Текст книги "Купание в Красном Коне"

Автор книги: Александр Яковлев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 28 страниц)

Водка у нас не та, что «текеть», а потому хорошо «идеть». Только бабка несет уже черт те что. Ну какой Ельцин? Какие пенсии в двести тыщ? В прошлом уж всё. Однако и сам я увлекся. Так и до сути не дойдем. Ладно, по третьей.

– И у вас там – кругом вредительство. А как же? Ежели метро взорвали? Вредительство. Здесь-ту покойнее. А вот там – зачем? Ну? И так наших солдат сколько погибло, детей. Невинных. Что они жили? Вот у нас тут… Я не знаю, когда его проводили – в марте ли? – в армию. А у него личико-то с кулачок, весь он тут. И что? Сразу у Чечню у ету… И я как слышала, так и скажу: вроде какая женщина стреляла… Офицера застрелила, а он – чтой-ту с ним получилось, но его отпустили… Сейчас дома. А потом, ну что это, взять из дому, от материной, считай, сиськи, да в Чечню послать! Зачем? Ведь ишо дети. Ну там служит год-другой, еще ладно… И то – зачем? Что он, не может справиться с этой Чечней? Не хочють. Я, конечно, не знаю, не понимаю. А вот женщина одна говорила, Чечня-то, говорит, вся как Тульская область, и то – меньше. Да что же он, не может разгромить ее, что ли? Или боится, что все страны на нас пойдуть? А то и у нас был стрелок-ту, всё через него, через Замера-ту…

Вот! Ну опять же всплывает небезынтересное для нашего повествования имя. Того же Зоммера. И уже самое время к его истории перейти. Но еще не пуста бутылка-ту… Тьфу ты, нахватался от бабки. В общем, добавили. И, естественно, не обошли стороною и женский вопрос.

– Бабу-ту Шуру помните ли? Так у Черни она. С мужчиной живет. Он ей двоюродный брат. Сестра ее раньше-ту с ним жила. Жила она, значит с двоюродным братом. Пила она. Тоже и он пил. Дрались они кажный день. И когда Шура приехала, и Шуре перепадало. А Шура-ту ей – сестра родная. Только млаже ее. Их четыре сестры было. Валька-ту умерла. А Маруська-ту как бы недоразвитая была, я не знаю. Все за телятами ходила. Тоже в девках и девчонку родила. И теми еще деньгами триста рублей она потеряла. По деньгам-то она жалко ахнула. Села вот так-ту у койки, да ножом себя и прихватила. Ее в больницу, там она и умерла. Дело-ту давно было, лет пятнадцать назад, да ну, двадцать. Так вот расстроилась, да и прихватила себе горло ножом… Ну а Шура тут картошку посадила. Приедет, может, косить будет, убирать… Конечно, не мне говорить, не вам слушать… Шура-ту живет, как муж с женой с ним. Ну а если б обижал, она давно бы тут была. Вторая группа у него, желудок вырезали. Пил-то он на мельнице, работал там, последние сколько лет. Пил кажный день. Вот, приеду я, скажем, молоть. А плати. За квитанцию выпиши счет, забыла сколько, то ли две пятьсот за центнер… Да бутылку яму. Или пять тысяч. За центнер-ту. Или три. Кажный день вино и вино. Он все время в дугу. И яво завтехникой снял… Да… А до него, сказывают, на мельнице-то Цуркан работал. Так, говорят, порядок-ту при ем был… Ну заболталась я… А дел ишо…

Выпили на посошок.

Отказавшись от помощи, бабка Рая взвалила на спину два приличных мешка с городским, привезенным ей в подарок барахлом, в дверях обернулась:

– Проулком понясу, а то соседка на веранди… Завидущая!

И затрещала крапивой по задам заросшего нашего участка – приезжаем-то редко. Покачивается бабка заметно. То ли от выпитого, то ли от тяжести мешков. Завтра отдарится – картошкой да яйцами.

А нам бы и вздремнуть не грех – болтовни-ту на сегодня хва-а-атит…

Так уж устроен сумрачный Копаев лес: коли есть грибы, так столько, что не снесешь; а коли нет – и поганки не сыщешь. Битый час, ломая ноги, лазил Зоммер-младший по его зарослям, натыкаясь на просевшие скотомогильники, вызывавшие на спину знобящие волны мурашек. И не находил ничего. И вспоминалось с грустью прошлое лето на подмосковной даче. Тогда приходилось набредать на забытые добычливыми грибниками рюкзаки, набитые уже расклякшими, в мучнистой росе опенками – увлекся человек, поставил полное заплечное в сторонку, и место вроде бы запомнил, мол, после заберу, тяжело таскать, да и заманило, завлекло его грибным изобильем, забыл, где и оставил набранное, ну да ничего, еще наберет-надушит…

Пятый день он бродил по окрестным лесам в поисках хоть намека на так еще и не сформулированный вопрос. А заодно и грибы брал. Только нет, не по лесам его, конечно же, носило. По лескам. Так вернее. Здесь, в Тульской губернии, местность холмисто-равнинная, отмечал он про себя строками из краеведческой брошюрки. Долгие поля тянутся, взбираясь неторопливо на косогоры, становясь здесь в кичливом самомнении чуть ли не пупами земли. Но затем все же сползают к длинным и глубоким оврагам с бегущими в густой траве и оттого коварными ручьями, так и ждущими зазевавшегося странника… А березовые и сосновые посадки, окаймляющие поля, вдруг превращаются в непролазные чащобы из-за густо переплетающегося орешника. В грибную пору тут гибель опенка, свинух, лисичек. И шампиньонов, которые местными жителями в пищу не употребляются. Не дай Бог, увидят в твоей корзине этот благородный гриб – или молча вынут его и отбросят в мусорную кучу, или, проводив долгим и сокрушенным взглядом, будут затем под всяческим предлогом заходить в избу, справляться, не помер ли…

Впрочем, и в пустые годы непритязательный грибник набьет корзинку валуями, с которыми в готовке хоть и много хлопот, но все не пустым уйдешь из лесу.

Но вот побывал за эти дни Зоммер-младший в Коне, в Лискине, в Плотском и Горелом. Пусто. А ведь Успенье, как сказала бы баба Рая: самый опенок. Да только застыла над землей в последние августовские дни жара под тридцать, отдуваясь за дождливый июль. Наваристый и непролазный в дожди чернозем закаменел так, что червя не докопаешься, не посидишь и на берегу, размышляя над странностями полувековой давности. И вечерами остается застывать перед избой на лавочке, созерцая, как из-за водокачки выкатывается полная бледная луна. В доме Цуркана не видать света… Да что ж он его никогда не включает?! И сколько загадок таится в доме на том берегу реки и в голове у дочери Цуркана… А день следующий грядет столь же безоблачным, душным и безответным.

А ведь ехал сюда Зоммер-младший с мыслями и надеждами радужными. Рассуждая примерно так, как и все городские.

…Чем заманивает деревня? Простотой и совершенством. Всё и вся тут на виду. Понятно каждое нехитрое действо. Вон баба Рая поехала на своем меринке, впряженном в телегу, за хлебом в центральную усадьбу – вечером приедет. Вон коров погнали на пастбище, на всю округу разносится привычная брань пастуха Женьки Трусова, к сумеркам вернется скотина в загон у водонапорной башни над речкой. Вон Борис из богадельни, убогий, отработав на картофельном поле у бабы Раи за сытный обед, идет домой в соседнюю Красивку. Проходя, кланяется, пожимает худенькими плечами в замурзанном пиджаке. Безмятежно улыбается и быстро-быстро говорит:

– В гости, в гости. В гости, в гости.

Это как-то раз Зоммер-младший пытался зазвать его к себе, покормить, но убогий отчего-то заробел. И теперь каждый раз, проходя мимо, приговаривает:

– В гости, в гости. В гости, в гости.

И кланяется. Не сладко им живется в скорбном доме. Вот и подрабатывают где могут. А что такое «в гости» – им, видно, и невдомек.

Впрочем, обитают в Красивке и вполне нормальные люди. Например, грозный Коновалец. Друг-приятель Юрки.

Юрка привел двух своих приятелей – Шурку и Валерку. Те постарше, в пятый класс пойдут, уже покуривают тайком. Но Юрка, на правах старого моего знакомого, покрикивает на них:

– Не тронь! Положи на место! Сломаешь! Эй ты… Спорим, не знаешь, что это такое? Да? Портсигар? Сам ты… Дай сюда. Смотри… Понял? Рулетка!

У меня обед. Званым его не назовешь – мальчишки пришли сами, запросто, и я, не спрашивая их, наливаю им по тарелке супа. Перед каждым кладу по зубку чеснока. Юрка принес, со своего огорода. Зверь овощ!

Парни, кроме Юрки, конечно, стесняются. Я ем, не обращая на них внимания, чтобы не конфузились. А они все равно жмутся. И от смущения начинают чего-то рассказывать, явно привирая. При этом обращаются к Юрке, но поглядывая на меня:

– Я вчера Коновальца у магазина встретил. Как двинул ему в глаз! – выпаливает Валерка, белобрысый и лопоухий.

– Ну да? – удивляется Юрка.

– А чего такого? – говорит и Шурка, тоже белобрысый, но лопоухий умеренно. – Я второго дня так его толканул, он летел пять метров.

– Ты? – спрашивает Юрка.

– А что такого? – говорят в голос оба – Шурка и Валерка.

И тут начинается сумбурный групповой пересказ жутких событий, главным героем которых является Коновалец. Попадает этому Коновальцу, судя по отдельным выкрикам, крепко и систематически.

– Видать, это ваш главный враг, – говорю я, от души сочувствуя Коновальцу.

– Еще какой, – в голос соглашаются парни.

Остывает забытый суп. Ребята, подзуживаемые Юркой, заводятся не на шутку.

– Ну, хочешь, хочешь, – не выдерживают они, – сейчас сгоняем и врежем ему? Хочешь? На спор?

Спорить – одна из самых любимых забав Юрки. Он всю жизнь готов посвятить этому увлекательному занятию. Жаль, нет такой профессии.

Шурик и Валерка выскакивают из-за стола, не слушая моих уговоров. Юрка преспокойно хлебает суп, похрустывая чесноком.

– Во врать! – говорит он, наконец. – Они? Коновальцу? Да он их одной левой, спорим?

Мы моем посуду. Затем уходим на рыбалку. Возвращаемся на закате. У крыльца избы стоят Шурик и Валерка.

Смеркается. Но все же можно разглядеть синяк у Шурки под глазом, распухший нос и разбитую губу Валерки.

– Да, – говорю я. – Врезали мы Коновальцу. Пошли мазаться зеленкой.

– Ох, и врезали, – заключает довольный Юрка.

Тем не менее, рассуждает Зоммер, ясно тут все, в деревне: кто, куда и зачем пошел, когда и с чем вернется. Все на виду – как восход и заход солнца или луны. И стройность этого мироустройства благостно действует на растерзанную незаконченностью и недоговоренностью городскую душу, в которой мятутся тысячи некогда встреченных лиц незнакомых людей с их неизвестными судьбами…

Солнце заходит. И сразу, после зноя августовского дня, становится сыро, зябко. Скоро туман начнет подниматься от реки, подберется приливом к домам. Скоро зайдет покурить перед сном дед Василий. Соседский дед, заслуженный астматический куряка. Поведает, перхая, местные новости. Всё те же новости, давно известные… А приходит заполошная, угоревшая в детстве баба Шура. Воровато оглядываясь, она крестится невпопад и говорит, шморгая носом:

– А помер дед-ту. Вот так аккурат сидел на завалинке и помер. Даже цигарка еще дымилась.

Она поднимает морщинистое коричневое лицо к небу, где едва проступает светлый круг луны в темных пятнах кратеров.

– Цигарка-ту дымится, а он уж – помер…

И качает головой в восторженном недоумении…

…Зоммер-младший также встряхивает головой в недоумении. Ни на какой он не на завалинке. Это сумрачный Копаев лес наводит морок в безгрибную засушливую пору. А на самом деле жив-здоров дед Василий. И с большим нетерпением ждет, что нальется ему вечерком чарочка. За проигранный спор: дед, покашливая да посмеиваясь, побился об заклад с Зоммером, что не найдет он грибов…

Облепленный приставучей предосенней паутиной, теряя и подхватывая шляпу, сбиваемую треклятыми ветками, затравленный комаром и лосиной вошью, пал Зоммер духом.

Ну так пусть он его переведет. А мы пока поведаем о той самой шляпе, которую я ему выдал для лесных прогулок.

На самом деле шляпы две. У меня и у Юрки. Юркина велика ему – спер у отца. Моя мала – тоже от отца, но по наследству. Мы шагаем к пруду. У нас две удочки. Не какие-нибудь самодельные, а покупные, пластиковые, раздвижные. Телескопические, как говорят среди рыбаков.

Второй день, как погода установилась. И хотя облака тянут и тянут с севера, пышные облака, некоторые даже с обвисающей темной бахромой, дождь проливается не над нами.

– А если щука? Выдержит леска? Ох, надо было вершу взять… А ты чего больше любишь: мороженое или арбуз? Только, чур, одно! – без перерыва выпаливает Юрка. И тут же сам отвечает: – Пол-арбуза и полмороженого.

– Вот так одно, – говорю я.

– А сколько же? Пол и половинка. А ты больше всего чего любишь: щуку или мед? Только, чур, одно!..

И так далее.

Так мы доходим до пруда. Поверхность его покрыта расходящимися кругами – играет рыба…

Юрка таскает одну за другой. Таскает «силявок», как он их называет. У меня дело не клеится. Я внутренне злюсь – на себя, на рыбу, на Юрку, который нет-нет, да подденет:

– Ты, что ли, никогда рыбу не ловил?

Ловит он лихо, необъяснимо. Не глядя на поплавок, сам отдает себе команду: «Готовсь!» – и дергает.

Но вот у него запутывается леска. Ему никак с ней не сладить – мал еще. Или хитрит.

– Дай пока твоей половлю, – просит он. – Я твоей еще не пробовал.

Делать нечего. Я отдаю ему мою удочку, втайне надеясь, что ему не повезет, а мне потом удастся неудачи свои свалить на несчастливую удочку.

Но пока я вожусь с хитрыми узлами, Юрка вытаскивает еще пару силявок. Я молча отдаю ему исправленную снасть.

– У тебя тоже хорошая удочка, – говорит он. – А ты чего больше любишь: рисовать или рыбу ловить? Только, чур, одно!

Мы опять забрасываем удочки. Дело к вечеру. Рыба разыгралась. Но только не у моего крючка. Что за напасть?

И тут… Щука! Здоровенная! Нет, не клюнула. А ударила хвостом между нашими поплавками, будто кирпич в воду бросили.

Юрка от неожиданности выпустил удочку. Тут же дернулся за ней. И уже упала у него с головы шляпа. Прямо в воду. Он потянулся за ней. Выпустил удочку. Прямо как в цирке. Но нам не до смеха. Видя Юркино отчаянное положение, я протянул руку за проплывающей мимо шляпой и… соскользнул с глинистого берега в воду, по колено. Но шляпу успел схватить.

Потом мы стояли на берегу и хохотали. Юрка – показывая на мои мокрые брюки, я – на мокрую шляпу на его голове.

– Ты чего больше любишь? – спросил я. – Целиком сухой или целиком мокрый? Только, чур, одно. Давай шляпу. На мою. И будешь целиком сухой.

– А, хитренький, – сказал Юрка. – Я тоже хочу быть наполовину.

Его не проведешь. И потому мы шагаем домой переодеваться. Вечер-то еще не закончился, можно еще посидеть у пруда. Вдруг повезет?

Остается только удивляться, как в эдакой непритязательной дыре обосновались такие легенды, да происходили такие загадочные истории.

Никак я о них не расскажу, перестаньте сбивать! А то никогда не доберусь до сути. А без ее понимания не проникнуть и в суть некогда произошедшего на берегах неприметного ныне Красного Коня.

А почему у нас так тяжело повествование идет? Да потому, что в Коне атмосфера такая. Не способствующая проявлению творческого духа. Судите сами…

…Особенно негодовали мыши. Мой распорядок дня их совершенно не устраивал: я спал днем, а работал по ночам. Они считали это ущемлением своих прав. Изредка их представитель появлялся ночью на кухне, внимательно оглядывал жизненное пространство и, убедившись, что я бодрствую, скорбно удалялся в подпечье. Там бурно совещались.

Не надо думать, что я не предпринимал попыток найти компромисс. Я вставал пораньше, под любым предлогом уклонялся от дневного послеобеденного сна и, совершенно разбитый, ничего толком не сделав за день, вечером честно направлялся в постель, благосклонно улыбаясь дырам и щелям в полу избы. Но… Стоило мне выключить свет и смежить веки, как радостная орава выбиралась из сумеречных убежищ и разворачивала самые настоящие оргии! Я пытался вразумить их покашливанием, закуриванием, бросанием тапок на звук, прочими шумовыми акциями. Эффект был жалким – секундное затишье, отведенное, очевидно, обмену недоуменными взглядами: а в чем собственно дело? Кажется, в своем праве! И гульба продолжалась. Тапочки, разумеется, возвращать мне и не думали. И тогда я обращался с речью в темноту.

– Помилуйте, – говорил я, – дайте же мне заснуть. Уверяю, на это уйдет минут пятнадцать, не более. А потом хоть весь дом разнесите!

Ответом мне была самая свинская возня.

Кроме того, в претензии ко мне были и комары, чей промысел также рассчитан в основном на ночное, разбойное время. Но в результате занятой мной принципиальной позиции им приходилось просиживать на потолке в бездействии. Иной смельчак из дерзости или скуки начинал вдруг барражировать в противной близости возле уха, чего я терпеть не могу. Я ловко выбрасывал руку на звук и стремительно схлопывал пальцы в кулак. Потенциальная жертва укоризненно облетала сработавший вхолостую капкан и, кажется, тяжело вздыхая, набирала высоту.

Так я и работал. Между двумя слоями раздражения – верхним и нижним. В таких условиях чего-нибудь эпохальное не напишешь, философский роман не осилишь. И потому я писал маленькие рассказики. Эту единственную форму еще хоть как-то терпели мыши и комары. И за это спасибо.

Так-то. И вот перечитал я тут все написанное. Нескладно как-то. В каждой фразе запинаешься об а… ну… вот… Впрочем, жизнь у нас такая – запинаемая.

Между тем мы забыли о Зоммере-младшем, который, кажется, перевел дух и рвется в нашу историю, где он персонаж не последний.

А как духом не пасть? Ему ведь теперь за бутылкой тащись. А магазин верст за десять, в Орлике, не ближний край, да еще для городского. И надо ему было горемычному бабу Раю попросить, та все равно в центральную усадьбу уехала на меринке своем. Однако ж городские думают иначе. Вот и Зоммер подумал: попрошу купить бутылку, ан, удачу и спугну, и точно грибов не будет. Н-да… Тащись вот теперь по жаре. И это после того, как по лесам наломался…

В общем, вырвался он из цепких навьих чар сумрачного Копаева леса, перекурил на опушке да и потрюхал по грунтовочке, до гранитной твердости местными грузовиками прибитой. Шла она, значится, сначала по дну овражка, затем неторопко взбиралась к заброшенному яблоневому саду… Сказал – к заброшенному? Мог бы и не говорить. Все тут вокруг заброшенное. А яблок при этом – видимо-невидимо. Так что даже городские, известные халявщики, утомились дарьё домой отвозить. Собственно, сад этот, с огруженными плодами деревьями, стоящими посреди ковра паданцев, упомянут только потому, что скрывает пасеку. Ну а как тут не упомянуть пасечника? Можно и упомянуть. Да толку? Он человек неземной, как, наверное, все пасечники. Пчел понимает, мед у него на всю округу славен. А с людьми и разговаривать не желает. Зоммер-младший пытался к нему подъехать с расспросами о делах стародавних – ничего не добился.

Вдоль сада тянется пруд. Или сад тянется вдоль пруда. Как хотите. Но и пруд заслуживает нашего внимания. Вон он, даже в засуху не отступает от берегов. Потому – ключи… А на зорьке… н-да… жадно тут берет на червя приличных размеров окунь. Изредка, не балуя проходящих сказочным действом, бомбой взорвется посреди водной глади разыгравшийся лещ. Замирает сердце у рыбака…

А вот тут – потише. За прудом, на взгорке, в густой рощице давным-давно устроилось кладбище. Только сейчас там мало хоронят. Самого люда в округе мало осталось. Знойную тишь пронзает насмешливое и бесконечно повторяющееся ку-ку. Взопревшего Зоммера посетила дикая мысль: снимать после смерти здесь могилку, меняясь с деревенским бедолагой на ваганьковское мраморное пристанище…

Я же и говорю, атмосфера в Коне: морок и обманка. Хоть у того же Юрки спросите.

Юрка, Шурик и Валерка засиделись у меня дотемна. Юрка все возился с рулеткой. И чуть не остался без зубов. Зацепил изогнутым концом ленты за передние, еще молочные, которые и так качаются, да и нажал пружину. Чуть не повылетали.

– Так, наверное, и в больнице можно дергать, – высказались по этому поводу Шурик и Валерка. – Раз – и нету.

– Ну вот что, хлопцы, – говорю я. – Десять часов. Пора по домам. Юрку, поди, уже ищут. Да и вам до Красивки по такой темени добираться…

– А мы все у меня переночуем, – сказал Юрка, пробуя пальцем зубы.

– Ну и отлично. Вперед. Спокойной ночи, – сказал я.

– Спокойной ночи, – как-то не совсем уверенно пожелали пацаны.

А уж возле двери и совсем затоптались на месте.

– Ну? Что случилось?

– А ты нам фонарик дай, – попросил Юрка. – А завтра я его тебе принесу.

Я дал им фонарик, проводил до калитки. Но тут лампочка в фонарике мигнула и погасла. А был фонарик в Юркиных руках. Мы вернулись в избу, осмотрели прибор. Лампочка напрочь отказывалась гореть. Вполне целехонькая лампочка.

– Ну, пойдемте, – сказал я. – Провожу.

– Да нас только мимо погреба, – обрадовались опустошители местных садов, лихие загонщики быков, сокрушители Коновальца и свидетели явления инопланетян.

И мы пошли. В самом деле, после избы темнота на улице казалась почти кромешной. Но постепенно глаза привыкали к ночи. Проблески луж указывали дорожные колеи к тому концу деревни, где жил Юрка. Стрекочущие кузнечики обещали назавтра хорошую погоду. «Будет тёпло», – как говорит Юрка.

Пацаны вдруг вцепились в мои руки.

– Вот он, – прошептал Юрка.

Мы проходили мимо того самого погреба, чей черный зев мрачно смотрел из стены оврага прямо на дорогу, пугая и маня…

Но мы благополучно миновали эту жуткую опасность, и дальше, когда до Юркиного дома осталось с десяток метров, мужество вернулось к моим спутникам. Они храбро отцепились от меня и помчались в сторону освещенных окон избы.

Я пошел к себе, думая о тех страхах, что живут в ночи. О детских страхах и взрослых. Сам-то я купил избу у наследников неведомого мне дяди Володи, что сослепу да спьяну однажды вечером не разглядел недотлевшие угли в печи и закрыл вьюшку. Угорел дядя Володя. Нашли его утром безумным, свезли в больницу, да уж в помощи он не нуждался, помер, бедолага.

И мне порой становилось жутковато ночевать в доме, свидетеле событий совсем невеселых.

И теперь, вернувшись в избу и готовясь ко сну, загадывал я: придут ли ночные страхи ко мне?

И они пришли. В скрипе, шорохе и постукивании. В необъяснимых и пугающих звуках. Никуда страх не исчез, хоть и помог я мальчишкам пройти через их собственный.

Я лежал и шептал про себя: «Господи, какие же мы маленькие в мире Твоем»…

Зоммер отправил прощальный взгляд вверх, на взгорок, к кладбищу. И там не нашел он никаких упоминаний о деде своем, некогда обитавшем в этих краях и таинственным образом исчезнувшем. Вот они, первые слова из той загадочной истории. Мне до нее никак не добраться, а Зоммеру, может, и удастся. Ему ведь теперь до магазина долго шлепать. Чего ж порожняком брести? Вот пусть и рассказывает.

Миновав сад, пасеку и пруд, прошел он мимо поросших высоченной крапивой и кустами бузины «могли» домов стоявшей здесь некогда деревеньки Дупны. И оказался у начала дорог, вразлет разбегающихся посреди широких убранных полей, окаймленных ясными березовыми посадками. Вдалеке рокотал желтый трактор, влекущий тяжкий плуг. Тут и там над запаленной стерней поднимался сизый дым, создающий тягостное впечатление пожара, бушующего среди удушающего пекла…

Сказывали люди, сказывали: летел над русской землей Георгий Победоносец на славном своем коне. От удара копыта до удара – тридцать верст. И там, где тяжко обрушивалась на землю подкованная нога, вырывался на поверхность источник святой воды, давая жизнь всему окружающему. Вокруг источника и проистекающей из него реки строились-селились люди. Так-то и наши Кони встали из глубин веков. Но только со временем леса наглухо скрывали источники, и верилось из поколения в поколение – тому счастье, кто выйдет к истоку…

Через полчаса изматывающего пешедрала ноги огнем горели в раскалившихся под солнцем сапогах, грозя кровавыми мозолями. Нет, не о том голова думает. Зоммер присел на обочину, скинул сапоги и носки (давно пора было сделать, эх ты, сразу видно городского!). И земля оказалась совсем не горячей, и босиком шлепалось по ней куда как веселей.

Слева выплыло облако пыли, перемещаясь над полем и увеличиваясь. Зоммер вышел к перекрестку полевых дорог. Сюда же приближался и пылящий грузовик, голубой зилок. Зоммер радостно вскинул руку, зная, что народ тут приветливый, охотно подвозящий городских за сигарету да попутный разговор о столичных новостях и местном житье-бытье.

Но грузовик не остановился, пролетев на бешеной скорости и накрыв путника шлейфом пыли. Зоммер успел рассмотреть лишь буквы на борту – ТЛР. Значит, местный, тульский… Чего же не остановился?

В общем, не складывался день. Для полного краха оставалось лишь после проделанного пути уткнуться носом в ржавый замок закрытого по какой-нибудь причине магазина. И вполне возможно, подумал Зоммер, что при этом испытаешь злорадное удовлетворение – чем дальше, тем хуже.

Грунтовка становилась все более накатанной, гладкой и черной от резины, оставленной шинами на земле. Через полчаса Зоммер выбрался на асфальт, натянул ненавистные сапоги и пустился одолевать последний отрезок, чуть больше километра, до магазина. Под ногами что-то захрустело. Путник вгляделся. С обочины дорогу упорными полосатыми броневичками во множестве переползали колорадские жуки. Давят их ноги и колеса, но не остановить тихую таинственную силу…

Дед, Зоммер-наистаршой, канул в здешних местах в конце сороковых годов. Блестящий ум, один из самых известных (в узких кругах, разумеется) конструкторов-артиллеристов, он, к несчастью своему, по происхождению был немцем. И по тем временам отделаться ссылкой в Конь считалось за счастье. Помогли высокие покровители, понимавшие, с кем имеют дело. Дед и здесь продолжал работать – периодически его посещал курьер, забирая наработки, взамен оставляя продуктовые посылки. Но в один из таких же вот августовских дней дед бесследно исчез. Прибывший курьер обнаружил пустой, педантично убранный дом. Последовавшие затем расследование и опрос местных жителей ничего не дали…

От резкого сигнала Зоммер-младший вскинул голову и отпрыгнул на обочину. Навстречу летел грузовик. Солнце отражалось в ветровом стекле, и разглядеть лицо водителя не удалось. Мелькнул борт. ТЛР! Да ведь это тот же самый. Зоммер проводил зилок недоуменным взглядом. Но он уже съехал на грунтовку и скрылся за посадками пыльного боярышника.

А на дороге осталось лежать два мешка. Обычных мешка из-под картошки. Зоммер подошел. Пустые. Почти новые. Ясно, вылетели из кузова от такой гонки. Зоммер поднял их, отряхнул от успевших наползти на них жуков, аккуратно сложил и спрятал в рюкзак.

Еще с дороги с облегчением увидел открытую дверь магазина. Внутри сельского «супермаркета» было сонно, жарко и почти тихо. Старушка, бормоча, выбирала стиральный порошок. Молоденькую, полную и вялую продавщицу обхаживал местный кавалер в камуфляжном костюме и ковбойской шляпе. С порога Зоммер наткнулся на его полный грозного предупреждения взгляд потенциальному сопернику. Чертовски хотелось пить. Да только разнообразием полки не радовали. И в довесок к местной водке «Левша» пришлось приобрести литровую банку персикового сока молдавского производства. Знать, давно ждала банка своего покупателя – вся покрылась липкой пылью.

Под конвоирующим взглядом ковбоя Зоммер покинул магазин и без приключений одолел асфальтовую часть пути. Едва свернув на грунтовку, тут же устремился в спасительную тень боярышника, забился в нее поглубже и вскрыл вожделенную банку. Только содержимое банки сок никак не напоминало. Скорее кашу. Тыквенную. Но не водкой же утолять жажду? И Зоммер припал к покрытому ржавчиной стеклянному ободку и, запрокидывая голову, давясь, стал глотать теплую жижу. Она комками плюхалась в пищевод, гарантированно обещая долгую и качественную изжогу. Но полбанки проглотить себя все-таки заставил. Отставил пойло в сторону, скинул сапоги и закурил. Издалека донесся гул двигателя. Вскоре среди ветвей мелькнул голубой борт. Зоммер и не вглядываясь знал, что это все тот же ТЛР. И чего мечется? Небось, затеяли мужики пьянку в поле, вот и шлют гонца в магазин…

Так и оставив на земле полбанки недопитой оранжевой жижи, Зоммер выбрался из кустов. Впереди ждала неодолимая, кажется, грунтовка. Шагалось изматывающе тяжело – сказывались жара, усталость, ком в желудке. А под ногами дорога и дорога, от которой лучше не отрывать взгляд, чтобы не видеть, как еще далеко до Дупны с прудом, пасекой и кладбищем.

Отец Зоммера-младшего тоже приезжал в Конь, пытался разузнать хоть что-нибудь. Баба Рая лишь вспомнила, что частенько дед сидел у реки, напротив мельницы и часами наблюдал, как вода с мельничного колеса «бегеть». Да что в тот год засуха была страшная, так что пришлось дамбу вскрывать, чтоб напоить нижние поля.

Послышался какой-то легкий звук, посторонний на фоне дальнего рокота трактора, птичьего писка и шелеста листьев. Подняв голову, Зоммер застыл. Невдалеке, в тени посадки, над дорогой кружился смерч. Молоденький такой, шустрый, метра два в диаметре и высотою с пятиэтажный дом. Он пританцовывал на месте, словно пробуя свои силы и размышляя, куда бы двинуться с лихим своим, разбойным делом. То, что Зоммеру доводилось слышать об этих явлениях стихии, оптимизма не добавляло. И что было делать, он не знал. Казалось, стоит пошевелиться, и эта вращающаяся воронка пыли метнется к человеку, затянет, закружит, унесет…

Сзади раздался резкий сигнал. Зоммер медленно повернул голову и вновь увидел летящий дуром ТЛР. И с радостью уступил ему дорогу. Пусть зилок и разбирается со смерчем.

Грузовик, миновав путника, неустрашимо мчался вперед, то ли не замечая вставшее на пути препятствие, то ли не считая взнесенную надменно над дорогой пыль серьезной преградой.

Смерч как-то даже удивленно подсел над дорогой. Еще бы, не он шел в атаку, а на него!

Зоммер ошарашено ждал финала схватки.

Железо разъяренно врезалось в крутящуюся пыль. И проскочило насквозь. И смерч исчез. Растворился. Испустил дух, как проколотый воздушный шар.

Грузовик же, пролетев вперед еще с десяток метров, вдруг резко остановился, подпрыгнув на месте, словно налетевший на невидимое препятствие.

Зоммер быстро натянул сапоги и побежал к грузовику. И вскоре понял, что за рулем никого нет! Почувствовал это спиной, мурашки на ней подсказали. Он медленно приблизился к кабине. От нагретого металла несло жаром. Постучал в дверцу. Никто не отозвался. Дернул за ручку. Дверь открылась, явив взору пустую кабину.

В кабине этого растреклятого ТЛР водитель начисто отсутствовал! Исчез, как и сраженный им смерч. Вот ключи в замке зажигания. Вот… вот пустая поллитровка на полу кабины… М-да, в таком пекле да выкушать бутылку – пропадешь. Вот и пропал человек. Зоммер невесело усмехнулся. Поднялся на подножку кабины, огляделся. В березовой посадке неподалеку стояла тишина, да и проглядывалась она насквозь. Никого. Заглянул в кузов. Там навалом лежали мешки. Пустые, почти новые.

От жары ли, от нелепости ли происходящего, но только помстилось Зоммеру невесть что. Трясущимися руками достал из рюкзака найденные ранее на шоссе два мешка, отшвырнул их от себя в кузов, перекрестился. А спрыгнув с подножки – давай Бог ноги!