я люблю тебя.

Показалось ли мне, что слова мои прозвучали как признание в смертном грехе…

Ты отвернулась от меня и пошла по травам. Пес бежал рядом, радуясь хвостом твоему нежданному спасению. А я видел по спине твоей, облепленной мокрым платьем, как страшно тебе было во время грозы, хоть ты и была не одна, но с чужими тебе, и как ты тревожилась за меня…

И еще я видел, но далеко впереди, что, наверное, мне удастся найти слова для тебя и успокоить. Ведь я читал не только умные книги, но и хорошие, добрые. Я еще отмоюсь волшебной росой манжетника и вернусь из леса промокший до нитки, и все пройдет.

Все ведь проходит, кроме дождя.

За городом

Денек серенький, из последних февральских. Над дачным поселком застыл тяжелый сырой воздух. Черные сучья берез брезгливо сыплют капелью. Изредка заполошно кричит промокшая ворона. Вдалеке, над сторожкой, радуя глаз, расползается веселый желтоватый дымок над трубой.

Из глубины поселка осторожно выползает легковая машина. Глянцевый, с голубоватыми прожилками наст дороги, словно противень жиром, смазан талой водой. Зеленый жигуленок крадется робко, страшась кюветов, где сторожит добычу жадный, набухший снег.

На одном из узеньких перекрестков машина делает неоправданно лихой поворот. Багажник заносит, и заднее колесо срывается с дороги, попадая в вязкую обочину, где уже проступила из-подо льда глина. Жигуленок еще не верит в случившееся, отчаянно ревет двигателем, яростно вращает колесом, угодившим в цепкую западню, и все глубже зарывается им в грязь и ледяную крошку.

Так продолжается пару минут. Затем машина затихает и открывается дверца. Водитель растерянно оглядывается и пробует толкнуть автомобиль, упираясь плечом в переднюю стойку. Тщетно. Сверху на него ругается ворона. Водитель плюет с досады, садится за руль и скорее от бессилия, чем от веры в успех, какое-то время гоняет движок. Легковушку окутывают смрадные выхлопы.

В стоящей сразу за кюветом избушке, похожей скорее на баню, хлопает входная дверь. На крыльце появляется рослый мужик в полушубке, с непокрытой лохматой головой. Молча подходит к машине, упирается красными ручищами в багажник, командует:

– Трогай!

Два мощных толчка, и жигуленок на свободе. То бишь, всеми четырьмя колесами уверенно стоит на дороге.

Не выключая двигатель, водитель выскакивает из машины.

– Вот спасибо большущее! Без вас мне бы век тут куковать. Сигарету хотите?

Мужик отчего-то морщится и неожиданно грубо говорит:

– Да пошел ты со своей сигаретой! Садись в свой драндулет и проваливай. Всю избу мне провонял выхлопами. Теперь вот окно открывать, проветривать, а потом обратно топить? И так с похмелья башка трещит! Еще ты тут…

– Простите, – теряется под таким напором водитель. – Но вы поймите, я же не виноват. Ну, автомобиль, дело такое… Не я же его изобрел…

– Да ты уедешь наконец или нет? Стоит тут, базарит и продолжает дымить! Совесть есть? Думаешь, если у меня не хоромы, а хибара, так можно выпендриваться? Что за народ пошел? Сплошные козлы!

– Послушайте, – не выдерживает наконец водитель. – Вы все-таки выбирайте выражения. Я, конечно, вам благодарен, но… но есть же всему предел. Вы что же себе думаете…

– Ах, мать твою! – срывается мужик и делает решительный шаг вперед.

Водитель сжимает кулаки и занимает оборонительную позицию.

Но мужик обходит и его, и машину с другой стороны, с силушкой налегает на капот и… толкает машину назад. Жигуленок послушно скатывается в ту же рытвину, из которой только что выбрался. А мужик, ни слова не говоря, скрывается в избе.

Водитель, придя в себя от минутного замешательства, прыгает за руль и в ярости вдавливает педаль газа до упора. Двигатель злобно ревет, поднимается завеса выхлопных газов. Этот кошмар длится недолго – машина бастует, глохнет.

И снова над поселком тишина. Медленно расползается смрадный газ. Изредка бестолково бранятся вороны.