Текст книги "Контракт для герцогини (СИ)"
Автор книги: Ада Нэрис
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц)
Глава 9
Ночь в Олдридже была не просто отсутствием дня. Она была самостоятельной, живой субстанцией – густой, тяжёлой, почти осязаемой. Она просачивалась в комнаты сквозь стены метровой толщины, наполняя их беззвучным гулом абсолютной тишины, который давил на барабанные перепонки громче любого шума. Это была тишина усыплённой крепости, и в ней Эвелина чувствовала себя не спящей, а заживо погребённой.
Сон не шёл. Едва она закрывала глаза, перед ними вставали образы: бледное, покрытое испариной личико маленького Джонни Тодда; его сухой, лающий кашель, от которого вздрагивало всё его худое тельце; пустые, испуганные глаза других детей в сарае-школе, когда она рассказывала им о буквах, будто предлагая ключ от двери, которая для них наглухо заколочена. Эти картины смешивались с холодным, оценивающим взглядом мистера Грейсона, который она ловила на себе в последнее время всё чаще, и с двусмысленными словами герцога за ужином: «…можно простудиться». Её собственная, тайная жизнь, наполненная тревогой и смутной надеждой, оборачивалась против неё в темноте, не давая покоя.
Она ворочалась на широкой кровати, слушая, как за окном завывает северный ветер, бьющийся в свинцовые переплёты, как где-то далеко, с металлическим скрежетом, ослабевает и падает с карниза замёрзшая сосулька. Воздух в спальне, несмотря на тлеющие угли в камине, был ледяным у лица. Это был холод, проникавший в кости, в мысли, в самое сердце.
«Не могу, – прошептала она наконец в непроглядную тьму. – Не могу больше».
Она откинула тяжёлые, как саван, одеяла. Дрожа от холода и нервного напряжения, она нащупала спички, зажгла свечу на ночном столике. Мерцающий, неровный свет вырвал из мрака клочки знакомой обстановки: резные ножки кровати, складки балдахина, отблеск на полированном дереве комода. Но за пределами этого крошечного островка света безраздельно властвовала тьма.
Она набросила на плечи тёплый шерстяной плед поверх ночной рубашки и, взяв подсвечник, вышла в гостиную своих апартаментов. Здесь было ещё страшнее. Высокие потолки терялись в черноте, и казалось, что сверху на тебя давит вся толща каменных этажей, все века, которые эти стены повидали. Её крошечное пламя было дерзким, ничтожным вызовом этой вековой тьме.
Она не могла вернуться в постель. Ей нужно было движение, занятие, хоть какая-то смена декораций. И тогда ей пришла мысль – библиотека. Там были книги. Слова. Другие миры, другие истории, которые могли бы на пару часов унести её прочь от Олдриджа, от кашля в деревне, от ледяного молчания её мужа.
Решимость придала ей сил. Она осторожно отворила дверь в коридор. За её пределами царила абсолютная, гробовая тишина. Даже скрип половиц под её босыми ногами казался кощунственно громким. Длинный коридор, освещённый лишь её свечой, превращался в туннель, уходящий в никуда. Тени плясали на стенах, принимая причудливые, пугающие очертания – то всадника, то склонившейся женской фигуры. Она шла быстро, почти бежала, чувствуя, как холодный камень обжигает подошвы ног.
Спуск по главной лестнице был испытанием. Гигантские витражи, днём пропускавшие скупой северный свет, теперь были чёрными, слепыми глазами, в которых отражалось её жалкое, дрожащее пламя. Она чувствовала на себе взгляд этих окон, взгляд портретов Блэквудов, мимо которых она пробегала, не поднимая глаз. Казалось, сам замок наблюдает за её ночным бдрствованием, неодобрительно и молчаливо.
Наконец, она достигла массивных дубовых дверей библиотеки. Рука на бронзовой ручке была ледяной. Она надавила. Дверь поддалась с глухим, но мягким стоном, словно нехотя впуская нарушителя покоя.
Воздух внутри был другим. Не просто холодным, а прохладным, сухим, насыщенным запахом старинной бумаги, кожи и благородной пыли. Это был запах знаний, запах времени, остановившегося на полках. Её свеча выхватывала из мрака бесконечные ряды переплётов, золотые тиснения на корешках, громадный глобус в углу. Тишина здесь была иной – не давящей, а сосредоточенной, почти благоговейной.
Она сделала несколько шагов вглубь, подняв подсвечник, чтобы осмотреться. Книги тянулись до самого потолка. Нужно было что-то лёгкое, что-то очень далёкое от реальности. Может, путешествия? Или старые французские романы? Она двинулась вдоль стеллажей, ища знакомые названия. И в этот момент, обогнув один из высоких шкафов, она увидела это.
Тонкую, яркую полоску света.
Она пробивалась из-под двери в дальнем конце библиотеки – двери, ведущей в его кабинет.
Эвелина замерла, словно вкопанная. Глубокой ночью. В этом спящем замке. Свет в кабинете герцога. Это нарушало все негласные правила, весь строгий распорядок, который был законом в Олдридже. Сердце её забилось чаще, уже не от страха перед темнотой, а от внезапного, жгучего любопытства, смешанного с тревогой. Что он там делает? Не спит? Работает? Или…?
Она простояла так, не зная, что делать, целую вечность. Вернуться в свою ледяную спальню к кошмарам она уже не могла. Пройти мимо, сделав вид, что не заметила, – казалось трусостью. И прежде чем разум успел остановить её, ноги сами понесли её вперёд, к этой щели света, сулящей хоть какое-то, пусть и опасное, проникновение в тайну человека, который был её мужем и величайшей загадкой в её жизни.
Эта золотая нить на тёмном дубовом полу казалась аномалией в царстве всеобщего сна. Она не просто освещала три доски паркета – она резала саму реальность ночного Олдриджа пополам. С одной стороны – поглощающая, безразличная тьма, в которой затерялась она сама. С другой – свет, означающий жизнь, бодрствование, тайну.
Любопытство, возникшее мгновенно, было острым, как игла. Но за ним тут же поднялась волна тревоги. Что-то было не так. Этот свет нарушал незыблемый ритм замка, тот самый распорядок, который был святее любых церковных канонов. Его светлость вставал на рассвете и гасил свечи в кабинете ровно в одиннадцать. Это был закон. А сейчас… Эвелина мысленно прикинула – должно быть, три, если не четыре часа ночи.
Мысли метались. Может, он забыл? Невозможно. Доминик Блэквуд ничего не забывал. Может, случилось что-то? Дурная весть из Лондона? Проблемы с имением? Её сердце ёкнуло – вдруг это что-то связано с её поездками в деревню? С Грейсоном? Страх за детей и её хрупкое начинание на миг затмил всё.
Но любопытство оказалось сильнее. Оно подпитывалось не только тревогой, но и тем мимолётным видением усталости, которое она поймала в его глазах за ужином, и его двусмысленными словами о «болотах». Она увидела трещину однажды – и теперь жаждала увидеть, что скрывается за ней.
Она прижала ладонь к холодному, резному дереву двери, чувствуя под пальцами сложный узор фамильного герба – того самого вздыбленного грифона. Дверь была тяжёлой, массивной, созданной, чтобы охранять покой и секреты. Она прислушалась. Ни звука. Ни шороха бумаг, ни шагов. Только тиканье маятника гигантских часов в холле да собственное громкое дыхание.
Осторожно, сдерживая дрожь в пальцах, она нажала на бронзовую ручку. Механизм сработал бесшумно – он был безупречно смазан. Дверь не была заперта. Она подалась внутрь, всего на пару дюймов, без единого скрипа.
И теперь щель была не в полу, а перед её глазами. Узкая, но достаточная, чтобы заглянуть внутрь.
Сначала она увидела только часть комнаты. Свет исходил не от люстры, а от одной-единственной лампы с зелёным абажуром, стоящей на краю гигантского стола из чёрного дерева. Он выхватывал из мрака лишь островок порядка: стопки бумаг, бронзовую чернильницу, изящный нож для вскрытия писем.
И его руку.
Она лежала на столе рядом с лампой, пальцы слегка согнуты, будто только что выпустили тяжёлое перо. Рука была не в белой перчатке, а обнажённая, с чёткими сухожилиями и тонким шрамом поперёк костяшек. Она выглядела усталой. По-человечески усталой.
Сердце Эвелины заколотилось так, что, казалось, его стук слышен во всём замке. Она медленно, миллиметр за миллиметром, отодвинула дверь ещё чуть шире, рискуя быть обнаруженной с каждой секундой.
И тогда её взгляд упала на него.
Он сидел не в своем кресле, а откинувшись на спинку, отодвинувшись от стола. Голова была запрокинута, глаза закрыты. Но он не спал. По напряжённым мышцам его лица, по плотно сжатым губам было видно – он бодрствовал, уйдя вглубь себя.
И его лицо… Оно было лишено привычной ледяной маски. Тени от лампы ложились в глубокие впадины под скулами, подчёркивая синеву под глазами – не от одной бессонной ночи, а от многих. Морщины у рта, обычно незаметные, теперь прорезали кожу резкими, усталыми складками. Волосы, всегда безупречно гладкие, сейчас были всклокочены, как будто он много раз проводил по ним рукой. Он сбросил сюртук и жилет – они висели на спинке соседнего стула. На нём был только белый, слегка помятый воротничок рубашки, расстёгнутый на две пуговицы у горла.
Это был не «Лорд Без Сердца». Это был человек. Измученный, несущий на своих плечах груз, который Эвелина не могла даже вообразить. В этой тишине, в этом одиночестве ночи, его защита рухнула, обнажив неприкрытую усталость, граничащую с изнеможением. Он не просто работал. Он нёс свою ношу. И, судя по всему, она была невыносимо тяжела.
Эвелина застыла на пороге, затаив дыхание, чувствуя себя одновременно шпионом и невольным свидетелем чего-то глубоко личного, чего-то, что он никогда бы не показал при свете дня.
Он сидел, откинувшись в кресле, погружённый в тишину, которая была громче любого шума. Лампа отбрасывала жёсткие тени, высекая на его лице рельеф глубокой, нечеловеческой усталости. Казалось, все маски, все доспехи светского льва и беспощадного аристократа растаяли в этом ночном одиночестве, оставив голую, изможденную душу, придавленную невидимым грузом. Он даже не слышал, как тяжёлая дверь с бесшумно смазанными петлями подалась на дюйм, а затем ещё на один.
Эвелина замерла на пороге, затаив дыхание. Её собственные кошмары, бессонница, страх – всё это померкло перед этим безмолвным зрелищем чужой, неподъемной тяжести. Она видела не герцога. Она видела Доминика. Человека, сломленного чем-то, что было спрятано за высокими стенами Олдриджа и ледяными взглядами.
Именно в этот миг её неуклюжий жест – неловкий шаг вперёд, лёгкий скрип половицы под босой ногой – нарушил хрупкое равновесие.
Его глаза открылись.
Не медленно, не сонно. Они вспыхнули, словно внутри черепа сработала сигнальная ракета. И всё его лицо преобразилось. Это было почти физическое действие, будто невидимая рука натянула на измождённые черты безупречную, гладкую маску. Тени под глазами не исчезли, но стали просто тенями. Морщины у рта превратились в нейтральные линии. Взгляд, секунду назад пустой и обращённый внутрь себя, стал острым, сфокусированным, непроницаемым. Он выпрямился в кресле одним плавным, собранным движением, и его осанка вновь обрела железную выправку.
Вся метаморфоза заняла меньше трёх секунд. Усталость не была смыта – она была запрятана. Заброшена в самый дальний, самый охраняемый угол его существа.
– Герцогиня? – его голос прозвучал в гробовой тишине кабинета негромко, но с такой резкой, ледяной чёткостью, что Эвелина вздрогнула. – Вам чего-либо нужно?
В этих словах не было гнева. Не было даже раздражения. Было холодное, отстранённое любопытство сторожа, застигшего нарушителя на запретной территории. Он не спрашивал, что она здесь делает. Он спрашивал, чего ей от него нужно. Он мгновенно выстроил стену, восстановил дистанцию, вернул их в рамки их странного, договорного сосуществования: хозяин и временная гостья, соблюдающая границы.
Эвелина почувствовала, как кровь бросается ей в лицо от смущения и внезапного стыда. Она вторглась. Увидела то, что видеть не должна была.
– Я… прошу прощения, – её собственный голос прозвучал сипло и неестественно громко. – Я не могла уснуть. Искала книгу в библиотеке и… увидела свет. Мне показалось, что, возможно… что что-то не так.
Она бормотала, чувствуя себя глупо. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по её фигуре – по ночной рубашке, наскоро накинутому пледу, босым ногам. Он ничего не сказал, лишь слегка кивнул, как бы принимая к сведению её объяснение. Но в этом кивке не было понимания. Было лишь формальное признание факта её присутствия.
– Всё в порядке, – произнёс он, и его тон был окончательным. Он уже отвернулся, его рука потянулась к ближайшей папке, простой, деловой жест, отрезающий разговор. – Не беспокойтесь. Спокойной ночи.
Он снова был герцогом Блэквудом. Неприступным, самодостаточным, закрытым. Но теперь-то она видела. Видела мгновение до того, как маска опустилась. Видела трещину.
– Спокойной ночи, – прошептала она в ответ и, не помня как, отступила, позволив тяжёлой двери бесшумно закрыться перед ней.
Она стояла в тёмной библиотеке, прижавшись спиной к резным книжным шкафам, слушая, как бешено колотится её сердце. Но теперь это было не только от испуга. Это было от потрясения открытием.
Его холод, его отстранённость, его прозвище «Лорд Без Сердца» – всё это была не натура. Это была броня. Искусно выкованная, безупречно подогнанная, но броня. За ней скрывался не монстр, а человек, измождённый до предела, несущий какую-то страшную, невысказанную тяжесть.
И это знание меняло всё. Страх, который она испытывала перед ним – холодный, почтительный, животный страх перед силой и недоступностью, – начал таять. На его месте возникало что-то новое, неуверенное и трепетное. Не любовь. Пока нет. Но сочувствие. Любопытство, лишённое прежней опаски. Понимание, что они оба, каждый по-своему, являются пленниками в этих каменных стенах.
Первая трещина в гранитном фасаде была обнаружена. Она была тонкой, почти невидимой. Но она существовала. И теперь Эвелина знала, что ледяная стена между ними не монолитна. В ней есть слабое место. И это знание было одновременно пугающим и дарующим странную, горькую надежду. Она ушла в свои покои, но образ усталого мужчины с закрытыми глазами в свете одинокой лампы горел в её памяти ярче любого кошмара. Игра изменилась. Теперь она видела не просто противника, а сложную, повреждённую душу. И это делало все их будущие ходы бесконечно более опасными и значимыми.
Глава 10
Тишина в Олдридже была особого рода. Это была не просто отсутствие звука, а плотная, устоявшаяся субстанция, впитавшая в себя скрип вековых балок, шелест пепла в каминах и мерное тиканье часов в холле. Эту тишину нарушали только привычные звуки: отдалённый лязг ведра в конюшне, приглушённые шаги слуг, завывание ветра в печных трубах. И вот, в один из таких серых, безветренных дней, тишину разорвали.
Сначала с дорожного поста у въезда в парк донёсся отдалённый, тревожный звук рожка – не обычный сигнал, а что-то залихватское, почти плясовое. Затем – быстрый, нервный топот копыт, не похожий на тяжёлый шаг рабочих лошадей или размеренную рысь герцогского выезда. Это был бег, почти галоп.
Эвелина, занимавшаяся в своей гостиной перепиской, подняла голову от письма. Что-то было не так. Она подошла к окну.
По главной аллее к замку, поднимая тучи колючего снега и мелкого щебня, неслась лёгкая, ярко-жёлтая коляска, запряжённая парой пышно украшенных гнедых. На облучке, лихо заломив набок шляпу, сидел кучер в ливрее не герцогских, а каких-то незнакомых, кричаще-алых цветов. А из открытого окна экипажа доносился смех – звонкий, беззаботный, полный жизни, столь чуждый мрачным стенам Олдриджа, что казался кощунством.
Коляска с визгом тормозов и фейерверком снега из-под колёс остановилась у самого парадного подъезда. Дверца распахнулась, прежде чем подбежавшие слуги успели к ней прикоснуться, и на освещённое зимним солнцем крыльцо выпрыгнул мужчина.
Это был не Доминик. Это была его полная противоположность.
Лорд Себастьян Блэквуд был чуть ниже брата, но строен и гибок. Его светлые, почти соломенные волосы были завиты в модные локоны, лицо – жизнерадостное, с насмешливыми голубыми глазами и постоянной, чуть кривой улыбкой. Он был одет по последней лондонской моде: узкий лазурный сюртук, жилет с вышивкой, невероятно высокий галстук. В руке он сжимал резную трость с золотым набалдашником, которым тут же весело постучал по ступеням.
– Ну что, старый склеп! – воскликнул он, и его голос, звонкий и насмешливый, разнёсся по внутреннему двору. – Принимаешь гостей? Или призраки опять все лучшие комнаты заняли?
Слуги замерли в столбняке. Дворецкий Кендалл, обычно невозмутимый, выглядел так, будто увидел, как по стенам ползают ярко-розовые слизни.
В этот момент в дверях появился герцог. Он вышел, не торопясь, и остановился на верхней ступени. Его тёмная фигура в строгом сером сюртуке казалась вырезанной из того же камня, что и замок. Его лицо было бесстрастным.
– Себастьян, – произнёс Доминик. Его голос был ровным, но в нём не было ни капли тепла. Это было констатацией факта, как констатировали бы появление внезапного, но не смертельного ненастья.
– Брат! Дорогой братец! – Себастьян взбежал по ступеням, широко улыбаясь, и сделал преувеличенно почтительный поклон. – Не смог больше выносить тоски лондонских салонов без твоего светлого лика! Решил навестить. Освежиться этим чудным… э-э-э… целебным воздухом.
Он обвел взглядом мрачные стены и небо, затянутое свинцовыми тучами, и его улыбка стала ещё шире, явно пародируя восторг.
– Твоя забота тронула бы меня, если бы я верил в её искренность хоть на грош, – холодно парировал Доминик. – Багаж, как я вижу, ты привёз на месяц. Надеюсь, ты предупредил свою парижскую портниху о длительной командировке?
– Ах, брось, Доминик, всегда такой серьёзный! – Себастьян махнул рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи. Его взгляд скользнул за спину брата и остановился на Эвелине, которая, не в силах сдержать любопытство, вышла на порог. Его глаза вспыхнули неподдельным, жадным интересом.
– О-хо-хо! А это что за прелесть скрывалась в наших северных дебрях? – Он ловко, почти танцуя, обошёл брата и очутился перед Эвелиной, совершая изящный, театральный реверанс. – Лорд Себастьян Блэквуд, к вашим услугам, очаровательная незнакомка. Вы, должно быть, та самая фея, что, по слухам, смогла растопить лёд в этом царстве Снежного Короля?
Его флирт был дерзким, непосредственным и оглушительно ярким на фоне всего, что окружало Эвелину последние месяцы. Она, слегка ошеломлённая, сделала реверанс.
– Леди Эвелина Блэквуд, – представилась она, чувствуя, как на неё пристально смотрит герцог со своих высот.
– Блэквуд? – Себастьян притворно изумился, подноя руку к сердцу. – Неужели мой угрюмый братец наконец-то совершил нечто, достойное упоминания в приличном обществе, кроме увеличения доходов с рудников? Поздравляю, сударыня! Вы совершили чудо, на которое не способна была ни одна женщина в королевстве. Добро пожаловать в нашу… весёлую семейку.
Он произнёс последние слова с такой сладкой, ядовитой интонацией, что Эвелина почувствовала лёгкий озноб. Герцог, не меняясь в лице, сделал шаг вперёд.
– Хватит паясничать, Себастьян. Герцогиня устала с дороги, – его голос прозвучал как лезвие, отсекающее шутку. – Кендалл, распорядись насчёт багажа лорда Себастьяна. Отведите ему комнаты в западном крыле. Подальше от библиотеки.
Последняя фраза прозвучала как намёк, понятный обоим братьям. Себастьян только рассмеялся.
– Как всегда радушен, брат! Вечно ты меня баловал лучшими видами… на внутренний двор. Ну что ж, я пойду, распаковывать свои безделушки. А вы, дорогая невестка, – он снова обратился к Эвелине, и его взгляд стал оценивающим, – я надеюсь, вы спасёте меня от смертельной скуки за обедом. Я умираю от желания узнать, как вы… справляетесь здесь.
С этими словами, насвистывая какую-то модную арию, он проследовал за дворецким внутрь замка, оставив после себя вихрь нарушенного спокойствия, запах дорогих духов и ощущение, что в тщательно выверенный механизм жизни Олдриджа только что бросили горсть песка. Тишина сомкнулась вновь, но теперь она была напряжённой, выжидающей. Игра, и без того сложная, только что обрела нового, непредсказуемого игрока.
Лорд Себастьян Блэквуд оказался не просто гостем. Он стал стихийным бедствием, циклоном в мире вечного антициклона. Олдридж, содрогнувшись от первого удара, теперь пытался встроить эту неудобную, яркую энергию в свои древние стены, и это получалось плохо.
Контраст был разительным с первого же утра. Пока герцог в свои привычные предрассветные часы уже объезжал угодья, Себастьян сладко спал. Он появился в столовой к одиннадцати, свежий, благоухающий, в невероятно изящном шлафроке, и потребовал на завтрак не овсянку и яйца, а устриц, теплые круассаны и кофе «такого, как в парижском „Кафе де ля Пэ“». Повар, старый Бригс, чуть не получил инфаркт.
И именно за завтраком, куда Эвелина, вопреки обыкновению, спустилась (частично из вежливости, частично из любопытства), контраст проявился во всей красе.
Доминик уже вернулся, его сапоги были чуть забрызганы грязью с дороги. Он сидел во главе стола, просматривая почту, и его присутствие было похоже на ледяную скалу посреди комнаты. Себастьян же влетел в столовую, словно луч солнца, прорвавшийся сквозь облака.
– Брат! Уже за работой? – воскликнул он, хлопнув Доминика по плечу с такой фамильярностью, от которой все присутствующие слуги замерли. – Оставь эти скучные бумаги! Посмотри, какое утро! Правда, унылое, промозглое и отдаёт сыростью, но всё же утро!
Доминик даже не вздрогнул. Он медленно поднял взгляд от письма.
– У меня есть обязанности, Себастьян. В отличие от некоторых. Ты обеспокоил повара своими фантазиями. В Олдридже нет парижских круассанов.
– Ну и что? – Себастьян без приглашения уселся рядом с Эвелиной, ослепительно улыбаясь ей. – Можно же выдумать! Воображение, братец, воображение! Это то, чего тебе всегда так не хватало. Ах, доброе утро, дорогая герцогиня! Вы сегодня выглядите… как первый подснежник, проклюнувшийся из-под этого вечного льда. Прямо-таки внушаете надежду.
Эвелина, поймавшая на себе острый, ничего не выражающий взгляд герцога, смутилась.
– Доброе утро, лорд Себастьян. Вы… слишком любезны.
– Любезность – моя единственная добродетель, – парировал он, подмигнув. – В отличие от моего брата, чьи добродетели столь многочисленны и серьёзны, что их список можно использовать как снотворное.
Доминик отложил письмо. Его движение было спокойным, но в воздухе что-то натянулось.
– Если тебе нечем заняться, кроме как отпускать остроты за столом, я могу предоставить тебе список насущных проблем в имении. Болото у мельницы требует осушения.
– О, Боже упаси! – Себастьян засмеялся, отхлебнув кофе, который принёс дрожащий лакей (не парижский, но крепкий). – Ты знаешь, я терпеть не могу сырость. И труд. И всё, что пахнет необходимостью. Я предпочитаю пахнуть жасмином и свободой.
Он повернулся к Эвелине, полностью игнорируя брата.
– Скажите, герцогиня, как вы убиваете время в этой величественной тюрьме? Кроме как, разумеется, созерцанием моего брата, чья красота, конечно, холодна и величественна, как айсберг, но от этого не менее завораживающая.
Эвелина почувствовала, как её щёки начинают гореть. Она видела, как пальцы Доминика, лежащие на столе, слегка постукивают по дереву – единственный признак внутреннего напряжения.
– Я… читаю. Занимаюсь хозяйством, – осторожно ответила она.
– Хозяйство! – Себастьян аж присвистнул. – Вот это героизм! Управлять армией слуг, которые смотрят на тебя, как призраки, и боятся чихнуть без приказа. Должно быть, ты человек недюжинной силы духа. Или отчаянной скуки.
– Себастьян, – голос герцога прозвучал тихо, но в нём была сталь. – Твои суждения так же поверхностны, как и твои интересы. Не утруждай герцогиню.
– Ах, вот он – классический Доминик! – воскликнул Себастьян, не смущаясь. – Всегда защищает, всегда контролирует. Не волнуйся, брат, я не украду твою прекрасную жену. Хотя, – он снова повернулся к Эвелине, и его взгляд стал игриво-заговорщицким, – если тебе когда-нибудь наскучит эта тишина и порядок, я знаю в Лондоне такие салоны, где можно забыть обо всём на свете. Кроме удовольствия, разумеется.
Это было уже слишком. Эвелина видела, как в глазах герцога, обычно пустых, вспыхивает знакомая ей по их ночной встрече усталость, смешанная с глухим раздражением. Он устал от этой игры. Устал от необходимости терпеть этого «солнечного» брата, который одним своим существованием высвечивал всё, что Доминик так тщательно скрывал за своими стенами и правилами.
– Герцогиня, – сказал Доминик, вставая. Его движение было плавным и полным неоспоримого авторитета. – Меня ждут дела. Ты извини. Себастьян, если тебе нужны развлечения – библиотека в твоём распоряжении. Только, ради всего святого, не переставляй книги. Система существует не просто так.
– Система! – с комичным ужасом воскликнул Себастьян, когда брат вышел. – Слышали, герцогиня? Всё в его жизни – система. Чувства, мысли, даже, я подозреваю, сны. – Он вздохнул, но в его глазах не было грусти, лишь привычная, язвительная насмешка. – Бедный Доминик. Он так боится хаоса, что заморозил сам себя. А ты, моя дорогая, – его взгляд стал вдруг более внимательным, изучающим, – кажется, единственная, кто рискнул подойти к этому айсбергу достаточно близко. Интересно, чувствуешь ли ты уже холод?
С этими словами он допил кофе, вскочил и, насвистывая, направился к выходу, оставив Эвелину одну в столовой, полной недосказанности и странного, беспокойного ощущения, что этот легкомысленный человек только что заложил мину под фундамент её спокойствия.
Вечером того же дня Эвелина, пытаясь уйти от навязчивого гула, который Себастьян привнёс в замок, укрылась в библиотеке. Здесь, среди запаха старой кожи и бумаги, царил привычный, строгий порядок её мужа. Она искала томик итальянских сонетов – что-то далёкое от суровой реальности Камберленда.
Она уже протянула руку к нужной полке, когда услышала за спиной мягкий, насмешливый голос:
– Ищущая знания в храме знаний? Какой трогательный образ, герцогиня.
Она обернулась. Себастьян стоял в дверях, прислонившись к косяку. Он был без сюртука, в одном жилете, и его поза была небрежной, изучающей.
– Лорд Себастьян, – кивнула она, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. – Я не думала, что библиотека входит в сферу ваших интересов.
– О, всё, что связано с красотой и тайной, входит в сферу моих интересов, – парировал он, легко оттолкнувшись и приблизившись. Его шаги были бесшумными по толстому ковру. – А это место – сплошная тайна. Запертая в переплётах. Как и вы.
Он остановился слишком близко. От него пахло дорогим табаком, коньяком и чем-то цветочным – помадой или духами. Этот запах был чужд, почти агрессивен в этом аскетичном пространстве.
– Я не загадка, – возразила Эвелина, отступая на шаг, чтобы упереться спиной в стеллаж. – И не запертая книга.
– Не запертая? – он приподнял бровь, его голубые глаза искрились весельем и чем-то более острым. – Тогда почему вы прячетесь здесь, в самом дальнем углу? От скуки? Или от… назойливого внимания?
Он сделал ещё шаг вперёд, и теперь они были разделены лишь узким пространством между полками. Эвелина почувствовала лёгкую панику. Это была не та холодная, подавляющая близость герцога. Это было что-то игривое, опасное, насквозь театральное.
– Я читаю, – твёрдо сказала она.
– Читаете? Или ищете ключ? – Он скользнул взглядом по корешкам книг над её головой. – Ключ к ледяной крепости моего брата, например? Это опасное предприятие, знаете ли. Можно отморозить… чувства.
– Я не ищу ключей, – возразила она, и в её голосе зазвучала та самая сталь, которую он у неё уже слышал. – И вам не стоит тратить на меня своё время, лорд Себастьян. Оно потрачено впустую.
– Впустую? – Он рассмеялся тихим, бархатным смехом. – О, нет, моя дорогая. Вы – единственный источник света в этом мрачном склепе. Единственное, что здесь дышит, чувствует, надеется. Я восхищаюсь вашей… изобретательностью. Найти себе занятие в этом царстве сна. И так блестяще притворяться, что вас всё устраивает.
Его слова были как уколы. Он видел её роль. Играл с ней.
– Меня всё устраивает, – солгала она, глядя ему прямо в глаза.
– Неправда, – парировал он мгновенно, и его улыбка сменилась на мгновение чем-то почти серьёзным. – Я вижу тревогу в ваших глазах, когда вы смотрите в окно на ту деревню. Вижу, как вы вздрагиваете, когда мой брат входит в комнату. Вы не счастливы здесь. Вы – пленница. Самая красивая, самая умная пленница, но всё же.
Он протянул руку и, прежде чем она успела отпрянуть, кончиком пальца слегка коснулся пряди её волос, выбившейся из причёски.
– И такой роскошный трофей не должен пылиться в башне, – прошептал он. – Он должен блистать. Смеяться. Жить. Вы заслуживаете шампанского, балов и комплиментов, а не вот этого… вечного траура.
Эвелина отстранилась, её сердце бешено колотилось. Это был уже не просто флирт. Это была диверсия. Попытка раскачать лодку, как и предупреждал Доминик.
– Вы переходите границы, – сказала она холодно.
– Границы? – Он снова рассмеялся, но в его глазах не было раскаяния. – Какие границы? Границы приличия? Их установил мой брат. А я, знаете ли, специалист по нарушению братских правил. Меня за это даже любили в некоторых лондонских гостиных.
Он отступил на шаг, давая ей пространство, но его взгляд продолжал удерживать её.
– Подумайте, герцогиня, – сказал он уже почти шёпотом, но так, чтобы каждое слово было ясно. – Ваш… брак. Он ведь не совсем обычный, не правда ли? Сделка? Контракт? Я ведь кое-что слышал. И я просто не могу допустить, чтобы такая женщина, как вы, тратила год своей жизни на роль в спектакле, режиссёр которого даже не знает, как улыбаться. – Он наклонился чуть ближе, и его голос стал сладким, как яд. – Может, стоит подумать о более… весёлом сценарии? С более благодарным партнёром?
Это было уже откровенное предложение. Предательское, циничное и рассчитанное на её недовольство и одиночество. Эвелина почувствовала, как гнев поднимается у неё внутри, смывая смущение.
– Вы ошибаетесь, лорд Себастьян, – проговорила она, и каждое слово падало, как камень. – Вы ошибаетесь в природе моего брака. И вы жестоко ошибаетесь во мне. Я не игрушка для вашего развлечения и не приз для вашего соперничества с братом. А теперь, если вы позволите, мне нужно закончить моё чтение.
Она повернулась к полке, демонстративно отвернувшись от него, всем видом показывая, что разговор окончен. Она чувствовала его взгляд на своей спине – смесь разочарования, досады и, возможно, нового, более глубокого интереса.
Повисла тишина. Затем он тихо рассмеялся.
– Какой характер! Прямо-таки боевой. Ну что ж, я не настаиваю. Пока. Но знайте, прекрасная герцогиня, – он сделал паузу на пороге, – дверь в более интересный мир всегда открыта. И стучаться в неё можно не только кулаком, но и… улыбкой.
