Текст книги "Вопросы теории гибридной войны"

Автор книги: Александр Бартош

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 25 страниц)

Любой пользователь современных информационных технологий является потенциальной мишенью КВ, которая нацелена на весь человеческий капитал страны-мишени. По мнению аналитиков РЭНД, «конфликты будут все больше зависеть от / и вращаться вокруг информации и коммуникаций. Действительно, как кибервойна, так и сетевая война являются способами конфликта, которые в основном связаны со “знаниями” – о том, кто знает, что, когда, где и почему, и о том, насколько безопасно общество».

Технологии КВ развиваются в тесной связке с процессами циф-ровизации общества, возможностями ИИ и технологиями обработки больших данных, сочетание которых позволяет производить вычисления и анализировать результаты. Однако средство, необходимое политикам и военным для реагирования на ситуацию, – это разум, а разум – это то, что позволяет принимать решения в ситуациях, которые не поддаются расчету. В противном случае неспособность задействовать собственный разум для того, чтобы взять верх в когнитивном противоборстве, только фиксирует положение дел и в конечном итоге ведет к проигрышу.

Таким образом, наиболее поразительным сдвигом к технологиям КВ при движении от военного к гражданскому миру является повсеместное распространение стратегий КВ в повседневной жизни, которая выходит за рамки обычной конструкции «мир – кризис – конфликт» (с вредными последствиями).

Фактором, обеспечивающим значительные преимущества КВ над военно-силовыми решениями, является то, что КВ может быть проведена по единому замыслу в дополнение к военному конфликту, а также может проводиться самостоятельно, без какой-либо связи с участием ВС.

Более того, КВ потенциально бесконечна, поскольку для такого типа конфликта не может быть мирного договора или капитуляции.

Новые инструменты и методы КВ нацелены непосредственно на военнослужащих не только с помощью классического информационного оружия, но и с помощью постоянно растущего и быстро развивающегося арсенала нейрооружия, нацеленного на мозг с последствиями от индивидуального до социально-политического уровня.

Смыслы когнитивной войны

Появление в США концепции КВ (Cognitive Warfare, CW) (в России используются многие другие близкие по смыслу определения феномена: «борьба за сознание» (А. Владимиров), борьба в информационно-психологической и культурно-мировоззренческой сферах (А. Бартош), ИВ (И. Панарин), «умовая война» (А. Керсновский), «ментальная война» (А. Ильницкий) привносит на современное поле боя третье важное операционное измерение – когнитивное, которое добавляется к физическим и информационным измерениям.

По словам помощника министра обороны РФ А. Ильницкого, «важно понимать, что введение в профессиональный дискурс новых определений войны – вопрос не только и не столько терминологии. Это позволяет выявить содержание войн будущего и, соответственно, предусмотреть меры и средства для всесторонней подготовки к ним и успешного ведения, или, напротив, для предотвращения агрессии и сдерживания потенциального противника».

Следует учитывать, что определения «гибридная» и «когнитивная войны» как виды конфликтов, получивших рождение на Западе и активно используемых США и НАТО, изначально ориентированы на негативные смыслы. В публичной дипломатии западных стран общественности преподносится, что операции КВ и ГВ носят безнравственный, противозаконный, вероломный характер, а осуществляют такие действия против государств Запада якобы только Россия, Китай, Иран и другие страны.

В рамках КВ создается новое пространство межгосударственного противоборства, выходящее за рамки сухопутной, морской, воздушной, кибернетической и космической областей, которые уже интегрированы в военные стратегии многих государств.

Военная мощь, конечно, сохраняет значимость одного из важнейших факторов обеспечения национальной безопасности. Но глобальная безопасность относится к широкому спектру угроз, рисков, политических мер реагирования, которые охватывают политические, экономические, социальные, медицинские (включая когнитивное здоровье) и экологические аспекты.

Кроме того, быстрые достижения в области науки о мозге, как часть широко определенной КВ, могут значительно расширить возможности традиционных конфликтов и привести к повышению показателя эффективность / стоимость операций ГВ.

Появление пространства КВ требует мобилизации гораздо более широких знаний чем традиционные сферы противоборства. Будущие конфликты, скорее всего, будут возникать среди людей сначала в цифровом виде, а затем физически в непосредственной близости от центров политической и экономической мощи.

Изучение когнитивной области, таким образом, сосредоточено на человеке и представляет собой новую серьезную задачу, которая необходима для любой стратегии, связанной с созданием боевой мощи в будущем.

Человек как оружие в чужих руках

Познание – это наша «мыслящая машина». Функция познания состоит в том, чтобы воспринимать, обращать внимание, запоминать, рассуждать, производить движения, выражать себя, принимать решения основываясь на полученных знаниях. Воздействовать на познание – значит воздействовать на человека, который нередко искренне верит, что принимает решения и действует, основываясь на собственном, а не внушенном со стороны, видением обстановки. Именно поэтому цель КВ состоит в том, чтобы сделать каждого человека оружием в чужих руках. Подобное целеполагание предъявляет совершенно особые требования к политикам и военным, которые для того, чтобы выиграть (будущую) войну, должны обладать достаточными культурными знаниями, чтобы достигать успеха, действуя в чуждой среде.

В военных конфликтах XXI в. стратегическое преимущество будет на стороне того, кто способен наладить каналы взаимодействия с людьми, понимает их мотивацию и способен стимулировать их в нужном для себя направлении. Важно получить доступ к политическим, экономическим, культурным и социальным сетям собственным и противника для достижения относительного преимущества, которое дополняет военную силу.

Каналы взаимодействия в КВ сводятся к физическим границам суши, воздуха, моря, киберпространства и космоса, которые, как правило, определяются географией и характеристиками местности. В КВ такие каналы представляют собой так называемую «сеть сетей», охватывающую властные структуры и интересы широких масс населения во взаимосвязанном мире. Государство, которое способно построить подобную сеть с учетом особенностей отношений в стране – жертве когнитивной агрессии, с большей вероятностью приведет к победе.

Критерий победы в когнитивной войне

Критерий победы в КВ будет определяться в большей степени с точки зрения полноты захвата и использования психокультурного, а не географического положения. Внедрение в сознание правящих элит, всего гражданского населения и военных требуемого государством-агрессором понимания внушенных целей и сопереживания в их достижении является важной составляющей стратегии ГВ.

Правильность этого постулата подтверждается интегрированной тридцатилетней психокультурной и ползучей военной оккупацией Украины, Грузии и некоторых других государств со стороны США и НАТО.

КВ создает коварную проблему. Она постепенно и незаметно нарушает обычное понимание и реакцию на события, а со временем оказывает значительное вредное воздействие на сознание людей. КВ имеет универсальный охват, от отдельного человека до населения целых государств и многонациональных организаций. Она питается приемами дезинформации и пропаганды, направленными на психологическое истощение объектов информации и ' внушение им нужного образа мыслей.

Стратегия КВ даёт возможность противникам России обойти традиционное поле боя со значительными стратегическими результатами, которые могут быть использованы для радикального преобразования как российского общества, так и обществ соседних государств. В конечном итоге подобные преобразования должны привести к подчинению объектов агрессии воле государства-агрессора, т. е. к поражению в войне.

Развитие технологий когнитивной войны в НАТО

На заседании Совета НАТО на уровне министров обороны в октябре 2021 г. в Брюсселе высказывались утверждения, что когнитивная сфера станет одним из полей противоборства в будущем. В НАТО уже сегодня вкладывают. значительные средства в развитие нанотехнологий, биотехнологий, информационных технологий, когнитивных наук и понимание мозга (NBICs).

К работе привлекается сеть центров передового опыта (далее – ЦПО) НАТО. В сфере КВ ведущая роль принадлежит Рижскому ЦПО по стратегическим коммуникациям, который разрабатывает стратегии и тактики ведения ГВ и фактически представляет собой орган планирования и руководства операциями в киберпространстве, когнитивной и информационно-психологической войны', ' главными объектами которых являются Россия и Белоруссия. Деятельность ЦПО охватывает также Украину, Молдавию, Грузию, республики Средней Азиц и некоторые другие государства.

Рижский центр взаимодействует с канадским ЦПО в сфере инноваций для обороны и безопасности, который специализируется главным' образом на стратегиях и контстратегиях КВ. Центр пока не входит в список официальных аккредитованных ЦПО НАТО. По-видимому, в НАТО не захотели привлекать внимание к. его работе, поэтому он функционирует как автономная структура.

В работах ЦПО НАТО подчеркивается, что при успешном ведении КВ формирует и влияет на индивидуальные и групповые убеждения и поведение, способствуя достижению тактических или стратегических целей. Привлекательной для западных стратегов является способность КВ в своей крайней форме расколоть и раздробить все общество, так что у него больше не будет коллективной воли сопротивляться намерениям противника. Таким образом, противник получает возможность подчинить себе общество, не прибегая к прямой силе или принуждению.

В современных исследованиях по вопросам КВ ставятся следующие задачи:

• повысить осведомленность о КВ, включая. лучшее понимание рисков и возможностей новых когнитивных / интеллектуальных технологий;

• выработать четкое представление о КВ и ее истинном потенциале;

• предоставить руководящим органам аргументы стратегического уровня для принятия решения о дальнейших разработках КВ как шестой оперативной области деятельности альянса.

Гигантский сбор данных, организованный с помощью цифровых технологий, сегодня в основном используется для того, чтобы определять и предвидеть поведение человека. Поведенческие знания – это стратегический актив государства, настроенного на ведение КВ и противодействие «когнитивной агрессии» на территориях своей и союзников.

Публичная дипломатия как составляющая стратегии когнитивной войны

Публичная дипломатия представляет собой сферу внешнеполитической деятельности государства-субъекта по продвижению собственных национальных интересов.

По объему понятие «мягкой» силы гораздо шире, а публичная дипломатия может рассматриваться как одна из ее составляющих либо как отдельное проявление «мягкой» силы как феномена государственной политики по взаимодействию с обществами других стран.

Таким образом, тогда как «мягкая» сила представляет собой явление в международной политике, публичная дипломатия выступает в роли процесса реализации определенных сторон этого явления на практике, непосредственного диалога между социальными группами, индивидами, государственными и негосударственными акторами. Различие между традиционной ' и публичной дипломатией состоит в том, что публичная дипломатия вовлекает в сферу своей деятельности не только правительства, но и, прежде всего, НПО и отдельные личности. Публичная дипломатия является одной из форм непрямых действий и подразумевает стремление продвижения национальных интересов путем понимания, информирования и оказания влияния на граждан иностранного государства.

Способность публичной дипломатии служить инструментом влияния разума одного человека на разум другого ' есть важнейший фактор решения стратегических задач в конфликтах современности, а непрямые действия представляют основу этого фактора.

В своем стремлении оказывать влияние на сознание граждан иностранного государства публичная дипломатия далеко не всегда встречает позитивную реакцию со стороны правительства такого государства. Таким образом, процесс продвижения интересов чужого государства средствами публичной дипломатии вполне предсказуемо вызывает противодействие правительства страны-мишени.

Наступательный, как правило, агрессивный характер публичной дипломатии в современных условиях обусловливается остротой противоречий между отдельными государствами. Это обстоятельство превращает публичную дипломатию в важный инструмент КВ, позволяющий воздействовать на международные отношения, политику, диалог между сторонами с несовпадающими национальными интересами, а также на тех, чья задача состоит в установлении и ведении такого диалога – дипломатов, политиков, военных, СМИ.

6.3. ПРОТИВОДЕЙСТВИЕ КОГНИТИВНОЙ ВОЙНЕ

В то время как цель КВ состоит в том, чтобы нанести вред всему обществу, а не только военным, этот тип войны вписывается в стратегию ГВ и требует организации межведомственного подхода. Главной задачей становится выработка чёткой стратегии, её последовательная (на протяжении десятилетий) реализация и обдуманная коррекция оперативных планов в условиях меняющейся обстановки. К феноменам гибридной и КВ как нельзя лучше применимы слова А.А. Свечина: «Для каждой войны надо вырабатывать особую линию стратегического поведения, каждая война представляет частный случай, требующий установления своей особой логики, а не приложения какого-либо шаблона».

Управление когнитивными способностями персонала в гражданских и военных организациях будет иметь ключевое значение. Чтобы формировать адекватное восприятие и контролировать развитие боевых ситуаций КВ, противоборство в когнитивной области должно вестись с использованием подхода, основанного на управлении государством на национальном уровне. Это потребует улучшения координации между применением силы и других средств воздействия на противника, находящихся в руках государства. С учетом требований СНБ РФ реализация такого подхода потребует изменений в обеспечении обороны, изменений в оснащенности и на организационном уровне для обеспечения способности участвовать в вариантах военных конфликтов ниже порога прямого вооруженного столкновения.

Потребуется также устойчивое сотрудничество между союзниками и партнерами в целях обеспечения общей согласованности, укрепления доверия и обеспечения согласованной обороны.

Для достижения успеха в противодействии КВ особенно важно внимание к системе образования, которая является одним из основных объектов операций КВ против нашей страны. Об этом говорит, например, известный ученый-социолог С.Н. Першуткин в своей работе «Почему опасна антиректорская атака в условиях “гибридной войны”». Нападки на руководство вузов представляют собой составную часть деятельности по дискредитации, делегитимизации, дезорганизации России и ее научно-образовательного комплекса в частности.

С учетом особенностей КВ необходимы системные трансформации в сфере науки и образования с целью в сжатые сроки обеспечить для политических и военных органов руководства предложения по стратегиям противоборства в ГВ и КВ, подготовку квалифицированных уникальных специалистов в области антропологии, этнографии, истории, психологии и нейробиологии, способных участвовать в подготовке и ведении качественно новых операций КВ. Другими словами, появление нового поля боя рельефно демонстрирует новую важность людских ресурсов, что требует переосмысления взаимодействия между естественными и социальными науками, чтобы противостоять сложным и многогранным боевым ситуациям в СОС.

Глава 7

СДЕРЖИВАНИЕ В ГИБРИДНОЙ ВОЙНЕ

7.1. ПОНЯТИЕ «СДЕРЖИВАНИЕ»

Сохранение стратегической стабильности в биполярный период было ключевой целью лидеров США и СССР за полвека жесткого противостояния двух ядерных сверхдержав, фактически предотвратившей войну на самоуничтожение между ними. Академик А.А. Кокошин рассматривает стратегическую стабильность «как обеспечение политико-военных, оперативно-стратегических и военно-технических условий, минимизирующих опасность возникновения конфликтных и кризисных ситуаций, которые могли бы поставить вопрос о военных действиях с применением ядерного оружия»^[159].

В основе стратегической стабильности в ее стратегическом ядерном измерении лежит неспособность каждой из сторон нанести упреждающий удар (или удар в назначаемое время), способный вывести из строя если не все, то подавляющую часть ядерных сил и средств другой стороны, которые могут быть использованы в ответном ударе возмездия. Стабильной ситуация считается тогда, когда страна-агрессор не может прикрыться своими средствами ПРО от ответного удара возмездия (наносящего «неприемлемый» ущерб) стороны, подвергшейся нападению.

Сама стабильность в годы холодной войны обеспечивалась благодаря взаимному использованию сверхдержавами стратегии сдерживания в ее двух взаимодополняющих формах: политического сдерживания и военного устрашения.

Под сдерживанием понимается предотвращение нежелательных военно-политических действий одной стороны в отношении другой (обычно уступающей ей в количественном отношении своего силового потенциала) с помощью угрозы причинения ей неприемлемого ущерба. Сдерживание предполагает совокупность военных, политических, экономических, дипломатических, психологических и иных мер, направленных на убеждение потенциального агрессора в невозможности достижения им своих целей военными методами. В мировой англоязычной политологической литературе сдерживание имеет два термина – containment и deterrence, которые различаются в политологическом и военно-стратегическом смыслах. В СССР при фактическом использовании механизмов сдерживания в военно-стратегическом планировании в силу ряда специфических особенностей теория сдерживания не была столь четко выражена в научной сфере, создав некоторую путаницу в русскоязычных терминах. Следует отметить, что теория сдерживания в СССР разрабатывалась со значительным опозданием по отношению к развитию его материальной основы. Термин deterrence (устрашение), получивший широкое распространение в американской политологической мысли в конце 1950-х – начале 1960-х гг. и вошедший в практику стратегического планирования США при министре обороны Роберте Макнамаре, подразумевает сдерживание противника путем устрашения и неотвратимости возмездия и нанесения непоправимого ущерба. В период холодной войны и биполярного противостояния сверхдержав речь шла о сдерживающем потенциале ЯО.

В последние десятилетия под влиянием как геополитических изменений, так и более глубокого понимания роли и места ЯО в современной системе международных отношений и в механизме обеспечения национальной безопасности происходит трансформация взглядов на стратегическую стабильность в ее стратегическом ядерном измерении и на саму стратегию ядерного сдерживания.

Вследствие этого сформировалось расширенное понимание сдерживания, отраженное, например, в «Словаре современных военно-политических и военных терминов Россия – НАТО». Главным образом оно трактуется как «способность убедить потенциального агрессора в том, что последствия оказания давления и (или) вооруженного конфликта перевесят возможные выгоды. Это требует поддержания достаточного военного потенциала, надежной стратегии, ясно выраженной политической воли и стремления к действиям. Также устрашение»^[160]. Ядерное сдерживание начинает рассматриваться как «комплекс политических, военных и других мер, направленных на убеждение другой стороны в невозможности достижения ею своих политических целей путем вооруженного нападения вследствие явной угрозы возмездия».

Таким образом, Россия, США и НАТО, в течение многих десятилетий сосуществовавшие в условиях ядерного противостояния, фактически начинают уходить от понимания ядерного сдерживания только в смысле возмездия и смещаться в сторону принципиально иного измерения феномена сдерживания. Важный импульс подобной трансформации взглядов на фундаментальную характеристику сосуществования ядерных держав придало развитие высокоточных дальнобойных неядерных средств, а также появление нового вида межгосударственного противоборства – ГВ, располагающей собственными возможностями в качестве инструмента сдерживания.

Стратегическая стабильность перестала автоматически отождествляться со стратегическим ЯО, а стратегическое сдерживание – с ядерным сдерживанием.

Сегодня появились возможности сдерживания обычными (конвенциональными) вооружениями, а также использованием в интересах сдерживания технологий ГВ. В военно-теоретических трудах последнего времени такой вид сдерживания принято называть неядерным, или конвенциональным, военным сдерживанием. Неядерное сдерживание стало возможным и эффективным лишь в последнее время, когда наряду с повышением точности и поражающей мощи обычных вооружений технологическое развитие многих государств достигло таких значений, когда разрушение отдельных элементов инфраструктуры, коммуникаций, систем управления может привести к катастрофическим последствиям, способным отбросить государство в его развитии назад на многие годы.

Еще два с половиной тысячелетия назад китайский родоначальник всемирной стратегической мысли Сунь-Цзы писал: «Одержать сто побед в ста битвах – это не вершина превосходства. Подчинить армию врага не сражаясь – вот подлинная вершина превосходства. Тот, кто преуспел в военном деле, подчиняет чужие армии, не вступая в битву. Тогда его оружие не притупится и плоды победы можно будет удержать^[161].

Эти идеи естественным образом сочетаются со стратегией ГВ, инструментами сдерживания в которой сегодня выступают доктрины принуждения и сдерживания посредством отрицания.

Эволюция стратегической стабильности

Эволюция философии стратегического ядерного сдерживания в период 1972–1990 гг. определила появление концепции «стратегической стабильности», о которой говорилось в Совместном заявлении СССР и Соединенных Штатов, принятом на встрече президентов двух стран в Вашингтоне^[162]. Стратегическая стабильность определялась как «такое соотношение стратегических сил США и СССР (или состояние стратегических отношений двух держав), при котором отсутствуют стимулы для нанесения первого удара». Это будет достигнуто путем поиска договоренностей, повышающих выживаемость, устраняющих стимулы для нанесения первого ядерного удара и воплощающих соответствующую взаимосвязь между стратегическими наступательными и оборонительными средствами.

Стратегическая стабильность в годы холодной войны определялась в терминах сдерживания: отношения между Соединенными Штатами и Советским Союзом были стабильными настолько долго, насколько обе стороны знали, что каждая способна ответить самым серьезным образом на ядерную атаку противника.

После окончания холодной войны появились новые определения понятия «стратегическая стабильность». «Словарь военно-политических и военных терминов “Россия – НАТО”» даёт свою формулировку стратегической стабильности, определяя её как «состояние военностратегической обстановки, определяемое совокупностью военных, политических, экономических и других факторов, при котором ни одна из сторон не рассчитывает на достижение успеха в войне (военном конфликте) с применением военной силы первой»^[163]. Однако это довольно статичное определение понятия, которое, на наш взгляд не позволяет прогнозировать динамику развития процесса стратегической стабильности.

Гораздо большую динамику процессу обеспечения стратегической стабильности придает формулировка, предложенная академиком РАН А.А. Кокошиным, который рассматривает стратегическую стабильность «как обеспечение политико-военных, оперативно-стратегических и военно-технических условий, минимизирующих опасность возникновения конфликтных и кризисных ситуаций, которые могли бы поставить вопрос о военных действиях с применением ядерного оружия»^[164].

В целом, несмотря на то что СССР / Россия и США смогли договориться об общем толковании стратегической стабильности, советские (российские) исследователи (как в период холодной войны, так и после ее окончания) высказывали и продолжают выдвигать различные варианты собственного понимания термина.

Однако основная проблема стратегической стабильности в начале XXI в. заключается не в пестроте определений самого понятия, а связана с тем, что представления о способах и механизмах предотвращения ядерной войны, выработанные во второй половине XX столетия, перестали соответствовать изменившейся геополитической обстановке, уровню развития технологий и психологическому настрою в мире.

Сегодня академик А. Арбатов обращает внимание на необходимость обновления концепции стратегической стабильности с учетом изменившихся условий и новых угроз. По его словам, «в прежней концепции стимулы для первого ядерного удара по умолчанию понимались, во-первых, как способность нанести массированный разоружающий удар подругой стороне. Во-вторых, как упреждающий ядерный удар из страха перед разоружающей атакой оппонента. В этом был и остается фундамент стратегической стабильности»^[165].

Однако, как представляется, для устойчивого фундамента сказанного оказывается недостаточно.

Во-первых, стимулом для первого ядерного удара может стать нападение с применением высокоточных обычных систем оружия против ядерных сил оппонента.

Во-вторых, существует вероятность применения ЯО с целью избежать поражения в неядерном конфликте.

И, наконец, ГВ как новая форма межгосударственного противоборства представляет собой новую, пока недостаточно изученную стратегическую угрозу, способную разрушить суверенитет государства без применения силовых средств и способов борьбы и таким образом поставить под вопрос само существование государства. Особую опасность несет кибервойна, эффективность которой сопоставима с применением ОМУ. Ряд государств и коалиций заявляют о готовности ответить на кибератаки применением кинетического оружия.

Перечисленные стратегические факторы способны спровоцировать быструю и неуправляемую эскалацию войны вплоть до обмена ядерными ударами.

Академик А. Г. Арбатов отмечает, что, «являясь одной из моделей взаимного ядерного сдерживания, стратегическая стабильность сейчас интенсивно размывается вследствие эволюции концепций и оперативных планов ядерного сдерживания, начала масштабного цикла гонки ядерных и новейших обычных вооружений»^[166]. Ученый обращает внимание на двойственный характер доктрины ядерного сдерживания, который обусловлен размытостью грани между использованием ядерного сдерживания как политического инструмента предотвращения войны и практическим применением ЯО в качестве средства ведения войны.

Подобная двойственность доктрины ядерного сдерживания стала наиболее очевидной в первые два десятилетия XXI в., которые демонстрируют развитие новой холодной войны, нарастание противоборства по известным геополитическим осям: запад-восток, север-юг, но в новом качестве и в более крупных масштабах. Новое качество доктрин обусловливается достигнутым уровнем развития военной техносферы, прежде всего, техническими характеристиками ядерных и обычных вооружений и их информационно-управляющих систем и построенных на их основе новых стратегических концепций ведущих держав на фоне нарастания международной политической напряженности в Европе, на Ближнем Востоке и в Юго-Восточной Азии. Сегодня именно доктрины ядерного сдерживания превратились в решающий фактор, определяющий внешнюю политику великих держав и порождающий дестабилизирующие концепции ответно-встречного удара, ограниченной или избирательной ядерной войны, «ограничения ущерба» в ядерной войне.

Поэтому «обновленная версия сути стратегической стабильности должна подразумевать такое состояние стратегических отношений сторон, при котором устраняются стимулы для первого применения ядерного оружия»^[167].

В брошюре «Армия США в многодоменных операциях 2028 года»^[168] с предисловиями двух американских генералов – М. Милли {Mark Milley) и С. Таунсенда {Stephen Townsend) – содержатся важные соображения об эволюции военных конфликтов и способов сдерживания. Первый из них, назвав брошюру «первым шагом в нашей доктринальной эволюции» и заявив, что ИИ, гиперзвук, машинное обучение, нанотехнологии и робототехника приводят к фундаментальным изменениям в характере войны, указывает тех самых «равных противников» США – Россию и Китай, которые синтезируют новые технологии и «развертывают возможности для борьбы с США через несколько уровней противостояния во всех областях – космосе, киберпространстве, воздухе, море и на суше». Второй же мыслит глобально и утверждает, что противники США «стремятся достичь своих стратегических целей, не прибегая к конфликтам, путем использования многоуровневого противостояния в политической, военной и экономической сферах, чтобы отделить США от наших партнеров. Если возникнет конфликт, они будут использовать несколько уровней противостояния во всех областях – на суше, на море, в воздухе, в космосе и киберпространстве, чтобы разделить силы США и наших союзников во времени, пространстве и функциях, чтобы победить нас… и подорвать стратегическое преимущество Соединенных Штатов – величайший вызов американской безопасности, мощи и влиянию, который возникнет в XXI веке».

Все это происходит в условиях стремительной трансформации структуры мировой политики, сокращения роли и веса США, их союзников по НАТО, ЕС в мировых делах, возрастания значения стран Индо-Тихоокеанского региона и прежде всего КНР. Последняя, обойдя в 2014 г. США по объему ВВП (ППС), претендует в обозримой перспективе на роль «второй сверхдержавы», обретая не только экономические и политические возможности, но и значительную военную мощь.

Таким образом, основная проблема стратегической стабильности в начале XXI в. состоит в том, что представления о способах и механизмах предотвращения ядерной войны, выработанные во второй половине XX столетия, перестали соответствовать изменившейся геополитической обстановке, уровню развития технологий и психологическому настрою в мире. Чтобы сохранить стабильность, необходимо пересмотреть многие прежние взгляды на международную безопасность в ядерный век и скорректировать политику в этой области, можно обеспечить и в XXI в., но такие усилия для обеспечения стратегической стабильности требуют нового взгляда на вещи, новой стратегии действий и новых инструментов.