Текст книги "Контракт для герцогини (СИ)"
Автор книги: Ада Нэрис
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц)
Это была не просто просьба об одеяле. Это был первый, крошечный, неуверенный проблеск контакта. Служанка, возможно, услышавшая от кого-то (от того же Лоуренса?), что новая герцогиня не просто кукла, рискнула заговорить. Чтобы проверить. Чтобы увидеть.
И Эвелина, всё ещё находясь под впечатлением от слов секретаря, увидела в этом шанс. Не просто дать распоряжение, а ответить по-человечески.
– Да, пожалуйста, – сказала она, и её голос прозвучал мягче, чем обычно. – Одеяло будет очень кстати. И… передайте миссис Бирчем, чтобы не беспокоилась о камине. Я разберусь. И поблагодарите её за заботу.
Девушка чуть заметно приподняла голову, кивнула и, скользнув последним взглядом по лицу Эвелины, бесшумно исчезла.
Эвелина откинулась на спинку тяжелого дубового стула. Тень прошлого, брошенная мистером Лоуренсом, теперь лежала и на ней. Но вместе с ней пришло и первое, робкое понимание. И, возможно, первая, едва заметная трещина в ледяной стене, отделявшей её от этого странного, сурового мира и его ещё более странного, закрытого хозяина. Она больше не просто пленница в золотой клетке. Она стала свидетелем. И это меняло всё.
Утро в Олдридже началось не с солнечных лучей, а с приглушённого гула ветра, бившегося в свинцовые стекла. Эвелина, уже одетая в тёплое шерстяное платье, сидела у камина в своей гостиной с книгой (привезённой из Лондона и казавшейся здесь чужеродным предметом), пытаясь не думать о леденящей пустоте коридоров. Где-то в замке был герцог, но он существовал в параллельной, недоступной ей реальности – в башне, библиотеке, на деловых встречах.
Её размышления прервал тихий, но настойчивый стук. Не тот уверенный стук мистера Лоуренса. Это был стук робкий и сдвоенный, будто за дверью стояли двое и не решались войти.
– Войдите.
Дверь приоткрылась, и в комнату словно вплыли две тени. Первая – миссис Бирчем, экономка, с лицом из гранита и ключами на поясе, позвякивающими при каждом движении. Вторая – женщина помоложе, с красными от холода руками и простым, но чистым платьем – ключница, миссис Элтон. Обе застыли на пороге, словно ожидая разрешения переступить запретную черту.
– Ваша светлость, – начала миссис Бирчем, её голос был сухим, как осенняя листва. – Мы… то есть, нам бы не хотелось вас беспокоить, но… есть вопросы по хозяйству, которые требуют… внимания.
– Конечно, – Эвелина отложила книгу и указала на два стула напротив. – Садитесь, пожалуйста. Расскажите.
Женщины переглянулись, явно не ожидая такого приглашения. Они робко опустились на краешки стульев, держа спины неестественно прямо.
Миссис Бирчем начала, складывая руки на коленях:
– В восточном флигеле, где живут плотник и кузнец с семьями, опять протекает крыша. С прошлой осени. Кадками воду вычерпывают. Его светлость был в курсе, но… – она запнулась, подбирая слова, – …решил отложить до лета. А люди мёрзнут и кашляют.
За ней заговорила миссис Элтон, чуть более оживлённо:
– И старый Томас, главный садовник, слёг. Нога у него, подагра старая. А парники с ранней зеленью без присмотра, да и клумбы у парадного входа… Непорядок.
– И ещё, – добавила миссис Бирчем, понизив голос, будто сообщая государственную тайну, – девушки из прачечной жалуются. В их комнате в западной башне такие сквозняки, что бельё на верёвках замерзает, а не сохнет. Просят хоть заделать щели. А печник говорит, тяга там плохая, печь перекладывать надо, а это…
– …деньги и время, – закончила за неё Эвелина. Она слушала внимательно, не перебивая, и её разум уже работал, сортируя проблемы по категориям: срочные, важные, долгосрочные. Те самые навыки, что она отточила на лондонских счетах, включались автоматически.
– У вас есть смета на ремонт крыши? – спросила она у миссис Бирчем.
Та моргнула, ошеломлённая.
– С… смета, ваша светлость?
– Да. Примерный расчёт, сколько потребуется материалов – сланца, дерева, гвоздей, – и сколько дней работы плотникам. Попросите нашего плотника составить такой список. С ценами. Если он сам не может, пусть прикинет, а мы сверим с ценами в ближайшем городе.
– Слушаюсь, – выдохнула миссис Бирчем, и в её глазах промелькнуло что-то, похожее на уважение.
– Что касается садовника Томаса, – Эвелина повернулась к ключнице, – у него есть ученик? Помощник?
– Есть, ваша светлость. Мальчик, Джек. Усердный, но молодой, одного его боязно оставить.
– Хорошо. Поручить ему ежедневный уход за парниками и теплицами под вашим надзором, миссис Элтон. Вы будете проверять. А за клумбами у входа… – Эвелина задумалась на секунду. – Есть ли среди женщин, может, у одной из горничных, склонность к цветам? Чтобы временно, до выздоровления Томаса, следила за ними. За небольшую прибавку к жалованью.
Лицо миссис Элтон прояснилось.
– Мэгги, из комнат вашей светлости. Она всегда оконные ящики с геранью у себя в комнате держала, пока не перевели её сюда. Руки золотые.
– Отлично. Предложите ей. Теперь сквозняки. – Эвелина снова обратилась к экономке. – Печника вызывали для осмотра?
– Вызывали, ваша светлость. Он сказал, что за день-два может поставить временную заслонку и замазать худшие щели, чтобы тепло держало. Но капитально – только весной.
– Значит, делаем временный ремонт сейчас. Сегодня же. Пусть печник приступает, материалы ему предоставить. А на весну внести этот ремонт в план и запросить подробную смету у него же. Мы её согласуем с его светлостью.
Она говорила чётко, спокойно, разбирая каждую проблему, как сложный узел, и находя практичные, выполнимые решения. Она не суетилась, не впадала в панику от количества проблем и не отмахивалась высокомерно. Она работала.
Когда женщины встали, чтобы уйти, их лица изменились. Страх и подобострастие в глазах сменились сосредоточенностью и, что важнее, настороженным уважением. Они видели не изнеженную светскую даму, а хозяйку, которая слушает, понимает и действует.
– И, миссис Бирчем, – остановила их Эвелина на прощанье. – С этого дня все текущие хозяйственные вопросы, не требующие санкции его светлости, представляйте мне. Раз в два дня, в это же время. Будем решать их вместе.
– Так точно, ваша светлость, – ответила экономка, и в её голосе впервые прозвучала не просто покорность, а готовность к сотрудничеству.
Дверь закрылась. Эвелина осталась одна, но ощущение было иным. Она только что не просто отдала распоряжения. Она взяла на себя ответственность. Маленькую, локальную, но реальную. За протекающие крыши, за больные ноги стариков, за сквозняки в комнатах служанок.
И слухи в замке Олдридж, этой огромной, холодной каменной утробе, распространялись со скоростью подземных вод. К полудню уже знала вся кухня, к вечеру – конюшни и сады. Знала не через указы, а через шепот миссис Элтон плотнику, через слово миссис Бирчем печнику: «Новая герцогиня… слушала… смету просила… садовнику замену ищет… сквозняки велела заделать…»
Страх в глазах слуг при встрече с ней не исчез полностью. Но теперь в него примешивалось что-то новое: любопытство, проверка, а у самых смелых – зарождающаяся надежда. Может, эта южная леди – не просто временная тень. Может, она и вправду сможет что-то изменить в их суровом, веками застывшем мире. Первое решение хозяйки было принято. И оно, как первый камень, брошенный в ледяное озеро, начало расходиться тихими, но неумолимыми кругами.
Глава 7
Герцог вернулся в замок на третий день, ближе к вечеру. Его возвращение не сопровождалось суетой – лишь приглушённый топот копыт во внутреннем дворе, да скрип отворяемых и закрываемых ворот. Эвелина узнала о его прибытии не от слуг, а по изменению самой атмосферы Олдриджа. Тишина в коридорах стала более настороженной, слуги двигались ещё бесшумнее, но с удвоенной скоростью, будто подгоняемые невидимым бичом.
Он появился на пороге её гостиной без предупреждения, ровно в тот момент, когда она просматривала грубые наброски сметы от плотника на ремонт крыши. Он стоял в дверях, ещё в дорожном плаще, с которого капала талая вода, образуя тёмные пятна на камне пола. Он казался выше, мрачнее, будто впитал в себя всю сырость и суровость окружающих холмов. Стены его родового гнезда не просто принимали его – они усиливали его, делая его холодность не светской маской, а неотъемлемой частью пейзажа.
– Герцогиня, – произнёс он, и его голос был низким, слегка хриплым от дороги или от долгого молчания.
Эвелина встала, отложив бумаги.
– Ваша светлость. Надеюсь, поездка была удачной.
– Утилитарной, – отрезал он, сбрасывая плащ на протянутые руки появившегося из ниоткуда лакея. Он вошёл в комнату, но не садился, предпочитая стоять у камина, спиной к слабому огню. Его взгляд скользнул по бумагам на столе, но не задержался. – В ближайшую субботу в замке состоится ужин. Традиционное мероприятие для местных землевладельцев и наиболее уважаемых арендаторов. Ваше присутствие в качестве хозяйки обязательно.
Это не было приглашением. Это был приказ, облечённый в форму информирования. Эвелина почувствовала, как внутри всё сжалось – от волнения, но больше от понимания, что это первый настоящий экзамен на её новую роль в этом, самом консервативном из миров.
– Я понимаю, – сказала она, сохраняя внешнее спокойствие. – Что от меня требуется?
Он посмотрел на неё, и в его серых глазах не было ни ободрения, ни доверия. Был лишь холодный, аналитический расчёт.
– От вас требуется присутствие. Достойное, соответствующее рангу. Вы будете сидеть рядом со мной. Поддержите светскую беседу на нейтральные темы: урожай, охота, погода. Не углубляйтесь в детали. Не проявляйте излишней инициативы.
Он сделал паузу, и следующая фраза прозвучала особенно чётко, с лёгким, но ощутимым предостережением:
– Что касается организации, вам не о чем беспокоиться. Всё уже отработано десятилетиями. Просто следуйте указаниям мистера Лоуренса и ключницы, миссис Элтон. Они знают процедуру.
Этим он ясно дал понять: её мнение в устройстве её же первого приёма не требуется. Её роль – декоративная. Выполнимая.
– И ещё одно, – его голос стал тише, но от этого ещё более весомым. Он перевёл взгляд на пламя в камине, будто обращаясь к нему. – Гости будут разные. Любопытные. Возможно, некоторые захотят… прощупать почву. Узнать больше о новой леди Олдриджа. – Он наконец посмотрел на неё прямо, и в его взгляде была сталь. – Главное, чего вам следует избегать любой ценой, это любых тем, касающихся… семейной истории. Моей. Или этого дома. Если такой разговор зайдёт – мягко, но недвусмысленно смените тему. На погоду, если потребуется.
Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и многозначительные. Это было не просто пожелание – это было табу. Оградой, очерченной вокруг самой болезненной, самой тёмной части его жизни. Он не просил – он приказывал охранять эту границу.
Эвелина кивнула, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Она вспомнила портрет девочки в столовой, намёки Лоуренса.
– Я буду осторожна, – сказала она.
– Хорошо, – он оттолкнулся от камина, показывая, что разговор окончен. – Лоуренс предоставит вам список гостей и схему рассадки для ознакомления. До субботы.
Он повернулся и вышел, оставив после себя не просто холод, а ощущение предстоящей бури. Его недоверие было очевидным. Он видел в ней слабое звено, потенциальную угрозу своему контролируемому, отгороженному от мира существованию. Этот ужин был для него не праздником, а необходимостью, ритуалом, во время которого он должен был выставить на всеобщее обозрение свою новую, купленную жену и надеяться, что она не опозорит его, не проговорится, не споткнётся о запретные темы.
Эвелина медленно опустилась в кресло. Перед ней лежали сметы на ремонт крыши – реальные, осязаемые проблемы, которые она уже научилась решать. А теперь её ждало испытание иного рода: не цифрами и сметами, а взглядами, намёками, ядовитыми комплиментами и запретными историями, витавшими в воздухе этого древнего замка. Она была всего лишь актрисой, получившей роль в спектакле, сценарий которого знал только режиссёр, и тот не собирался делиться с ней всей пьесой. Ей предстояло играть, ориентируясь лишь на его скупые, полные недоверия ремарки.
Ощутив ледяное дыхание недоверия в словах герцога, Эвелина не погрузилась в панику. Напротив, внутри неё вспыхнуло знакомое, холодное пламя решимости. Если он видел в ней слабое звено, она докажет обратное. Если он ожидал пассивной марионетки, он получит хозяйку. Пусть и в рамках, им же установленных.
На следующее утро, вместо того чтобы ждать указаний от Лоуренса или ключницы, она сама вызвала их к себе. В той же гостиной, где герцог ставил ей условия, теперь царила иная атмосфера – деловая и сосредоточенная.
– Мистер Лоуренс, список гостей и план рассадки, пожалуйста, – сказала она без предисловий, когда секретарь вошёл. – И прошу вас присутствовать. Ваше знание местных… особенностей будет незаменимо.
Лоуренс, скрывая лёгкую улыбку за привычной маской учтивости, разложил перед ней документы. Список был длинным: соседние сквайры, викарий, зажиточные йомены, арендующие у Блэквудов лучшие земли. Возле некоторых имён стояли карандашные пометки Лоуренса: «ревностный традиционалист», «склонен к выпивке», «дочь на выданье».
Эвелина изучала план рассадки за длинным столом в Большом зале.
– Лорд Хейвуд сидит напротив сэра Джорджа? – уточнила она, указывая на два имени. – Мистер Лоуренс, между ними не застарелый ли спор о межевых знаках?
Лоуренс почти незаметно кивнул, восхищение мелькнуло в его глазах.
– Совершенно верно, ваша светлость. Лет пятнадцать как. Лучше бы их разделить.
– Тогда поменяем местами сэра Джорджа и доктора Элмса. А мисс Хейвуд… посадим её не рядом с сыном викария, а напротив молодого мистера Фэрроу. Судя по вашей пометке, его отец был бы не против такого соседства.
Она говорила тихо, но уверенно, перемещая воображаемые карточки с именами по воображаемому столу. Это была не игра в куклы. Это была стратегия. Предотвращение конфликтов и поощрение полезных связей.
Затем она отправилась на кухню – место, куда ни одна прежняя леди Олдриджа, по словам перепуганного повара, не заглядывала десятилетиями. Гигантское, закопчённое помещение гудело, как улей, но затихло при её появлении.
– Меню, пожалуйста, – попросила Эвелина у толстого, вспотевшего мастера Бригса.
Тот, запинаясь, начал зачитывать: дичь, дичь, ещё дичь, тяжёлые пудинги, реки портвейна. Меню, рассчитанное на демонстрацию богатства, а не на удовольствие гостей или состояние погреба.
– Мастер Бригс, – мягко прервала его Эвелина, – я уверена, ваши фаршированные фазаны – восьмое чудо света. Но, возможно, стоит разнообразить? Может, начать с лёгкого бульона с пряными травами? А на горячее – не только грудь дикого кабана, но и, скажем, запечённого лосося из нашей реки? Это почтёт и ваше мастерство, и щедрость здешних вод. И десерты… Может, меньше безе и больше яблочных пирогов со сливками? Сезонные, домашние.
Она не критиковала. Она предлагала. И в её предложениях был не только вкус, но и экономический расчёт: лосось был дешевле привозных деликатесов, яблоки – свои. Повар, сначала насупившийся, постепенно начал кивать, в его глазах загорелся азарт настоящего творца, которому наконец-то дали проявить фантазию, а не просто выполнять древний, жирный ритуал.
Затем – украшения. Вместо того чтобы велеть принести все серебряные канделябры из кладовой (что сделало бы зал похожим на усыпальницу), она попросила зелени: ветви сосны и падуба, зимние ягоды, шишки. «Чтобы напомнить о лесе, который кормит и нас, и наших гостей», – объяснила она миссис Элтон. Ключница, уже проникшаяся уважением к практичной хозяйке, с энтузиазмом взялась за дело.
Всё это не осталось незамеченным. Раз или два, проходя по галерее, Эвелина ловила на себе взгляд герцога. Он стоял у окна, наблюдая, как во внутреннем дворе слуги по её указанию таскали тяжёлые жаровни для дополнительного обогрева зала, или прислушивался к её тихому, но внятному разговору с главным виночерпием о разумном количестве хереса перед ужином. Его лицо не выражало ничего, но в уголке его глаза, в лёгком напряжении возле губ, читалось не ожидаемое им раздражение, а удивление. Лёгкое, почти незаметное, но настоящее. Он видел не хаос и не самодеятельность, а чёткое, продуманное управление.
А мистер Лоуренс был её тенью и щитом. Он мягко направлял: «Викарий, ваша светлость, не ест зайчатину, считает её нечистой», или: «Для семьи Гринвуд лучше поставить дополнительный подсвечник, глава семьи плохо видит». Он не брал инициативу, но его советы были точны и вовремя. Иногда, встретив её взгляд после удачно решённой проблемы, он позволял себе едва уловимую, одобрительную полуулыбку, быстро скрываемую под маской невозмутимости.
И замок, эта громада камня и тишины, на несколько дней ожил. Не праздничной суетой, а целеустремлённой, осмысленной деятельностью. Скрипели тележки с провизией, пахло хвоёй и горячим воском, в дальних комнатах чистили и штопали скатерти. Страх в глазах слуг окончательно сменился занятостью, а затем – смутной, горделивой надеждой. Их герцогиня не просто отдавала приказы. Она вникала. Она думала о том, чтобы гостям было тепло, чтобы еда была вкусной, чтобы не было ссор за столом. Она готовила замок не к показухе, а к достойному приёму. И в этом был смысл.
Эвелина, ложась спать накануне ужина, чувствовала не страх, а сосредоточенную усталость капитана накануне сражения. Она сделала всё, что могла, в отведённых ей рамках. Теперь оставалось выйти на поле боя – в Бальный зал Олдриджа – и сыграть свою роль безупречно. Но теперь у неё была не только роль. У неё была команда и тщательно продуманный план. И, как она заметила, у самого строгого зрителя – проблеск неожиданного интереса в глазах.
Субботний вечер опустился на Олдридж тяжёлым, звёздным пологом. Морозный воздух за окнами звенел тишиной, нарушаемой лишь редким скрипом полозьев и ржаньем лошадей. Гости прибывали не каретами-кабриолетами, а солидными, дорожными экипажами и верхом – люди, для которых двадцать миль по зимней дороге были не препятствием, а привычным делом.
Большой зал, освещённый не хрустальными люстрами, а сотнями свечей в железных и оловянных подсвечниках, преобразился. Пахло не пылью и сыростью, а хвоёй, воском, жареным мясом и тёплым хлебом. Зелёные гирлянды из сосны и падуба, перевитые алыми лентами, украшали камин и стены, добавляя суровому помещению ноту жизнестойкости, а не вычурности.
Герцог и Эвелина встречали гостей у дверей зала. Он – в строгом тёмно-синем сюртуке, бесстрастный и непроницаемый, как башня своего замка. Она – в платье из тёмно-зелёного бархата, простого покроя, но безупречно сидящем, с единственным украшением – скромной брошью с осколком горного хрусталя у горла. Не лондонский блеск, а достоинство, соответствующее месту.
Гости подходили, кланялись, представлялись. Это были не утончённые светские львы. Это были хозяева земли: мужчины с руками, знавшими плуг и ружьё, с лицами, обветренными северными ветрами; женщины в добротных, не самых модных платьях, с умными, оценивающими глазами. Их поклоны были почтительны, но не раболепны. Взгляды, брошенные на Эвелину, были острыми, как лезвие косы.
– Леди Олдридж… Добро пожаловать в наши края, – говорил седой сквайр с шрамом через бровь, и в его тоне звучало не столько приветствие, сколько испытание.
– Надеюсь, наши суровые зимы не слишком пугают южанку, – добавляла его супруга, и её улыбка не достигала глаз.
Эвелина отвечала с той же спокойной, мягкой вежливостью, что и они.
– Благодарю вас. Суровость, как я успела заметить, часто скрывает крепость духа. А крепость всегда вызывает уважение.
Её ответы были подобны ударам опытного фехтовальщика: парирование с последующим мягким, но твёрдым давлением. Она не лебезила, не оправдывалась. Она держалась с тем же естественным достоинством, с каким держалась бы у себя в лондонской гостиной, но с поправкой на местный, более прямой тон.
За столом, под гул приглушённых разговоров и звон приборов, атмосфера была густой, как кисель. Вино лилось, блюда сменяли друг друга (лосось был встречен одобрительным гулом, яблочные пироги – почти восторженным), но лёд растаял не до конца. Герцог сидел во главе стола, безупречный и отстранённый. Он поддерживал необходимый минимум разговора со своим ближайшим соседом – старым полковником в отставке – но его внимание, казалось, было рассеянным. Однако Эвелина заметила, как его взгляд время от времени, холодный и оценивающий, скользил по залу, по гостям, по… ней.
Она же, сидящая справа от него, стала центром тихого притяжения. Она не стремилась блистать остроумием. Она задавала вопросы. Про урожай прошлого года. Про проблемы с овчарнями. Про то, как местная школа пережила последние морозы. Её вопросы не были праздными – они были продуманными, основанными на том, что она успела узнать от Лоуренса и из хозяйственных отчётов. И люди, сначала удивлённые, постепенно начинали отвечать. Сначала сдержанно, потом всё охотнее. Они видели, что она не просто вежливо кивает, а слушает. И в этом простом акте внимания было больше уважения к их миру, чем в любых льстивых речах.
Но напряжение, это подспудное, режущее нервы ожидание, не исчезало. Оно витало между глотками вина, в паузах между фразами. Все ждали. Ждали промаха, неловкости, намёка на лондонскую легкомысленность или, что хуже, на ту самую «бурную историю». Ждали, когда ледник под названием «герцог Блэквуд» даст трещину из-за своей неподходящей жены.
А Эвелина, чувствуя этот невидимый настрой, как охотник чувствует направление ветра, лишь сидела прямее, говорила тише и яснее, а её глаза, тёплые и внимательные для тех, кто отвечал ей искренностью, становились такими же холодными и непроницаемыми, как у её мужа, для тех, чьи взгляды были слишком пристальны и недобры. Она играла свою роль. Но играла её не как актриса, заученно повторяющая текст, а как полководец, занявший выгодную позицию и готовый к любой атаке. И эта готовность, это спокойное достоинство, начали понемногу менять атмосферу в зале. Лёд ещё не тронулся, но под ним уже чувствовалось течение.
Ужин подходил к концу, воздух в зале сгустился от запахов яств, воска и человеческих запахов. Напряжение, казалось, немного ослабло, сменившись сытым, полусонным гулом. Вино делало своё дело, языки развязывались, смех становился громче. Именно в эту ловушку расслабленной бдительности и ждала леди Фаншо.
Она сидела почти напротив Эвелины, через стол, рядом со своим тучным, безразличным ко всему, кроме жаркого, супругом. Леди Фаншо была худой, с лицом птицы-хищника и глазами, которые видели не предметы, а только их цену и статус. Её муж был одним из самых крупных арендаторов, но её амбиции всегда простирались дальше овчарен и пахотных полос. Брак её дочери за младшего отпрыска Блэквудов был её навязчивой идеей, разрушенной появлением Эвелины. И теперь, подогретая обидами и хорошей порцией крепкого хереса, она решила нанести удар.
Тишина упала внезапно, словно кто-то выхватил звук из зала. Леди Фаншо подняла свой бокал, её тонкие губы растянулись в сладчайшей, ядовитой улыбке. Все взгляды, как по команде, устремились к ней, а затем – к Эвелине.
– Моя дорогая герцогиня, – начала леди Фаншо, и её голос, высокий и пронзительный, резал тишину, как стекло. – Я просто не могу не выразить своего восхищения. Вы так… безупречно справляетесь с ролью хозяйки Олдриджа. Просто удивительно. Прямо-таки образец для подражания.
Она сделала театральную паузу, позволяя своим словам повиснуть в воздухе, пропитанном внезапным, леденящим предчувствием.
– Особенно, – продолжила она, и её голос стал слаще мёда, – если учесть вашу… как бы это помягче сказать… такую бурную лондонскую историю. О, мы все, конечно, слышали… истории. – Она томно взмахнула платочком. – Но видеть вас здесь, в этом святилище нашей старинной семьи, столь… преображённой… Это поистине вдохновляет.
Она приложила руку к груди, изображая умиление.
– Должно быть, наш дорогой герцог, – и здесь она бросила быстрый, сияющий взгляд на Доминика, который сидел, не шелохнувшись, его лицо было маской из мрамора, – обладает поистине христианским милосердием и широтой души, чтобы… как бы это сказать… дать приют такой… раскаявшейся душе. Это так благородно. Так… возвышенно.
Последнее слово она прошипела с таким сладким злорадством, что у нескольких дам перехватило дыхание. Леди Фаншо не просто намекала на скандал. Она выставляла его как общеизвестный факт, приправляя его лицемерным сочувствием и ядом. Она называла Эвелину раскаявшейся душой, падшей женщиной, облагодетельствованной свыше. Это был удар ниже пояса, рассчитанный на публичное унижение, на проверку, сломается ли эта южная выскочка, заплачет ли, покраснеет ли, оправдается ли.
В зале воцарилась мёртвая, звенящая тишина. Даже слуги у стен замерли, затаив дыхание. Все смотрели на Эвелину. Ждали её реакции. Ждали, как треснет безупречный фасад.
Эвелина не шелохнулась. Она не опустила глаз, не изменилась в лице. Её руки, лежащие на столе, оставались спокойными. Она медленно, с королевским достоинством, отпила из своего бокала воду (она почти не прикасалась к вину весь вечер) и поставила его на место с тихим, чётким стуком. Звук был негромким, но в этой тишине он прозвучал как вызов.
Затем она подняла глаза и встретилась взглядом с леди Фаншо. В её глазах не было ни гнева, ни стыда, ни страха. Был лишь холодный, бездонный, аналитический интерес, очень похожий на взгляд её мужа в его самые отстранённые моменты.
Тишина растягивалась, становясь невыносимой. Все ждали. И тогда Эвелина заговорила.
– Ваши слова, леди Фаншо, – начала Эвелина, и каждое слово падало, точно отмеренное, – лучше всего характеризуют не мою историю, а подлинную широту души и благородство моего мужа. За что ему, безусловно, глубокая благодарность.
Она сделала микроскопическую паузу, позволяя этому комплименту в адрес герцога – столь же формальному, сколь и безупречному, – достичь слуха каждого. Она не оправдывалась. Она переводила стрелки, вознося его. Это был первый, мастерский ход.
– Однако, – продолжила она, и тут её голос приобрёл лёгкую, почти неуловимую стальную ноту, – вы ошибаетесь в одном, сударыня.
В зале замерли даже те, кто перестал дышать. «Ошибаетесь». Она осмелилась сказать это. Прямо. В лицо.
– Его светлость проявил не милосердие, – произнесла Эвелина, и теперь её взгляд, тёплый и внимательный к другим, стал таким же холодным и острым, как горный лёд, – а проницательность. Он оказался способен разглядеть там, где другие видели лишь плод праздных сплетен и поверхностных суждений, – характер. Характер, достойный имени, которое я теперь имею честь носить и которое буду защищать как свою собственную честь.
Она не отрицала «историю». Она возвышала её до испытания, которое её характер с честью прошёл. Она превращала позор в достоинство. И делала это, не отрекаясь от мужа, а, напротив, делая его своим главным свидетелем и покровителем.
– И позвольте мне заверить вас, леди Фаншо, и всех собравшихся здесь друзей нашего дома, – её голос снова стал ровным, почти торжественным, – что моя преданность дому Блэквуд, его интересам, его землям и его людям столь же несомненна и неколебима, как камни, из которых сложены стены этого замка.
Она закончила. Не извиняясь. Не прося прощения. Заявляя о себе как о полноправной, сильной хозяйке, чья лояльность – не вынужденная плата за спасение, а осознанный выбор и внутренняя крепость.
Тишина, повисшая после её слов, была иной. Не шокированной, а ошеломлённой. Затем откуда-то справа раздался сдержанный, одобрительный кашель старого полковника. Кто-то тихо переставил бокал. Леди Фаншо сидела, будто её ударили по лицу. Её сладкая улыбка застыла, затем сползла, обнажив тонкие, сжатые в бессильной злобе губы. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но её муж, наконец оторвавшись от созерцания скатерти, тяжёлой рукой накрыл её ладонь своей, и этот жест был красноречивее любых слов. Игра проиграна.
И тогда Эвелина, позволив своей реплике сделать своё дело, медленно перевела взгляд. Не на побеждённую Фаншо. А на него. На герцога.
Он сидел все так же неподвижно. Его лицо по-прежнему было бесстрастной маской. Ни один мускул не дрогнул. Но его глаза… Его глаза, обычно пустые и отстранённые, как замёрзшие озёра, теперь были прикованы к ней. И в них не было ни гнева, ни раздражения, ни даже простого одобрения.
В них горел интерес.
Не тот поверхностный, любопытный взгляд, который она ловила на себе раньше. А глубокий, пронизывающий, живой интерес. Интерес стратега, обнаружившего в тылу не обузу, а неожиданно мощный, хорошо укреплённый форпост. Интерес человека, который только что увидел, как его тихая, купленная жена не просто отбила атаку, но сделала это с таким мастерством, хладнокровием и верностью флагу, что это меняло всю расстановку сил. Он видел в ней больше, чем партнёра по сделке. Он видел союзника. Неожиданного, непредсказуемого, но потенциально очень ценного.
Их взгляды встретились всего на мгновение. Ничего не было сказано. Ничего не могло быть сказано при всех. Но в этом молчаливом контакте что-то переломилось, сдвинулось с мёртвой точки. Ледяная стена между ними не рухнула – она была слишком массивна. Но в ней появилась первая, едва заметная трещина. Сквозь неё теперь был виден не просто объект договора, а человек. Сильный, умный, опасный в своей правильности человек.
Эвелина первой отвела глаза, с лёгким кивком обратившись к соседу, как будто только что произнесла нечто о погоде. Беседа за столом, сначала робкая и сбивчивая, постепенно возобновилась, но тон её изменился. К Эвелине теперь обращались с новым, подчёркнутым уважением. Леди Фаншо упорно молчала, уставившись в свою тарелку.
Проверка, устроенная светом и завистью, была пройдена. Не спасением и бегством, а достойной обороной и переходом в контратаку. И в суровых, консервативных стенах Олдриджа родилась новая легенда: не о падшей женщине, а о герцогине с характером из стали, способной постоять за себя и за честь своего мужа. А сам Лорд Без Сердца получил пищу для долгих, холодных размышлений в своей северной башне. Его расчётливая сделка обернулась чем-то гораздо более сложным. И, возможно, гораздо более интересным.
