Текст книги "Вопросы теории гибридной войны"

Автор книги: Александр Бартош

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)

Таким образом, предпринятые в последнее время американцами меры по кибернетической безопасности свидетельствуют о решительном отходе Вашингтона от оборонительных действий в кибернетическом пространстве. Это подтверждает настрой США на поддержание своего доминирования на мировой арене, причем способ достижения данной цели противоречит позиции большей части государств международного сообщества. На практике реализация такой наступательной кибернетической концепции будет сопряжена с открытым или завуалированным применением информационных технологий в военнополитических целях.

В Стратегии кибербезопасности, опубликованной Министерством внутренней безопасности США в 2018 г., надежное обеспечение защиты критической инфраструктуры от кибернетических угроз обозначается как «необходимый шаг к достижению лидирующих позиций США во всех операционных средах». Согласно документу, перед ведомством ставятся следующие задачи в рассматриваемой области:

1) внедрять инновации по обеспечению кибернетической безопасности с целью нейтрализации рисков критической инфраструктуре;

2) расширять и углублять взаимодействие с национальными ведомствами в интересах поддержания в надлежащем состоянии кибернетической безопасности критической инфраструктуры, выработки защитных мер и накопления информации, способствующей обеспечению кибербезопасности объектов критической инфраструктуры;

3) развивать возможности ведомства в области обеспечения кибербезопасности в конкретных секторах, предоставлять каждому из них услуги в проведении экспертизы проводимых мероприятий и разрабатывать соответствующие механизмы их технической поддержки. Руководство НАТО неоднократно заявляло о приверженности альянса защите всех союзников в киберпространстве, а также на суше, в воздухе и на море. Подчеркивается, что кибератака на одного союзника может затронуть всех членов блока, что превращает задачу укрепления киберзащиты в один из приоритетов для Североатлантического союза.

Впервые руководители Североатлантического союза признали, что необходимо укреплять силы и средства в целях защиты от кибернетических нападений, на встрече на высшем уровне в 2002 г. в Праге: С тех пор кибернетической проблематике стало уделяться все больше внимания в повестках дня встреч НАТО на высшем уровне. В 2008 г. были приняты первые основные принципы киберзащиты НАТО. В 2014 г. страны НАТО определили киберзащиту как одну из основных составляющих коллективной обороны, объявив, что в результате кибернетического нападения может быть приведено в действие положение о коллективной обороне согласно статье 5 основополагающего договора НАТО. Более того, в 2016 г. страны НАТО обозначили кибернетическое пространство одной из сфер, в которых проводятся военные операции, и обязались в дальнейшем в приоритетном порядке укреплять киберзащиту своих национальных сетей и инфраструктуры.

Приобретают более четкие очертания стратегия и руководящие указания альянса. В июне 2018 г. страны НАТО утвердили «Видение и стратегию относительно кибернетического пространства как сферы операций». Завершена работа над первой доктриной киберопераций НАТО, которую предстоит утвердить странам НАТО и которая в таком случае станет руководством для командующих (командиров) НАТО.

В 2008 г. в Эстонии был открыт Центр киберзащиты НАТО, официальная задача которого заключается в укреплении возможностей альянса в области защиты виртуальных данных. К концу прошлого года число участвующих в его работе стран достигло 25. В процессе присоединения находятся Словения, Хорватия, Черногория, Швейцария и Япония. Кроме того, Австралия, Ирландия, Канада и Люксембург заявили о намерении стать членами этой организации в будущем.

В рамках укрепления своей киберзащиты альянс создаёт новый Центр киберопераций в Монсе (Бельгия). Он будет полностью введён в эксплуатацию в 2023 г. Задача новой структуры – координировать оперативную деятельность НАТО в киберпространстве, делая её более устойчивой к кибератакам.

Школа НАТО в Обераммергау (Германия) проводит ИТ-обучение для поддержки операций альянса.

Обучение специалистов в области киберзащиты будет также осуществляться Академией связи и информации НАТО (NATO Communications and Information Academy), которая в настоящее время строится в Оэйрасе (Португалия).

И, наконец, Оборонный колледж НАТО в Риме (NATO Defence College) призван способствовать развитию стратегического мышления по военно-политическим вопросам, в том числе по вопросам кибербезопасности.

Суммируя вышесказанное, следует отметить следующие основные позиции альянса в вопросе об использовании киберпространства в военных целях:

• НАТО рассматривает обеспечение киберзащиты как часть основной задачи коллективной обороны Организации Североатлантического договора;

• НАТО настаивает на том, что международное право применяется в киберпространстве;

• основное внимание НАТО в области киберзащиты направлено на защиту собственных сетей (включая операции и миссии) и повышение устойчивости всего Североатлантического союза. На самом деле это не так. Альянс использует киберпространство для ведения разведки и организации подрывных действий в ГВ против России и некоторых других государств;

• в июле 2016 г. союзники подтвердили оборонительный мандат НАТО и признали киберпространство областью операций, в которой НАТО должна защищать себя так же эффективно, как в воздухе, на суше и на море. Тогда же союзники также взяли на себя обязательства по киберзащите, чтобы усилить свою киберзащиту и модернизировать её в приоритетном порядке;

• НАТО укрепляет свои возможности в области киберобразования, обучения и учений;

• союзники привержены расширению обмена информацией и взаимной помощи в предотвращении, смягчении последствий и восстановлении после кибератак;

• группы быстрого кибернетического реагирования НАТО находятся в режиме ожидания для оказания помощи союзникам 24 часа в сутки, если они будут затребованы и одобрены;

• на саммите в Брюсселе в 2018 г. союзники договорились о создании нового Центра операций в киберпространстве в рамках усиленной структуры органов военного управления НАТО. Они также согласились с тем, что НАТО может использовать национальные кибервозможности для своих миссий и операций;

• в феврале 2019 г. союзники одобрили руководство НАТО, в котором изложен ряд инструментов для дальнейшего укрепления способности НАТО реагировать на масштабные злонамеренные действия в киберпространстве;

• НАТО и ЕС сотрудничают в рамках технического соглашения о киберзащите, которое было подписано в феврале 2016 г. В свете общих проблем НАТО и ЕС укрепляют свое сотрудничество в области киберзащиты, особенно в области обмена информацией, обучения, исследования и учений;

• НАТО активизирует свое сотрудничество с промышленностью в рамках промышленного киберпартнерства НАТО;

• НАТО признает, что ее союзники могут извлечь выгоду из основанного на нормах, предсказуемого и безопасного киберпространства;

• на встрече на высшем уровне в Брюсселе в 2021 г. союзники одобрили новую комплексную политику киберзащиты, которая поддерживает основные задачи НАТО и общий потенциал сдерживания и обороны для дальнейшего повышения устойчивости Североатлантического союза.

Анализ подходов НАТО к вопросам использования киберпространства показывает, что под прикрытием разговоров о необходимости усиливать киберзащиту альянса, союзников и партнеров, военно-политический блок на системной основе совершенствует глобальные возможности по ведению наступательных, подрывных действий в киберсфере и разведке.

К усилиям альянса по военному использованию киберпространства присоединяется ЕС. Шесть государств – членов ЕС во главе с Литвой учредили Кибернетические силы Евросоюза быстрого реагирования (КСЕБР). В группу «киберспасателей» вошли также Эстония, Хорватия, Польша, Румыния и примкнувшие к ним Нидерланды. Подписан меморандум, согласно которому международная киберкоманда, сформированная из гражданских и военных лиц, будет нести дежурство и моментально реагировать на любую кибератаку, а в случае необходимости и физически подключится к ликвидации и расследованию инцидента. Соглашение закрепляет новую и весьма диковинную международную норму: постоянный механизм «присутствия одной страны в суверенном киберпространстве другой». Пока киберсилы могут реагировать на «чрезвычайное положение» по своему профилю в странах-подписантах, а также в тех государствах, которые имеют статус наблюдателей – Бельгии, Греции, Испании, Италии, Франции, Словении и Финляндии. В будущем они планируют распространить свою защиту и на структуры ЕС.

Сказанное позволяет сделать вывод, что в среднесрочной перспективе знаковой чертой процессов информационного противоборства скорее всего станет повышение уровня конфликтности в киберпространстве. По мнению ведущих отечественных и зарубежных военных политологов, это способно в корне изменить процесс протекания военных конфликтов, причем уже в обозримом будущем, а границы между состоянием войны и мира станут более размытыми.

Таким образом, подготовка к ведению киберопераций в рамках ГВ приобретает на Западе стратегические масштабы.

Напомним, что несколько лет назад Российская Федерация вместе с Китаем, Таджикистаном и Узбекистаном представила в ООН проекты «Правил поведения в области обеспечения международной информационной безопасности» и конвенции по тому же вопросу. Но они до сих пор не нашли необходимой поддержки. А это могло бы содействовать существенному снижению киберугроз в мире.

Глава 6

КОГНИТИВНАЯ ВОЙНА

Широкое использование информационных подрывных технологий в условиях обостряющегося межгосударственного противоборства в существенной степени способствует ослаблению системы глобальной безопасности, деформация и раздробленность которой приводят к нарастающей хаотизации международных отношений. В условиях непростой геополитической реальности появляются новые виды конфликтов, сочетающие традиционную военную мощь с политической, информационной, финансово-экономической, культурно-мировоззренческой и другими составляющими.

Современная действительность все больше определяется глобальной военно-политической, социально-экономической нестабильностью, цивилизационными противоречиями в культурно-мировоззренческой сфере, которые в совокупности своей провоцируют нарастающую хаотизацию международных отношений. Главное противоречие заключается в острой конкуренции между стремящимся к глобальному доминированию Западом во главе с США (которые, тем не менее, все более осознают пределы своего могущества) и странами НАТО, с одной стороны, и набирающими экономический и политический вес новыми центрами силы – Китаем, Россией, странами БРИКС и ШОС – с другой.

Противоречия между ключевыми субъектами международных отношений впервые после окончания холодной войны провоцируют развитие конкурирующего видения миропорядка. Возможности и влияние Запада снижаются на фоне крепнущей тенденции по формированию полюса власти вне западного мира. Такое развитие обстановки может способствовать возникновению мирового раскола по оси российско-китайского сотрудничества, БРИКС и ШОС, с одной стороны, и западным блоком государств во главе с США – с другой.

Противоборство между государствами и их объединениями во все возрастающей степени охватывает ценности и модели общественного развития, человеческий, культурный, научный и технологический потенциалы.

Совокупное влияние этих и ряда других причин обусловливает вхождение мира в эру сложных конфликтов, в которых «комбинированные действия предполагают сочетание традиционной военной мощи с политической, информационной, финансово-экономической и др. составляющими»^[122]. В рамках подобных конфликтов масштабы планирования и управления социальными, государственными и политическими процессами могут быть разными – от отдельного государства или региона и вплоть до глобального охвата ^[123].

Наличие ЯО у конкурирующих сторон в известной мере служит сдерживающим фактором от перехода конфликтов, затрагивающих интересы крупных держав, в горячую стадию. На этом фоне все более востребованными становятся стратегии непрямых действий, феномен которых достаточно подробно исследован отечественными и зарубежными специалистами^[124].

Искусство балансирования на грани прямого столкновения и достижения геополитических целей за счёт организации цветных революций и ГВ, ведения войн чужими руками или прокси-войн обусловливает востребованность и известную эффективность политики «непрямых действий». Так, например, в интервью CNN сенатор Д. Маккейн утверждает, что «США ведут непрямую войну с Россией в Сирии» и характеризует эту войну, используя термин proxy war – непрямая война, опосредованная война или война чужими руками. Речь идет о намерении двух стран достичь собственных целей за счет военных действий, происходящих на территории третьей страны. О прямом военном конфликте двух стран речь в данном случае не идет^[125].

Подобная политика «всё чаще используется различными субъектами мировой “закулисы” для реализации своих геополитических интересов в мире, разжигания разного рода конфликтов, которые в последующем становятся источником войн, вооруженного экстремизма и международного терроризма»^[126].

О подготовке к конфликтам новой эры говорит в своем ежегодном докладе генеральный секретарь НАТО Йенс Столтенберг: «НАТО разрабатывает стратегию противостояния ГУ и действий в условиях ГВ, которая охватывает широкий диапазон прямых и непрямых (скрытных) военных, полувоенных и гражданских акций, призванных разрушать, приводить в замешательство, повреждать или принуждать»^[127].

Таким образом, непрямые действия, включающие информационно-психологическую войну, войну за сознание, являются ключевой составляющей технологий «управляемого хаоса», использование которых в стратегиях Запада обусловлено тем, что в современных условиях собственно военная сила перестаёт быть «последним доводом королей». В ряде случаев при сохранении всей значимости силового фактора военная сила остаётся фоном для применения информационно-психологических технологий при подготовке и проведении цветных революций и ГВ. При этом считается, что контроль в информационной сфере позволит методами непрямых действий достигать стратегических целей глобального доминирования нередко без использования ВС и неизбежных потерь при существенной экономии ресурсов.

6.1. ИНФОРМАЦИОННАЯ ВОЙНА: ОБЩЕЕ И ОСОБЕННОЕ

На протяжении длительного времени Российская Федерация подвергается воздействию информационно-психологических, информационно-коммуникационных и иных информационных технологий, направленных на переформатирование общественного сознания.

Как отмечает политолог И.В. Бочарников, «важнейшим инструментом этого процесса являются апробированные технологии цветных революций, представляющие собой государственные перевороты, сочетающие как “ненасильственные действия”, так и силовые технологии противоборства (захват, блокирование и удержание зданий и объектов государственной инфраструктуры, столкновения с силами правопорядка и т. д.»^[128]. Главным итогом цветных революций является переход государств, в которых они произошли, под внешнее управление США как их основного бенефициара.

Важно отметить, что именно цветная революция выступает в качестве своеобразного катализатора ГВ и способствует переходу гибридного относительно ненасильственного противоборства в русло насильственных и зачастую кровопролитных действий.

Примером такого алгоритма развития кризисной ситуации служат события в Казахстане в январе 2022 г., когда деструктивные силы при внешней поддержке предприняли попытку дестабилизировать страну и захватить власть. Только своевременное решительное вмешательство Коллективных сил быстрого реагирования ОДКБ, предпринятое по просьбе законного правительства Казахстана, предотвратило развитие событий по разрушительному сценарию.

Термин «информационная война» используется в двух смысловых вариантах:

• в широком смысле – для обозначения противоборства в информационной сфере и средствах массовой информации для достижения различных политических целей;

• в узком смысле – как информационные военные действия, т. е. для обозначения военного противоборства в военной информационной сфере в целях достижения односторонних преимуществ при сборе, обработке и использовании информации на поле боя (в операции, сражении).

В рамках последнего варианта серьезную опасность представляют действия противника по нарушению устойчивости функционирования критической информационной инфраструктуры.

Применительно к этому смысловому варианту ИВ в США появилась концепция так называемой «дешёвой войны» (War on the Cheap), сторонники которой утверждают, что «один миллион долларов и двадцать человек, проводя компьютерные атаки, могут обеспечить успех, сопоставимый с действиями многотысячной группировки войск»^[129].

Авторы этой концепции утверждают, что относительно небольшими силами и средствами при минимальных финансовых затратах можно вывести из строя военную и государственную информационную инфраструктуру противника, так что на ее восстановление потребуются годы.

Признавая опасность концепций, предусматривающих нарушение устойчивости функционирования критической информационной инфраструктуры, сосредоточимся на рассмотрении стратегий ИВ применительно к подрывным информационно-психологическим операциям в административно-политической, социально-экономической и культурно-мировоззренческой сферах государства – объекта агрессии при подготовке и в ходе цветных революций и ГВ.

Наши потенциальные противники отмечают важность оказания информационно-психологического воздействия на государственное и военное руководство, военнослужащих и население страны в целом. Современная концепция войны – это не оружие, а влияние. Принципиально новая роль информации подчеркивается в «Единой доктрине информационных операций» Комитета начальников штабов ВС США: «Информация стала представлять собой не только цель воздействия, но и оружие воздействия, а также область или сферу деятельности ВС США»^[130].

Политическая воля и наличие объединенных ресурсов США и НАТО позволяют в рамках стратегии глобального доминирования последовательно осуществлять подрывные информационные операции в рамках ИВ, которая в общем случае охватывает оба упомянутых выше смысловых варианта.

Существуют несколько точек зрения на то, что представляет собой ИВ.

В доктрине ВС США определяется, что «информационная война – это не только воздействие на компьютерные сети, это действия (операции) непосредственно по подавлению (искажению, уничтожению) или использованию в своих целях информации в любых ее формах, воздействие на передачу информации любыми СМИ, в том числе на её объем и содержание, на все её обеспечивающие информационные системы и компьютерные сети, на специальные программы математического обеспечения, физические средства материальной части систем и сетей, на средства хранения и размножения данных, на содержание инструкций по их использованию, на действия и сознание личного состава, обслуживающего эти системы, средства и сети»^[131].

В этом определении в большей степени просматривается своеобразный крен в сторону трактовки И В в узком смысле – как информационные военные действия, т. е. для обозначения военного противоборства в военной информационной сфере в целях достижения односторонних преимуществ при сборе, обработке и использовании информации на поле боя (в операции, сражении).

В этом контексте более сбалансированным в отношении технического и человеческого измерений представляется определение ИВ, предложенное политологом И.Н. Панариным: «Информационная война – комплексное воздействие (совокупность информационных операций) на систему государственного и военного управления противостоящей стороны, на её военно-политическое руководство, которое уже в мирное время приводило бы к принятию благоприятных для стороны-инициатора информационного воздействия решений, а в ходе конфликта полностью парализовало бы функционирование инфраструктуры управления противника»^[132].

Наиболее полное соответствие пониманию ИВ в широком смысле, т. е. как противоборства в информационной сфере и средствах массовой информации д ля достижения различных политических целей, предполагает определение ИВ, приведенное в диссертации А.М. Соколовой: «Информационная война – это совокупность мероприятий, предпринимаемых в целях достижения информационного превосходства над противником путем воздействия на его информационные системы, процессы, компьютерные сети, общественное и индивидуальное сознание и подсознание населения и личного состава вооруженных сил, при одновременной защите своей информационной среды»^[133].

Таким образом, как важнейшая военно-политическая категория ИВ представляет собой осуществляемую по единому замыслу и плану совокупность способов воздействия на сознание всех слоев населения государства-противника для искажения картины восприятия мира, ослабления и разрушения основ национального самосознания и типа жизнеустройства с целью дезорганизации мер противодействия агрессии. Масштабы информационного воздействия зависят от вида конфликта. В цветной революции информационными операциями охватывается относительно ограниченный круг объектов, в числе которых целевые группы правящих элит, правоохранительных органов и молодёжи в столице и ряде крупных городов. Временные рамки воздействия кратко– и среднесрочные. В ГВ объектом информационного воздействия в течение длительного времени является все население страны.

Замысел информационных операций может предусматривать глобальный охват с целью, например, формирования нужного имиджа отдельной страны или группы стран в обширном глобализационном контексте.

Из приведенных соображений следует, что одним из главных объектов ИВ являются общественное и индивидуальное сознание и подсознание населения, прежде всего элит и молодёжи, а также личного состава ВС.

В основе общественного и индивидуального сознания и подсознания населения лежат национальные ценности и национальные интересы государства-жертвы. На подмену национальных ценностей и национальных интересов ложными интересами и ценностями, на их полное разрушение в ходе И В направляется совокупность подрывных операций.

Следовательно, наряду с широким классом информационно-технических объектов противника важными объектами информационно-психологического воздействия в ходе ИВ являются государственное и военное руководство, военнослужащие и население страны.

Именно в таком контексте американский генерал У. Кларк признает, например, факт проведения американцами информационных операций накануне войны в Ираке: «В течение многих лет Соединенные Штаты стремились к свержению Саддама: оказывали давление на Ирак, поощряли оппозицию, советами и подсказками направляли ее действия»^[134]. Впоследствии выяснилось, что определенная часть иракских военных была подкуплены американцами и сдала страну без боя. В течение многих десятков лет США активно используют подрывные информационные технологии для дестабилизации и свержения неугодных Вашингтону режимов в странах Латинской Америки и Юго-Восточной Азии^[135].

Политические реалии современности свидетельствуют о расширении использования подрывных информационно-коммуникационных технологий в конфликтах с привлечением для этих целей спецслужб. Например, подписанный Б. Обамой в 2012 г. документ, так называемая разведывательная ориентировка, позволяет спецслужбам США оказывать сирийской оппозиции поддержку в свержении законного президента Сирии Башара Асада^[136].

Президент России В.В. Путин на встрече с американским журналистом говорил о деятельности спецслужб США на Украине с целью свержения президента В. Януковича: «Мы знаем, кто, где, когда встречался, работал с теми людьми, которые свергали Януковича, как их поддерживали, сколько платили, как готовили, на каких территориях, в каких странах и кто были эти инструкторы»^[137].

О реальности «злого умысла», воплощенного во всеохватывающем уровне планирования и управления социальными, государственными и политическими процессами в рамках глобальной ИВ, пишут, например, политологи Дж. Колеман и Д. Эстулин^[138].

Опираясь на эти и другие факты, некоторые исследователи утверждают, что «в политическом и военном руководстве США сформировалась стратегия войны нового типа, нацеленной не на разгром противника, а на его «удушение»^[139]. В условиях глобализации и усиления интегрированности экономик, наличия у многих стран оружия массового поражения полномасштабная, даже локальная, война бесперспективна и чревата неприемлемым уроном.

С учетом сложившихся политических реалий ИВ как важная составная часть цветной революции и ГВ представляют собой способ воздействия на информационное пространство противостоящей стороны для достижения стратегических целей за счет хаотизации ключевых сфер деятельности людей: сферы административно-государственного (политического) управления, культурно-мировоззренческой сферы, социально-экономической сферы^[140].

При этом главное внимание уделяется размыванию философской и методологической познавательной (когнитивной) деятельности народа государства-противника, хаотизации его сознания, подрыву доверия к лидерам и уверенности в будущем, разрушению системы национальных ценностей и интересов, внедрению ложных экономических и нравственных установок.

Поэтому современные конфликты приобретают многомерный характер и сочетают информационное, финансовое, экономическое, дипломатическое и специальное воздействие на противника в реальном масштабе времени. Такими многомерными конфликтами являются цветные революции и ГВ, для которых характерно целенаправленное, адаптивное применение как военно-силовых методов, методов экономического удушения противника, так и подрывных информационных технологий.

Для стратегии адаптивного применения силы и интенсивности информационного воздействия в ходе ГВ, в отличие от цветной революции, характерна большая временная протяженность, более широкий спектр разрушительных воздействий, направленных на постепенное удушение и подрыв экономической, финансовой, военной и культурно-мировоззренческой сфер государства-жертвы.

К числу важных особенностей стратегии ГВ в отличие от цветной революции следует отнести заблаговременные масштабные военные приготовления с целью использования силы для разгрома ВС с привлечением регулярных и иррегулярных формирований, ССО, ЧВК и пр.

Общим для стратегий цветной революции и ГВ является информационно-психологическое воздействие на противника в ходе ИВ, которая ведется в соответствии с избранной стратегией.

Среди наиболее актуальных внешних угроз информационной безопасности Российской Федерации следует выделить:

• обострение международной конкуренции за обладание и контроль над стратегически важной информацией;

• расширение масштабов информационно-психологического (когнитивного) воздействия на РФ со стороны иностранных государств и связанных с ними политических, экономических, финансовых, общественных, религиозных и других организаций и их лидеров, представителей средств массовой информации, этнических, социальных, религиозных и других групп;

• стремление иностранных государств и международных террористических и экстремистских организаций к созданию новых и активному применению существующих видов информационного оружия;

• активизацию деятельности организаций, осуществляющих скрытый сбор информации о работе российских государственных органов, научных организаций и предприятий оборонно-промышленного комплекса;

• наращивание рядом зарубежных стран возможностей информационно-технического воздействия на объекты критической инфраструктуры российского государства;

• проведение иностранными государствами мероприятий, направленных на снижение доверия населения Российской Федерации к политическому и военному руководству страны.

При этом цели, интенсивность и содержание информационных операций являются разными, что применительно к стратегиям ИВ в цветной революции и ГВ может быть раскрыто при анализе базовых стратегий любого вида войн – стратегий сокрушения и измора. Обе стратегии исследованы в работах русских ученых. Например, русский военный теоретик А. Свечин отмечал, что «понятия о сокрушении и изморе распространяются не только на стратегию, но и на политику, и на экономику, и на бокс, на любое проявление борьбы, и должны быть объяснены самой динамикой последней»^[141].

Понятия «сокрушение и измор» применимы к цветной революции и ГВ, что позволяет говорить о наличии соответствующих стратегий, используемых в этих конфликтах^[142].

Как упоминалось выше, цветная революция и ГВ представляют собой сложные конфликты, в которых комбинированные действия предполагают сочетание традиционной военной мощи с политической, информационной, финансово-экономической и другими составляющими.

В этом контексте рассмотрим стратегии сокрушения и измора применительно к ведению информационной борьбы при подготовке и в ходе цветной революции и ГВ.

Исходим из предположения, что результаты проделанного системного анализа позволят определить важные особенности каждой из стратегий применительно к ИВ, для которой свойственна гибкая и жесткая адаптация используемых методов и средств информационного воздействия.

Стратегию ИВ применительно к цветной революции предлагается рассматривать как частный вид стратегии непрямых действий. Такая стратегия включает систему политических, социально-экономических, информационно-идеологических и психологических мер воздействия на сознание населения страны, личного состава правоохранительных органов и ВС с целью подрыва власти за счет провоцирования акций массового гражданского неповиновения, последующего свержения правительства и перевода страны под внешнее управление.

Важной задачей предварительного этапа является разработка комплекса ложных национальных ценностей и интересов, которые за счет умелого манипулирования сознанием последовательно внушаются населению и правящей элите.

Высокие темпы реализации этой стратегии, наступательный характер проводимых информационно-психологических мероприятий, ориентированных на достижение решительного успеха в относительно сжатые сроки, позволяют отнести ее к категории стратегий сокрушения.

В конвенциональной войне стратегия сокрушения рассматривается как «способ военных действий, в основе которого лежит достижение победы путем полного разгрома противника, уничтожения его ВС и разрушения военно-экономической базы»^[143].