Текст книги "Контракт для герцогини (СИ)"

Автор книги: Ада Нэрис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 25 страниц)

– Вам необходимо собрать вещи. Самые необходимые. Всё остальное отправят позже. У вас есть два часа.

Эвелина моргнула, сбитая с толку этой неожиданной директивой.

– Собрать вещи? Для чего? Я… я выполню ваше распоряжение и останусь в своих покоях.

Он медленно, как дикий зверь, не спешащий, но неумолимый в своих намерениях, вышел из-за стола.

– Нет. Вы здесь больше не останетесь. Замок Олдридж перестал быть безопасным местом. Вы переезжаете. В город. В особняк Блэквуд на Хэнoвер-сквер.

Он произнёс это так же просто, как если бы отдавал приказ о смене караула. Для Эвелины же это прозвучало как гром среди ясного неба.

– Переезжаю? В город? – переспросила она, не веря своим ушам. – Но это… это невозможно. Мои дела здесь, деревня, школа, люди…

– Ваши дела, – перебил он её, и в его голосе впервые за вечер прозвучала резкая, ледяная сталь, – едва не стоили вам жизни. И поставили под угрозу всё, что я здесь выстраиваю. Это обсуждению не подлежит.

Он подошёл ближе, и она инстинктивно отпрянула. Не от страха перед ним, а от той нечеловеческой, сконцентрированной энергии, что от него исходила.

– Здесь, – продолжил он, сделав широкий, небрежный жест рукой, будто охватывая весь замок и бескрайние леса вокруг, – слишком много переменных. Слишком много лесов, где можно спрятаться. Слишком много тёмных углов в самих этих древних стенах. И слишком много людей, которым я… пока не доверяю. Здесь невозможно всё проконтролировать. В городе – иначе.

Он говорил не как муж, беспокоящийся о жене. Он говорил как стратег, анализирующий поле битвы и перемещающий ценную, но уязвимую фигуру в более защищённую позицию.

– В городе, – его голос стал ещё тише, почти интимным по тону, но от этого не менее жёстким, – особняк – это крепость в крепости. Узкие улицы, вездесущие соседи, моя собственная охрана, которую я могу проверить лично. Там легче отследить чужое присутствие. Легче контролировать окружение. Легче обеспечить безопасность. Вашу безопасность, как моей супруги по контракту. Это не обсуждение, леди Блэквуд. Это приказ.

Эвелина почувствовала, как по щекам разливается жгучий румянец унижения и гнева.

– Вы говорите со мной как с солдатом или с крепостной служанкой, которую можно перевести с одного двора на другой! Я не пешка на вашей шахматной доске!

На её вызов он отреагировал лишь тем, что его брови чуть приподнялись на миллиметр. Никакого другого движения.

– В данной ситуации, – произнёс он с убийственной чёткостью, – вы именно пешка. Самая уязвимая и при этом самая провоцирующая фигура на доске. И пока я не выясню, кто и зачем пытается её снять, я перемещу её туда, где за ней будет проще уследить. Ваши чувства и амбиции в данный момент находятся в самом низу моего списка приоритетов.

Его слова жгли, как пощёчина. Но вместе с обидой в её сознании пробивалась и ледяная струйка логики. Он был прав. Ужасно, оскорбительно прав. Кто-то только что попытался её убить. Здесь, в его владениях. Его реакция – реакция осаждённого командира. И она, невольно, стала центром этой осады.

– И что же? – выдохнула она, чувствуя, как силы покидают её. – Я буду заперта в городской клетке? Без права выйти, без права продолжить то, что начала?

– Вы будете жить, – поправил он её с ледяной прямотой. – Это главное право, которое сейчас под вопросом. Всё остальное… будет зависеть от результатов расследования. Собирайтесь. Карета будет подана через два часа. Вас будут сопровождать мои личные стражники. И помните, – он повернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся, бросив последнюю фразу через плечо, – с этого момента вы находитесь под моей непосредственной защитой. И под моим непосредственным наблюдением. Ваша самостоятельность, которой вы так дорожите, отныне – предмет роскоши, который вы не можете себе позволить.

Он вышел, оставив её одну посреди огромного, внезапно ставшего враждебным кабинета. Приказ был отдан. Игра изменилась. Из управляющей имением она в одночасье превратилась в пленницу, которую эвакуируют с поля боя. И её тюремщиком, её единственным щитом от невидимой угрозы, становился сам «Лорд Без Сердца». Городская резиденция ждала. И Эвелина понимала, что это будет не спасение, а лишь другая форма заключения, стены которой, возможно, окажутся ещё выше и неприступнее, чем эти, старинные и полные теней.

Путь в город был молчаливым и напряжённым. Карета, новая и проверенная вдоль и поперёк, двигалась в окружении шести вооружённых всадников, чьи лица были скрыты шлемами. Эвелина смотрела в окно, но не видела знакомых лесов и полей – лишь сгущающуюся тьму и редкие огоньки деревень, мелькавшие как чужие, далёкие звёзды. Она чувствовала себя не пассажиркой, а ценным, но крайне хрупким грузом, который срочно перевозят в надёжное хранилище.

Особняк Блэквуд в столице встретил их не мрачной готической мощью, а сдержанным, холодным величием. Высокие светлые колонны, строгие линии фасада, решётки на окнах первого этажа, больше похожие на элемент декора, но от этого не менее прочные. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь бесшумными шагами немногочисленной, подобранной лично герцогом прислуги. Взгляды, скользившие по ней, были вежливыми, но абсолютно пустыми, без тёплого любопытства или простодушной приветливости слуг из Олдриджа.

Её провели на второй этаж, по длинному ковровому коридору. Дверь открылась, и перед ней предстали покои, от которых на мгновение перехватило дыхание – но не от восторга, а от осознания их совершенной, безупречной отчуждённости.

Комната была огромна. Высокие потолки, огромное окно от пола до потолка, затянутое сейчас тяжёлым шёлком цвета слоновой кости. Роскошная кровать с балдахином, туалетный столик из бледного дерева, камин из чёрного мрамора, в котором уже потрескивали дрова. Всё было выдержано в оттенках кремового, серебристого и холодного голубого. Всё было безупречно, дорого и абсолютно безлико. Ни одной личной вещи, ни одной случайной безделушки, которая говорила бы о том, что здесь кто-то живёт. Это был идеальный будуар для призрака знатной дамы. Золотая клетка, где каждая прутина была тонкой, изящной и невероятно прочной.

Горничная, немолодая женщина с непроницаемым лицом, бесшумно разложила её вещи, поклонилась и удалилась. Эвелина осталась одна. Тишина здесь была иной – не гнетущей, как в замке, а стерильной, мёртвой. Она подошла к окну, отодвинула тяжёлый занавес. Внизу, в освещённом фонарями внутреннем дворике, она увидела двух стражников, неподвижных, как статуи. Окно, как она быстро убедилась, не открывалось.

Она скинула дорожный плащ, чувствуя усталость, просочившуюся в самые кости. Именно в этот момент её взгляд упал на одну из стен, сплошь заставленную книжными шкафами, заполненными ровными рядами переплётов в одинаковой коже. И что-то в этом шкафу показалось ей странным. Между резными колонками, разделявшими полки, была одна, чуть уже других, и тень рядом с ней лежала не так, как должна была.

Прежде чем она успела подойти и рассмотреть, раздался лёгкий, едва различимый щелчок. Не дверной ручки, а скорее… скользящего механизма. И часть книжного шкафа, та самая узкая секция, бесшумно отъехала в сторону, превратившись в тёмный проём в стене.

Из этого проёма, неспешно, словно входил в свою собственную гостиную, вышел Доминик.

Он был без сюртука, в простой белой рубашке и тёмных брюках. На его лице не было ни следа ярости, лишь привычная, утомлённая холодность. Он закрыл потайную дверь за собой, и она бесшумно встала на место, снова став частью стены.

Эвелина отступила на шаг, сердце бешено заколотилось в груди – не от страха перед ним, а от шока от этого вопиющего вторжения.

– Что это? – вырвалось у неё, и голос прозвучал резче, чем она планировала. – Как вы вошли? Что это за проход?

Он не ответил сразу. Его взгляд оценивающе скользнул по комнате, по её лицу, по её сжатым в кулаки рукам.

– Это дверь, – произнёс он наконец, с убийственной простотой. – Она соединяет ваши покои с моими. Моя спальня и кабинет находятся в смежном крыле. Этот проход существует с постройки особняка.

– Соединяет? – повторила Эвелина, чувствуя, как жар возмущения поднимается к её щекам. – Без моего ведома? Вы считаете это приемлемым? Войти без стука, как… как через чёрный ход!

– Приемлемость определяется необходимостью, – парировал он, и в его голосе не дрогнула ни одна нота. – А необходимость продиктована вашей безопасностью. Вернее, её вопиющим отсутствием. Этот проход существует не для вашего удобства, леди Блэквуд, и уж точно не для моих ночных визитов. Он существует для того, чтобы в случае новой угрозы, шума, крика о помощи, я мог оказаться здесь быстрее, чем любая охрана, бегущая по коридорам. Это мера предосторожности. Стратегическая.

– Это нарушение всех границ! – воскликнула она, не в силах сдержаться. – Вы превращаете мою комнату в… в форпост, доступный вам в любой момент! У меня не осталось и крупицы личного пространства!

– Личное пространство, – отрезал он, и в его глазах вспыхнул знакомый холодный огонь, – это привилегия, которую вы временно утратили, когда ось вашей кареты лопнула над обрывом. Ваша безопасность теперь в приоритете. И она будет обеспечиваться на моих условиях. Если это означает, что я буду спать в тридцати шагах от вас с открытой дверью между нами, то так тому и быть. Ваши чувства на этот счёт меня не интересуют.

Он сделал шаг вперёд, и она инстинктивно отпрянула, наткнувшись на край кровати.

– Эта дверь, – продолжал он, указывая на неё взглядом, – будет заперта с вашей стороны. У вас не будет ключа. Я не намерен вторгаться в ваш покой без крайней нужды. Но с моей стороны она останется на запоре, который я могу открыть за секунду. Это не обсуждается. Так будет.

Он говорил с непоколебимой уверенностью человека, отдавшего приказ о передислокации войск. Его слова не оставляли места для иллюзий: она была не гостьей и не хозяйкой здесь. Она была подзащитной, объектом охраны, чья воля и комфорт были принесены в жертву высшей цели – её физическому выживанию. И её главным защитником и тюремщиком становился этот холодный, неумолимый человек, чей взгляд видел в ней не личность, а уязвимое звено в цепи его собственных проблем.

– Вы закончили? – спросила она, с трудом выдавливая слова из пересохшего горла.

– На сегодня – да, – кивнул он. – Не пытайтесь забаррикадировать дверь или как-то её обезвредить. Это бесполезно. Спокойной ночи, леди Блэквуд. Постарайтесь отдохнуть. Завтра будет не легче.

Он развернулся, нажал на незаметную глазу деталь в резьбе шкафа. Дверь снова бесшумно отъехала, поглотив его тёмный силуэт, и встала на место, став опять лишь частью стены, полной чужих, немых книг. Эвелина осталась одна в своей роскошной, совершенной, абсолютно беззащитной перед ним клетке. Граница между их мирами была теперь условной, тонкой, как фанера потайной двери. И ключ от неё был только у него.

Глава 15

Сон бежал от неё, как преступник от стражников. Каждый раз, когда веки смыкались, тело невольно дёргалось от ощущения падения, а в ушах с оглушительной ясностью раздавался тот самый сухой, зловещий треск – звук ломающейся намертво оси. За ним следовал крен, крик лошадей, тёмная бездна обрыва, зиявшая прямо под колесом. Эвелина вскакивала на постели, сердце колотясь как птица в клетке, и прислушивалась к тишине.

Тишина в городском особняке была особой. Не живой, наполненной скрипами старых балок и завыванием ветра в трубах, как в Олдридже. Здесь она была глухой, приглушённой толстыми коврами и шторами, искусственной, как будто сам воздух был натянут и отфильтрован от любых случайных звуков. Эта тишина не успокаивала, а давила. Она напоминала о том, что она заперта. Что за каждой дверью стоит человек с холодными глазами, следящий не за тобой, а за возможной угрозой, для которой ты – лишь приманка.

Она сбросила одеяло. Прохладный ночной воздух комнаты обнял её кожу. Надев поверх ночной сорочки лёгкий шелковый пеньюар, она босиком подошла к высоким стеклянным дверям, ведущим из гостиной части её покоев. Из-за тяжёлых портьер слабо пробивался лунный свет.

Раздвинув ткань, она нащупала ручку. Дверь была заперта, но ключ, маленький и изящный, торчал в замочной скважине. Сомнительная уступка её личной свободе в этой золотой клетке. Она повернула ключ, щелчок прозвучал невероятно громко в всеобщей тишине, и нажала на ручку.

Перед ней открылся не широкий балкон, а скорее узкий, но длинный каменный выступ, ограждённый ажурной, в рост человека, решёткой. Он тянулся вдоль стены, и часть его, как она помнила, примыкала к соседнему крылу – его крылу.

Ночь была ясной и прохладной. Воздух пахл далёким дымом из труб, влажным камнем и цветами с чьих-то невидимых садовых клумб. Город внизу спал, погружённый в тёмную синеву, лишь кое-где угадывались тусклые пятна фонарей на пустынных перекрёстках. Где-то далеко прокричала ночная птица. Здесь, на высоте второго этажа, она была отрезана от жизни этого огромного города, будто висела в подвешенном состоянии между небом и землёй.

Она прислонилась к холодным прутьям решётки, позволяя ночной прохладе остудить пылающие виски. Но чувство осады не покидало её. Каждый тёмный проём между крышами напротив мог скрывать наблюдателя. Каждый шорох в саду внизу – не кошку, а человека, крадущегося в тени. Она была на виду. Её балкон, её силуэт у решётки – всё это делало её идеальной мишенью. И всё же оставаться в той стерильной, душной комнате было невыносимо. Здесь, под холодным взглядом звёзд, она хотя бы могла дышать, чувствуя хоть какую-то, пусть и иллюзорную, связь с внешним миром, которого её так грубо лишили. Она стояла, обняв себя за плечи, и смотрела в спящее, безразличное к её страхам небо.

Она простояла так, не зная, сколько времени прошло – несколько минут или целый час. Время в этой ночной тиши растягивалось, становилось вязким. Мысли, наконец, начали терять свою остроту, уступая место пустому, усталому созерцанию. Она уже собралась вернуться внутрь, в плен постели, которая не давала покоя, когда из темноты, буквально в двух шагах от неё, раздался голос.

– Ночной воздух считается вредным для дамского здоровья. Особенно в таком легком одеянии.

Голос был низким, тихим, беззвучно вплетённым в шелест листьев где-то внизу. Но она узнала его мгновенно. Это был не громовой раскат команды, не ледяная отточенность приказа. Это был усталый, чуть хрипловатый от бессонницы шёпот самой ночи.

Эвелина вздрогнула так, что её пальцы вцепились в холодные прутья решётки. Она резко повернула голову на звук. И тогда, в глубокой тени, отбрасываемой массивным карнизом крыши, она различила его силуэт. Он стоял, прислонившись плечом к каменному выступу стены, почти полностью сливаясь с темнотой. Лишь слабый отсвет далёкого фонаря выхватывал контур скулы, линию сжатых губ, бледные пальцы, лежащие на каменном парапете. Его балкон, как она теперь увидела, не был отдельным. Это был тот же самый длинный выступ, лишь разделённый ажурной, но массивной каменной колонной и высокой арочной решёткой, утопающей в плюще. Эти решётки, однако, не доходили до самого края, оставляя узкий проход в тени, где он и стоял. Они были близки. Настолько близко, что она могла бы, протяни руку, коснуться складок его тёмного халата.

Сердце её, уже успокоившееся, снова забилось тревожно и часто. Не от страха. От неожиданности этого вторжения в её единственное укромное место.

– Вы… вы здесь, – выдохнула она, не зная, что ещё сказать. Вопрос «что вы здесь делаете?» звучал бы глупо. Они оба делали одно и то же – бежали от сна, который не приходил.

– Да, – просто ответил он. Его взгляд был прикован не к ней, а к тем же самым спящим крышам, к тому же тёмному небу. – Кажется, я имею на это право. Это моя резиденция. Мой балкон.

– Я не оспариваю ваших прав, ваша светлость, – сказала она, и в её голосе невольно прозвучала привычная сухая нотка. – Я лишь констатирую факт. Я думала, что одна.

– Ошиблись, – последовал столь же сухой ответ. Он помолчал, и тишина снова сгустилась между ними, но теперь она была наполнена его незримым присутствием, его дыханием, которое она почти слышала. – Бессонница – частый гость в этих стенах. Особенно когда на улице такая… ясная погода.

Он произнёс это последнее слово с какой-то странной, тягучей интонацией, как будто «ясная погода» была синонимом чего-то грязного и опасного.

– Да, – согласилась Эвелина, следуя за ним на эту зыбкую почву нейтральной беседы. – Очень ясно. Звёзды видны как на ладони. В деревне, в Олдридже, они кажутся ближе.

– В городе звёзды всегда дальше, – отозвался он, и в его голосе послышалась усталая горечь. – Их затмевает дым, суета и свет собственных иллюзий его жителей. Иногда кажется, что здесь и вовсе своего неба нет. Только отражение в окнах чужих домов.

Это было почти поэтично. И настолько не похоже на всё, что она слышала от него раньше, что Эвелина на мгновение онемела. Она смотрела на его профиль, смутно угадываемый в темноте. Он не был сейчас ни герцогом, ни «Лордом Без Сердца». Он был просто уставшим человеком в ночи, наблюдающим за городом, который, возможно, был ему так же враждебен, как и ей.

– Вы часто так… наблюдаете? – спросила она, не в силах остановить любопытство, которое пересилило и обиду, и страх.

– Наблюдение – единственный способ выжить в джунглях, даже если они вымощены булыжником и освещены газовыми фонарями, – ответил он, не поворачивая головы. – Ночь многое показывает. Кто куда идёт. Кто у кого в гостях. Какие окна светятся допоздна. Это информация. Без неё ты слеп.

Он снова замолчал. Потом, после долгой паузы, словно продолжая вслух думать, добавил:

– Сегодня ночью, например, слишком тихо. Даже для такого часа. Как перед бурей.

Его слова повисли в воздухе, наполнив и без того напряжённую атмосферу новым, зловещим смыслом. Они больше не говорили о погоде. Они стояли на краю чего-то настоящего, и оба это чувствовали.

Его слова о тишине перед бурей повисли в воздухе, превратив прохладную ночь в звенящую, натянутую струну. Эта тишина, которую он отметил, теперь ощущалась физически – она давила на уши, заставляла сердце биться неровно, тревожно. Это была не мирная тишина сна, а затаившееся дыхание чего-то огромного и невидимого. И Эвелина, стоявшая в тонком пеньюаре, чувствовала себя не частью этого города, а крошечной фигуркой на огромной, тёмной шахматной доске, где незнакомые руки передвигали неведомые фигуры, и её жизнь была разменной монетой в игре, правил которой она не знала.

Весь ужас последних дней – ледяной страх падения, его всепоглощающая, безличная ярость, этот бесшумный переезд в золотую клетку, потайная дверь как символ полной утраты контроля – всё это клокотало внутри неё, требуя выхода. Вежливые разговоры о звёздах и городском небе вдруг показались невыносимой фальшью, тонкой плёнкой льда над чёрной, бурлящей водой.

Она повернулась к его силуэту, всё ещё скрытому в тени колонны. Лунный свет, скользнувший из-за редкого облака, упал на её лицо, и оно, должно быть, выглядело бледным и решительным.

– Довольно, – сказала она, и её голос прозвучал тихо, но с такой чёткой, хрустальной твёрдостью, что, казалось, разрезал ночную тишину. Все условности, вся осторожность были отброшены. – Довольно намёнков и полутонов. Довольно этих игр.

Он медленно повернул голову. Его глаза, казавшиеся в темноте просто тёмными впадинами, теперь отразили бледный лунный отсвет, превратившись в две узкие, мерцающие точки.

– Я стою здесь, – продолжила она, и каждое слово было как удар молотка, забивающего гвоздь, – потому что кто-то пытался меня убить. Я нахожусь в этом роскошном заточении, потому что вы приказали. Я сплю в комнате с потайной дверью, ведущей к вам, потому что вы так решили. Вы говорите о наблюдении, о тишине перед бурей. Вы прячетесь за намёками, как за той каменной колонной.

Она сделала шаг вперёд, к самой границе, разделявшей их части балкона, её пальцы снова впились в холодный металл решётки.

– Я больше не хочу быть слепой пешкой. Я имею право знать. Прямо сейчас. Кто они? Кто эти люди? И зачем… – голос её на миг дрогнул, но она заставила себя выговорить до конца, – зачем им убивать меня? Что я такого сделала? Я всего лишь… я стала вашей женой по контракту!

Последние слова вырвались почти что криком, эхом раскатившимся в немой ночи и тут же поглощённым ею. Она ждала. Ждала его ледяного взгляда, отточенной саркастической отповеди, приказа вернуться в покои.

Но ничего этого не последовало.

Доминик замер. Не так, как замирал раньше – собранно, готовый к атаке или обороне. Он будто обмяк, растворился в тени ещё глубже. Его плечи, обычно натянутые струной, слегка ссутулились под невидимой тяжестью. Он отвёл взгляд от неё, уставившись куда-то в темноту сада, но было очевидно, что он ничего не видит. Ледяная маска, которую он носил днём и которая даже сейчас, в темноте, ощущалась как броня, дала трещину. Не громкую, не заметную глазу, но Эвелина почувствовала это – по изменению его энергии, по тому, как воздух вокруг него словно сгустился от усталости, старой, как эти камни, и тяжкой, как свинец.

Молчание затянулось. Не на секунды – на целые вечности. Он, казалось, боролся с чем-то внутри, с привычкой молчать, с инстинктом спрятать правду за очередной стеной цинизма. Его пальцы на парапете сжались так, что даже в полумраке стали видны белые костяшки.

Когда он наконец заговорил, голос его был другим. Не тихим шёпотом ночи и не стальным лезвием приказа. Он был низким, глухим, полным такой изнуряющей усталости, что её почти стало жаль его – этого могущественного, всесильного герцога.

– Вы… – начал он и снова замолчал, как будто подбирая слова, которые никогда не предназначались для чужих ушей. – Вы не сделали ничего. Абсолютно ничего. В этом вся… нелепая жестокость происходящего.

Он провёл рукой по лицу, и этот жест был настолько человечным, таким немыслимо простым и уязвимым, что Эвелина затаила дыхание.

– Убить вас хотят не потому, что вы – вы. А потому, что вы – моя жена. Потому что вы… оказались рядом со мной. Потому что вы стали тем слабым местом, уязвимостью, которую они, наконец, смогли разглядеть. И по которой они теперь бьют.

Он поднял на неё взгляд, и в нём не было ни льда, ни ярости. Только бездонная, неприкрытая усталость и тяжесть бремени, которое он нёс в одиночку так долго, что, кажется, забыл, как выглядит облегчение.

– И они не просто «люди», Эвелина, – произнёс он её имя впервые, не «леди Блэквуд», а именно «Эвелина», и от этого что-то ёкнуло у неё внутри. – Они – тень. Яд, пропитавший самые высокие кабинеты этой страны. И война с ними… она началась не вчера. И касается она не вас. Она началась давно. Из-за неё… – его голос оборвался, и он снова отвернулся, но уже было поздно. Трещина в маске стала пропастью, и из неё, наконец, начала вырываться правда, которой он так отчаянно пытался избежать.

Его голос, прерванный собственным прошлым, повис в ночном воздухе, словно дым от невидимой сигары. Эвелина не дышала. Все её возмущение, весь страх мгновенно уступили место чему-то иному – острому, щемящему пониманию, что она стоит на краю пропасти, в которую он смотрит каждый день. Он назвал её по имени. Он сказал «война». И в его усталости сквозила такая беспросветная, знакомая ей по собственному опыту горечь несправедливости, что рука её сама потянулась к решётке, будто через неё можно было передать хоть крупицу… не жалости. Никогда не жалости. Но, может быть, молчаливого признания того, что она слышит. Что она видит его, а не только герцога.

– Расскажите мне, – произнесла она, и её собственный голос теперь звучал тихо, почти шёпотом, не требуя, а прося. Не из любопытства, а из необходимости понять мир, в котором ей теперь предстояло выживать. – Пожалуйста. Я знаю о дуэли. Лоуренс… он проговорился. Но это лишь следствие, не так ли? Расскажите мне о причине. О вашей сестре. О… об этой войне.

Доминик снова посмотрел на неё. В его взгляде уже не было прежней отстранённости. Была лишь тяжёлая, изнурительная борьба между годами привычного одиночества и внезапной, опасной возможностью проговориться. Ночь, темнота, общая бессонница и её прямой, лишённый светских ужимок вопрос сделали своё дело. Щит дал трещину.

Он откинул голову назад, уставившись в звёзды, которые, по его же словам, были здесь так далеки.

– Изабелла, – начал он, и имя это он произнёс с такой нежностью и болью, что у Эвелины сжалось сердце. – Она была… светом. Не в переносном смысле. Буквально. Глупая, смешливая, безрассудно добрая. Боялась лошадей, но тайком кормила сахаром моих жеребцов. Считала политику скучнейшей вещью на свете. Мечтала перевести какую-то французскую книгу о морских ракушках. Ей было восемнадцать.

Он сделал паузу, глотая ком в горле.

– И была у неё слабость – доверчивость. Она видела в людях только хорошее. А вокруг неё, в самом, казалось бы, блистательном кругу, кишели… твари. В бархатных камзолах и с гербами древних родов.

Его голос стал ниже, ровнее, но от этого каждое слово обретало вес холодного, отточенного клинка.

– В те годы шла крупная игра вокруг королевских концессий на рудники в колониях. Астрономические деньги. И контроль над ними решался не в открытой борьбе, а в кулуарах, браками, долгами, шантажом. Один из… этих тварей, лорд Кэлторп, был в самой гуще. Ему нужен был прочный союз, чтобы закрепить влияние. И не просто союз – ему нужен был наш титул, наша репутация, чтобы прикрыть свою гниль. Он обратил взор на Изабеллу.

Эвелина слушала, застыв. Она знала этот мир – мир выгодных партий, где чувства девушки ничего не значили. Но в его рассказе сквозь холодные факты пробивалось что-то зловещее.

– Отец наш уже был слаб, – продолжил Доминик. – А я… я был молод, полон своих идей, слишком занят управлением наследством, чтобы разглядеть волка в овечьей шкуре. Да и Кэлторп умел казаться респектабельным. Нашёлся… нашёлся и посредник в Тайном совете, который убедил отца в благости этого брака. Надавил. Пообещал поддержку в другом деле. Отец дал согласие.

Он замолчал, и тишина наполнилась невысказанным ужасом.

– Брак стал для неё тюрьмой с позолоченными решётками, – его слова прозвучали сухо, как осенние листья под ногами. – Кэлторп показал своё истинное лицо почти сразу. Жестокий, развратный, алчный циник. Он унижал её, запирал, тратил её состояние на свои темные дела. А когда она осмелилась написать мне, умоляя о помощи… её письма перехватывали. Я узнал обо всём слишком поздно. Получил лишь обрывки слухов, когда примчался в город.

Эвелина видела, как его пальцы впиваются в камень парапета так, что, казалось, вот-вот раскрошат его.

– Я потребовал развода. Скандала. Но тут в дело вступила их система. Тот самый посредник из Тайного совета и его… соратники. Они закрыли всё. Заявили, что это семейные разбирательства, что у лорда Кэлторпа безупречная репутация, а юная герцогиня просто истерична и не может принять обязанности жены. Они надавили на судей, на свет. Мне сказали – успокойся. Не позорь имя. А её… – его голос сорвался в настоящий, животный рык, тут же подавленный, – её вернули в тот дом. Через неделю она была мертва. Упала с лестницы в своём же особняке. «Несчастный случай», – гласило официальное заключение. Слишком много видела. Слишком много знала. Или просто… не могла больше выносить.

Слёз в его голосе не было. Была лишь бездонная, иссушающая пустота.

– Но я-то знал. Я видел синяки, которые не могли скрыть даже гримёрки похоронного бюро. Я слышал шёпот одной испуганной служанки о страшной ссоре в ту ночь. Это было убийство. Хладнокровное. И его покрыли. Сверху донизу. Потому что лорд Кэлторп был полезным винтиком в их машине, а честь одной девушки – ничто в сравнении с властью и золотом.

Он наконец перевёл на неё взгляд, и в его глазах горел уже знакомый ей холодный огонь, но теперь она понимала его природу. Это был не просто гнев. Это была ненависть, выкованная в печали и отчаянии, и закалённая годами бессилия.

– Вот кто они, – прошипел он. – Не какие-то бандиты с большой дороги. Это система. Сеть пауков в самых высоких кабинетах, которые плетут паутину из взяток, вымогательства и лжи. Они продают интересы страны, губят жизни и покрывают преступления, чтобы сохранить свою власть и богатство. Изабелла была для них лишь разменной монетой в большой игре. Её пожертвовали без колебаний.

Он выпрямился, и в его фигуре снова появилась та самая стальная воля, но теперь она была направлена не против Эвелины.

– С того дня я объявил им войну. Тихую. Методичную. Я стал тем, кем они хотели меня видеть – холодным, расчётливым циником, «Лордом Без Сердца», который занят лишь умножением своего богатства. Я встроился в их систему, чтобы изучать её изнутри. Я скупаю их долги, переманиваю их информаторов, собираю на каждого из них – на Кэлторпа, на его покровителей в Совете – папки компромата, кипу за кипой. Я рою под ними тоннель, камешек за камешком. Чтобы однажды обрушить всё это гнилое здание им на головы. Чтобы стереть их с лица земли, как они стёрли её.

Он говорил с леденящей душу убеждённостью мстителя, для которого месть стала смыслом существования.

– А теперь, – его взгляд стал пристальным, почти физически ощутимым, – они заметили вас. Вы не часть их расчётов. Вы – непредвиденная переменная. Возможно, они увидели в вас слабость. Возможно, способ меня ранить. Или, – он усмехнулся, и это было страшнее любой угрозы, – возможно, им просто не понравилось, как вы помешали Грейсону с теми землями. Потому что Грейсон, как выяснилось, связан с ними. Вы стали угрозой их спокойному, грязному процветанию. И с угрозами они разговаривают одним языком.

Он облокотился на парапет, снова глядя в ночь, но теперь это был взгляд полководца, осматривающего поле грядущей битвы.

– Вот почему вам чуть не сломали шею в овраге. И вот почему я не позволю этому повториться. Вы оказались на линии огня моей войны, Эвелина. Не по своей воле. И теперь у вас есть выбор: либо быть пешкой, которой двигают другие, либо… – он обернулся, и в его глазах промелькнуло что-то сложное, – либо узнать правила игры. Чтобы хотя бы понимать, откуда ждать удара.