Текст книги "Контракт для герцогини (СИ)"
Автор книги: Ада Нэрис
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 25 страниц)
– Помнишь, как он, – начала Эвелина, заливаясь новым смехом.
– Да! – перебил Доминик, уже зная, о чём она. – Когда он полез за носовым платком и выронил футляр! Звук, с которым та «гравюра Дюрера» шлёпнулась на паркет! Я думал, я не выдержу.
Они смотрели друг на друга, и в их взглядах не было уже ни тени прежней настороженности, ни холодности, ни дистанции. Было лишь взаимное, безудержное восхищение, признание силы и ума друг друга, и что-то ещё – что-то дикое, радостное и очень, очень опасное, что рвалось на свободу после долгих недель сдержанности и контроля.
Он отставил пустой бокал, сделал шаг вперёд. Она, всё ещё сидя в кресле, подняла на него взгляд. Смех постепенно стих, но эйфория никуда не делась. Она превратилась в нечто более плотное, более жаркое. Воздух в кабинете, ещё минуту назад звонкий от смеха, вдруг стал густым и тяжёлым, как перед грозой. Они смотрели друг на друга, и все барьеры – герцог и его жена по контракту, командир и его агент, два одиноких сердца за ледяными стенами – рухнули, рассыпались в прах под натиском этой невероятной, завораживающей близости. Остались только он и она. Двое людей, которые только что свергли целый мир и теперь стояли на его развалинах, одни, невероятно сильные и невероятно уязвимые друг перед другом.
Этот момент наступил не как резкий обрыв, а как естественное, неумолимое затихание. Их смех, ещё секунду назад звонкий и беззаботный, растаял в воздухе, словно его поглотила внезапно наступившая глубокая, звенящая тишина. Она пришла не извне – она вырвалась изнутри, из самой сердцевины того осознания, что медленно, но верно начало овладевать ими обоими.
Эвелина всё ещё сидела в кресле, но её поза из расслабленной и раскованной вдруг стала неестественной, застывшей. Она чувствовала, как каждый мускул её тела напрягся, будто готовясь к прыжку или к обороне. Её пальцы, только что живо жестикулировавшие, теперь вцепились в бархатную обивку подлокотников, и она чувствовала каждый ворсинок, каждый стежок. Её дыхание, учащённое от смеха, ещё не успокоилось, и оно звучало теперь неприлично громко в этой внезапной немоте, прерывисто и неглубоко, застревая где-то в горле.
Доминик стоял перед камином. Он перестал улыбаться. Его лицо, ещё мгновение назад озарённое той редкой, открытой улыбкой, постепенно застывало, но не в привычную ледяную маску. Нет. Оно было лишено всякого выражения, стало гладким и непроницаемым, как поверхность тёмного озера в безветренную ночь. Только его глаза – его глаза были живыми. В них больше не было торжествующего огня. В них разгоралось что-то иное, более глубокое, более тёмное и невероятно интенсивное. Они были прикованы к ней с такой силой, что ей казалось, будто его взгляд – это физическое прикосновение, жгучее и неотвратимое.
Он был так близко. Всего в трёх, от силы в четырёх шагах. Достаточно близко, чтобы она могла разглядеть мельчайшие детали: тень, которую отбрасывали его длинные ресницы на скулы, едва заметную нервную пульсацию у виска, твёрдую линию сжатых губ. Достаточно близко, чтобы чувствовать исходящее от него тепло, смешанное с запахом ночного воздуха, дорогого мыла, древесины камина и чего-то сугубо мужского, что было его и только его. Этот запах обволакивал её, проникал внутрь, вытесняя всё остальное.
Воздух в кабинете перестал быть просто воздухом. Он стал густым, вязким, наэлектризованным, будто наполненным мельчайшими искрами, готовыми вспыхнуть от малейшей искры. Дышать им было тяжело, каждый вдох требовал усилия, каждый выдох отдавался глухим стуком в ушах. Тишина между ними не была пустой. Она была наполнена гулким биением двух сердец, яростно колотившихся в унисон, словно барабаны, отбивающие ритм надвигающейся бури. Она была наполнена памятью о тысяче мелочей: о случайных прикосновениях пальцев при передаче документов, о взглядах, быстрых и оценивающих, о его руке на её спине, когда он вёл её через бальную залу, о том, как их плечи почти соприкасались за рабочим столом во время долгих ночных совещаний.
Исчезли слова. Все слова, которые они так искусно использовали – для споров, для обсуждений, для шуток, для построения сложных интеллектуальных конструкций, – вдруг оказались бесполезным, бледным шумом. Они утратили смысл. Они стёрлись, растворились в этом наэлектризованном пространстве между ними. Язык, на котором они так прекрасно научились понимать друг друга в деле, теперь предал их. Осталось только то, что было глубже любых слов. Остались взгляды.
Её взгляд, широко открытый, почти испуганный, но в глубине – с вызовом и жгучим любопытством, впивался в него. Она видела в нём теперь не герцога, не командира, не партнёра по опасной игре. Она видела мужчину. Сильного, опасного, раненого, невероятно одинокого и такого же захваченного этим мгновением, как и она.
Его взгляд был тяжёлым, всепоглощающим. Он скользил по её лицу, как бы заново открывая его: останавливался на её слегка приоткрытых губах, на румянце, всё ещё лежащем на щеках, на блестящих от возбуждения глазах, на беспорядочной пряди волос, выбившейся из сложной причёски и падавшей на шею. Он изучал её не как объект, а как территорию, которую нужно завоевать, или как тайну, которую, наконец, решил разгадать. В его взгляде не было вопроса. Было утверждение. Признание. И голод. Такой же дикий и неконтролируемый, как тот, что медленно разливался по её собственным жилам, сжимая низ живота тёплой, тяжёлой волной.
Они замерли в этом немом поединке, в этой тишине, которая кричала громче любых признаний. Все выстроенные за месяцы стены – стена его ледяного безразличия, стена её гордой самостоятельности, стена сухого делового контракта – дали трещину, зашатались и рухнули, рассыпаясь в пыль под тяжестью этого простого, неопровержимого факта: они были мужчиной и женщиной. И между ними было только это несколько футов пространства, наполненное гулом невысказанного влечения, уважения, ярости, боли и того невероятного единства, что родилось сегодня в пламени общего триумфа.
Никто из них не сделал движения. Они просто смотрели. И в этом молчаливом диалоге взглядов звучало всё: память о пережитой вместе опасности, благодарность за доверие, признание равной силы, страх перед тем, что может произойти, если сделать шаг… и нестерпимое, всепоглощающее желание этот шаг сделать. Мир за пределами кабинета, со своими врагами, интригами и войнами, перестал существовать. Остались только они двое, и эта невыносимая, сладкая, пугающая близость, которая требовала разрешения. И единственным ключом к этому разрешению были они сами.
Но потом сделал он сделал шаг в её сторону. Не волевым решением, не как тактический манёвр. Его тело, казалось, двинулось само, повинуясь импульсу сильнее разума, сильнее всех законов и договорённостей, которые они сами для себя установили. Это был один короткий, решительный шаг, который сократил и без того ничтожное расстояние между ними до нуля.
Он не протянул руки, не попытался прикоснуться. Он просто оказался рядом, так близко, что складки его жилета почти касались её коленей, а тепло его тела обрушилось на неё сплошной, невыносимой волной. Эвелина вскинула голову, чтобы встретить его взгляд, который теперь был прямо над ней, и её дыхание окончательно перехватило. В его глазах бушевала настоящая буря – не ледяная, а огненная, сметающая все преграды на своём пути.
Она не отпрянула. Не отвернулась. Её собственное тело, казалось, тянулось к нему навстречу, предательски и неудержимо. Её пальцы разжали свою хватку на бархате, и её рука, будто отделённая от воли, медленно поднялась, зависла в воздухе между ними – неловкий, немой жест, полный вопроса и предоставления выбора.
И тогда он накрыл её ладонь своей. Не взял за руку. Накрыл. Его пальцы были длинными, сильными и на удивление горячими. Они сомкнулись вокруг её кисти с такой плотностью, с такой абсолютной уверенностью, что у неё вырвался тихий, прерывистый звук – не протест, а скорее признание силы этого прикосновения. От точки соприкосновения по её руке, а затем по всему телу, пробежал разряд, чистый и обжигающий, как молния в ночном небе.
Это прикосновение стало детонатором. Той самой искрой, от которой вспыхнуло всё, что копилось неделями – сдержанные взгляды в полумраке кареты, случайные касания плечом за рабочим столом, моменты молчаливого понимания, когда слова были не нужны, ярость и страх за её жизнь, глухое бешенство ревности, когда к ней прикасался кто-то другой, восхищение её умом, её силой, её неугасимым духом, который так походил на его собственный, но был окрашен в другие, светлые тона. Всё это – горечь потерь, сладость совместных побед, боль одиночества и радость найденного союзника – всё смешалось в один клубок невыносимого, кипящего напряжения.
Он потянул её за руку, подняв из кресла. Не грубо, но с такой неотвратимой силой, что сопротивляться было немыслимо. Она встала, и теперь они оказались лицом к лицу, грудь к груди, разделённые лишь тонкой тканью их одежды. Она чувствовала каждый его вздох, каждый удар его сердца, отдававшийся в её собственную грудь.
Их взгляды скрестились в последний раз – в нём уже не было вопроса, только приказ и мольба одновременно. В её – не было страха, только вызов и безоговорочное согласие.
Он не наклонился медленно. Он обрушился на неё. Его губы нашли её губы не в нежном поиске, а в яростном, безоговорочном захвате. Это был не поцелуй. Это было столкновение.
Это было освобождение. Освобождение от всех масок, всех ролей, всех условностей. Освобождение той страсти, что тлела под грудой льда и деловых бумаг. Освобождение голоса, который кричал внутри них о том, что они – не просто союзники по договору, а две половинки одного целого, нашедшие друг друга в кромешной тьме.
И это был захват. Он захватывал её, её дыхание, её разум, её самое существо с жадностью человека, который слишком долго был лишён воды в пустыне. Его губы были твёрдыми, требовательными, безжалостными в своём желании. Его руки, отпустив её ладонь, впились в её талию, прижимая её к себе так сильно, что ей показалось, будто их тела могут слиться воедино, растворив границы плоти и кости.
Она не сопротивлялась. Она ответила. Её губы открылись под натиском его, и её поцелуй был таким же яростным, таким же голодным. Её руки взметнулись, вцепившись в складки его рубашки на спине, сминая дорогую ткань, пытаясь притянуть его ещё ближе, если это вообще было возможно. Она отвечала ему укусом за укус, вздохом за вздохом, всей яростью, что копилась в ней с момента, когда Арабелла Стоун разрушила её жизнь, всей болью от несправедливости, которую она видела в деревне, всей силой, которую она в себе открыла, сражаясь бок о бок с ним.
В этом поцелуе не было нежности. Была страсть, высекающая искры. Была благодарность за то, что он видел в ней не слабость, а силу. Было уважение к его боли и к его борьбе. Было влечение, острое, как лезвие, пронзающее насквозь. Была ярость на весь мир, который заставил их встретиться вот так, через боль и обман. И была радость – дикая, необузданная радость от того, что они нашли это. Нашли друг в друге.
Он оторвался на секунду, только чтобы перевести дыхание, его лоб упёрся в её лоб, глаза, потемневшие от страсти, смотрели в её глаза, такие же тёмные и полные огня.
– Эвелина… – прошептал он, и её имя на его губах звучало как клятва и как проклятье одновременно.
Она не дала ему договорить. Она сама потянулась к нему, замкнув его губы своими в новом поцелуе, более глубоком, более отчаянном. Они больше не думали. Они чувствовали. Чувствовали падение всех стен, крушение всех планов, рождение чего-то нового, страшного и прекрасного, что уже нельзя было остановить. Этот поцелуй был их новой реальностью. И в ней не было места ни контракту, ни войне, ни прошлому. Было только здесь и сейчас. И они – сплетённые воедино в этом яростном, освобождающем танце.
Они разъединились не потому, что хотели этого. Их тела, их губы, казалось, сплавились воедино, и любое движение на разрыв было мучительным, противоестественным актом насилия. Это был голод, требующий воздуха, физическая невозможность дышать, когда дыхание друг друга стало единственным источником жизни. Они оторвались друг от друга внезапно, с тихим, влажным звуком, и остались стоять в сцеплении, лоб к лбу, нос к носу, их прерывистые, горячие выдохи смешиваясь в едином, неровном ритме.
Мир не вернулся на своё место. Он перевернулся, раскололся и собрался заново, но в совершенно иной конфигурации. Всё, что было до этого мгновения – холодные переговоры в кабинете, деловые разборы операций, осторожное партнёрство, даже яростный поцелуй – казалось теперь блёклой, неясной прелюдией. Реальность была здесь и сейчас. В губах, распухших от поцелуя. В разгорячённой коже, пылавшей под прикосновением его пальцев, впившихся в её бока. В её руках, всё ещё сведённых судорогой на его спине, не желающих отпускать. В его глазах, которые были так близко, что она видела в них не бездонную синеву, а бури, вспышки молний и тёмные бездны, в которых теперь отражалась она – растрёпанная, беззащитная и сильная, как никогда.
Никто не произнёс ни слова. Слова были бы кощунством. Они были бы жалкой, беспомощной попыткой наклеить ярлык на то, что только что произошло – на этот взрыв, это слияние, это признание, которое было глубже любых признаний. Не было ни оправданий («этого не должно было случиться»), ни объяснений («это из-за адреналина, из-за победы»). Было лишь безмолвное, всепоглощающее понимание, пронзившее их обоих, как раскалённый клинок: точка невозврата пройдена. Стена, которую они так старательно возводили кирпичик за кирпичиком – из контракта, из деловых отношений, из взаимной выгоды и холодного уважения – лежала в руинах. И они стояли среди этих руин, нагой душой и телом друг перед другом.
Доминик был первым, кто пошевелился. Он не отпустил её. Одной рукой он всё так же держал её за талию, будто боясь, что она испарится, растворится, окажется миражом. Другой рукой он медленно, почти ритуально, провёл тыльной стороной ладони по её щеке, смахивая слезу, которую она даже не почувствовала, как пролила. Его прикосновение было теперь иным – не захватывающим, а… утверждающим. Признающим её реальность. Признающим то, что произошло, как свершившийся факт.
Затем, всё так же молча, его рука соскользнула с её щеки и нашла её руку. Он не взял её под локоть, не повёл с галантностью. Он просто переплел свои пальцы с её пальцами, сомкнул их в тугой, нерушимый замок. И потянул.
Она пошла за ним без малейшего сопротивления, без мысли. Её ноги двигались сами, повинуясь его притяжению, более мощному, чем закон гравитации. Он вёл её не к двери в коридор. Он повёл её через полумрак кабинета, мимо стола, заваленного бумагами их побед, мимо потухающего камина, к той самой стене, где стоял книжный шкаф.
Он остановился перед потайной дверью, всё ещё держа её руку в своей. Его взгляд на мгновение встретился с её – твёрдый, непоколебимый, полный той же яростной решимости, с какой он вёл свои войны. Затем он отпустил её руку, но только для того, чтобы поднять обе ладони к скрытому механизму.
Он нажал. Дверь бесшумно отъехала, открыв чёрный провал в стене, ведущий в его мир. Но на этот раз он не ждал, не приглашал, не наблюдал. Он шагнул внутрь проёма, повернулся к ней и протянул руку.
И тогда он сделал то, что стало самым красноречивым жестом за всю их историю. Его взгляд упал на внутреннюю сторону двери, на её, эвелинину, сторону. Там, в резной деревянной панели, был маленький, изящный металлический засов, который она могла задвинуть, чтобы запереть дверь с своей стороны. Ключ, который он дал ей, открывал этот засов. Но сейчас Доминик не стал искать ключ. Его пальцы с силой впились в тонкую металлическую скобу засова. Мышцы на его предплечье напряглись, сухожилия выступили. Раздался короткий, сухой звук – не громкий, но в тишине он прозвучал как выстрел. Засов, этот последний символ её личного, неприкосновенного пространства, её права на уединение и защиту от него, был вырван с корнем. Искривлённый кусок металла остался в его пальцах. Он посмотрел на него секунду, затем отшвырнул в сторону, в темноту его кабинета. Звон упавшего металла был похож на падение последней цепи.
Дверь теперь нельзя было запереть. Ни с её стороны, ни, вероятно, с его. Она оставалась навеки открытой. Проём больше не был границей, лазейкой, страховкой. Он стал аркой. Мостом. Вратами в их общее пространство, где больше не было «его» и «её». Было только «их».
Он снова протянул ей руку через порог. Его лицо в тени проёма было серьёзным, почти суровым, но в глазах плясали отблески того огня, что они только что вместе разожгли.
Эвелина посмотрела на его руку, на зияющий за его спиной тёмный проход, на вырванный засов, лежащий на полу. Она сделала шаг. Не через порог. К нему. Она положила свою руку в его протянутую ладонь, и на этот раз их пальцы сомкнулись не в яростной борьбе, а в твёрдом, неразрывном соглашении.
Он потянул её за собой в темноту. Она переступила порог. Они оказались в коротком, узком переходе, а затем – он повёл её не налево, в её покои, а направо, в свои.
Комната, в которую они вошли, была такой же, как и он: просторная, строгая, лишённая вычурности, с массивной кроватью, большим окном и тем же запахом – кожи, дерева и чего-то неуловимого, что было его сутью. Лунный свет серебрил края мебели.
Доминик остановился, повернулся к ней. Он больше не вёл её. Они стояли лицом к лицу в центре его спальни, и дверь в потайной проход оставалась широко распахнутой за его спиной. Через неё виднелся слабый свет её кабинета, полоска ковра, угол её кресла. Ничто не отделяло одно пространство от другого. Они слились в одно.
Он больше ничего не говорил. Не было нужды. Его действия сказали всё. Сорвав засов, он уничтожил последнюю преграду. Не только физическую. Он открыл себя. Свою территорию. Свою уязвимость. Он отдал ей доступ ко всему, что у него было, без возможности отступить, запереться, защититься. Это был акт абсолютного, безумного доверия и акт абсолютного, необратимого владения.
Эвелина посмотрела на распахнутую дверь, затем на него. В её груди не было страха. Была лишь тихая, всепоглощающая уверенность и чувство… прибытия. Она наконец-то дошла до места, куда вела её вся эта извилистая, опасная дорога – через скандал, фиктивный брак, ненависть, уважение, партнёрство. Она пришла домой. К нему.
Она сделала последний шаг, закрывая и без того ничтожное расстояние между ними. Она подняла руки и положила ладони ему на грудь, чувствуя под тонкой тканью рубашки бешеный стук его сердца. Он накрыл её руки своими, прижал их к себе.
Их отношения вышли за рамки всего. Контракт был мёртв. Деловой союз превратился в нечто гораздо большее. Страсть была лишь языком, на котором заговорила их душа. То, что началось сейчас, в этой комнате с распахнутой настежь дверью, было неизбежным. Необратимым. Таким же неотвратимым, как восход солнца после самой тёмной ночи. Они стояли на пороге новой реальности. И переступали его вместе.
Глава 19
Сознание возвращалось к ней медленно, как сквозь толщу тёплой, вязкой воды. Сначала ощущения: тяжесть и тепло чужого тела вдоль всей её спины, твёрдая мышца мужского плеча под её щекой, ровный, глубокий ритм дыхания где-то у самого виска. Потом запахи: не её привычные духи, а смесь крахмала от белья, кожи, мыла и чего-то неуловимого, пряного и сухого – его запах. Он заполнил собой всё пространство, и это было уже не вторжением, а обладанием. И только потом – память.
Она не открыла глаза сразу. Прислушалась к тишине. Не было привычного скрипа половиц в коридоре, звяканья посуды из её будуара. Была иная тишина – плотная, интимная, общая. Тишина разделённого пространства. И она не была пустой. Она была наполнена звуком его дыхания, слабым шелестом одеяла, когда он, кажется, пошевелился во сне, далёким, приглушённым гулом просыпающегося города за стенами его спальни.
Эвелина осторожно приоткрыла веки. Первое, что она увидела, – полоску утреннего света, пробивающуюся сквозь щель в тяжёлых портьерах. Она падала на пол, на ковёр, на ножку кровати и… на его руку. Его рука лежала на подушке рядом с её головой, расслабленная, ладонью вверх. Длинные, сильные пальцы были слегка согнуты. Она смотрела на эту руку, на тонкие бледные шрамы на костяшках, на синие прожилки под кожей, и понимала, что никогда не видела его таким – разомкнутым, беззащитным, принадлежащим миру сна, а не войны.
Она медленно, чтобы не потревожить его, повернула голову.
Он спал на боку, лицом к ней. Лёгкие тени под сомкнутыми веками, резкая линия скулы, расслабленный, почти мягкий рот. Ни тени привычной напряжённости в уголках губ, ни холодной собранности во всём облике. Он просто спал. И на его лице, в этих утренних полутонах, лежала печать такой глубокой, накопленной годами усталости, что у неё в груди что-то ёкнуло, остро и жалостливо. Он выглядел не старым, а… изнурённым. Изнурённым бременем, которое он добровольно взвалил на себя и которое он теперь, кажется, на мгновение выпустил из своих железных объятий.
Она смотрела на эту тень старых забот, на ту едва уловимую складку между бровями, которая не разглаживалась даже во сне, и понимала, что видит его. Настоящего. Не герцога Блэквуда. Не «Лорда Без Сердца». Не даже Доминика – своего союзника и командира. А просто человека. Раненого, уставшего, одинокого, который позволил ей заглянуть за самую крепкую свою стену.
Он пошевелился, его дыхание изменило ритм. Длинные ресницы дрогнули, и он открыл глаза. Сразу. Без промежуточного состояния полудрёмы. Его взгляд был сначала пустым, несфокусированным, но уже через секунду в его глубине вспыхнула привычная молниеносная осознанность. Он увидел её, увидел, что она смотрит на него, и что-то – настороженность, может быть, или смущение – промелькнуло в его глазах. Но лишь на миг.
Они молча смотрели друг на друга в сером утреннем свете. Неловкость висела в воздухе, осязаемая, как туман. Что теперь? Какие слова? Как вести себя после того, как стёрты все границы, сорваны все засовы?
И тогда он сделал самое простое и самое неожиданное. Он не отвернулся. Не натянул на себя маску. Он просто медленно поднял ту самую руку, что лежала на подушке, и кончиками пальцев, с почти неуловимой, вопросительной нежностью, коснулся её щеки. Провёл по скуле к виску, задел прядь её растрёпанных волос.
Этот жест, немой и бесконечно осторожный, растворил неловкость лучше любых слов. Она прикрыла глаза, слегка прижавшись щекой к его ладони. Ничего не сказала. Слова были бы лишними.
Он первым нарушил молчание, и голос его был низким, хрипловатым от сна.
– Ты не сбежала, – произнёс он. Не как вопрос. Как констатацию чуда.
Она открыла глаза.
– А куда? – тихо спросила она, и в её голосе прозвучала лёгкая, почти что шутливая нота. – Дверь-то теперь не закроешь.
Уголок его рта дрогнул. Не улыбка ещё, но её предвестие.
– Это так, – согласился он. Потом откинул одеяло и сел на краю кровати, спиной к ней. Его спина была прямой, но не напряжённой, а плечи – чуть ссутуленными, как у человека, который только что снял неподъёмную ношу. – Голодна?
Так началось их утро. Их первое общее утро. Неловкость таяла с каждой минутой, уступая место чему-то гораздо более прочному – естественной, почти будничной близости. Он не позвонил в колокольчик. Они оделись – каждый сам, но в одном пространстве, не стесняясь, не прячась, – и он сам провёл её не в столовую, а в свой маленький, солнечный будуар, выходящий окнами в сад. Там уже был накрыт столик на двоих: кофе, свежие круассаны, фрукты, ветчина. Он сделал это заранее. Продумал.
Они завтракали почти молча, но молчание это было не тягостным, а насыщенным. Он налил ей кофе, она передала ему тарелку. Их пальцы касались. Взгляды встречались. Никаких слов о вчерашнем, о поцелуе, о том, что перевернуло их мир. Было «подай соль», «кофе крепкий», взгляд в окно на пролетающую птицу. И в этой простоте было больше доверия и признания, чем в любых страстных клятвах.
После завтрака он не ушёл в кабинет. Он взял газету, она – книгу, которую начала читать ещё в Олдридже. Они сидели в двух креслах у окна, и между ними стоял тот же маленький столик. Он читал, но она чувствовала, как его взгляд время от времени отрывается от газеты и останавливается на ней. Не оценивающий. Не стратегический. Просто… наблюдающий. Как будто он привыкал к новой реальности, в которой она была здесь. Всегда.
Потом он отложил газету.
– Сегодня вечером приём у леди Харкорт, – сказал он. Уже не приказом. Констатацией факта, которую нужно обсудить.
– Да, – кивнула она. – Она в дружеских отношениях с женой того самого судьи из комитета по займам.
– Именно. Нужно понять, насколько он в курсе дел своего покровителя. Ты готова?
– Всегда, – ответила она, и в её улыбке была не только готовность к игре, но и тихая радость от того, что они снова будут делать это вместе. Уже по-новому.
Он встал, подошёл к окну. Она видела его отражение в стекле – задумчивое, спокойное.
– После, – сказал он, не оборачиваясь, – если не будет слишком поздно, я хочу показать тебе кое-что. В библиотеке. Не по делу.
Она почувствовала, как что-то тёплое и светлое разливается у неё внутри.
– Я буду ждать, – просто сказала она.
Так родилась их новая, интимная рутина. Рождалась не в словах, а в молчаливых прикосновениях, в общих завтраках, в взглядах, полных не только расчёта, но и тепла. И Эвелина понимала, что видит сейчас не холодную легенду, а живого мужчину. Мужчину, на лице которого усталость от прошлых битв всё ещё лежала тенью, но в глазах которого, когда он смотрел на неё, уже начинал пробиваться первый, неуверенный луч чего-то, что очень походило на мир.
Их новая реальность не была высечена из мрамора громких признаний. Она строилась день за днём, из крошечных, почти невидимых со стороны кирпичиков. И самыми прочными из них были не слова, которые они теперь могли позволить себе друг другу в тишине спальни, а поступки. Поступки, которые Эвелина наблюдала, затаив дыхание, как будто перед ней медленно открывалась потаённая дверь в самую суть этого человека.
Первым таким кирпичиком стала история с кучером Джозефом, тем самым, что вёл злополучную карету в Лесном спуске. Эвелина услышала об этом случайно, от горничной, которая, убирая её комнату, всхлипывала в платок. Оказалось, у старого Джозефа, который отрёкся от своей вины, но всё равно был отстранён от должности после расследования, тяжело заболела внучка. Врачи требовали денег, которых у семьи не было.
Эвелина, движимая порывом, уже собиралась выделить сумму из своих личных, весьма скромных средств, когда в разговор вмешался Лоуренс, случайно проходивший мимо открытой двери.
– Не извольте беспокоиться, ваша светлость, – сказал он с той своей мягкой, непроницаемой вежливостью. – Этот вопрос уже улажен. Герцог распорядился.
– Распорядился? – переспросила Эвелина, удивлённая. – Но он же… он же отстранил Джозефа. Считал его небрежным или, того хуже, причастным.
Лоуренс почтительно склонил голову.
– Его светлость считает, что небрежность, если она и была, уже наказана потерей места. Но болезни внучки – это несчастье семьи. Он оплатил услуги лучшего доктора и обеспечил девочку лекарствами до полного выздоровления. Приказал сделать это анонимно, чтобы не унижать старика милостыней.
Эвелина осталась одна, и её охватило странное, щемящее чувство. Он, «Лорд Без Сердца», тайно спасал ребёнка слуги, которого сам же наказал. Не из сентиментальности, а из… справедливости. Жестокость? Нет. Суровость – да. Но за ней стояла не бесчувственность, а чёткое, почти рыцарское понимание меры: вина наказана, невинное страдание – облегчено. Он не кричал об этом с крыш. Он даже не упомянул. Он просто сделал. И этот безмолвный поступок сказал ей о нём больше, чем любая пламенная речь о благородстве.
Вторым откровением стали её собственные городские начинания. Осторожно, через подставных лиц, она организовала небольшую раздачу тёплой одежды и еды в беднейшем приходе. Делала она это тайно, боясь его гнева за излишнее внимание к её персоне. Но однажды вечером, когда она в сотый раз просчитывала скудный бюджет, чтобы выкроить ещё на дрова для одной многодетной семьи, он вошёл в её будуар с папкой в руках.
Он молча положил её перед ней. Внутри были не документы по делу, а отчёты управляющего о поставках угля, муки и шерсти. И в каждом отчёте была выделена отдельная, немалая сумма, аккуратно списанная на «хозяйственные нужды особняка». Рядом с каждой выделенной суммой его твёрдым почерком было выведено: «Утверждаю. Б.»
Она подняла на него глаза, не понимая.
– Это… – начала она.
– Это – твой неприкосновенный фонд, – прервал он её ровным голосом, глядя куда-то мимо её плеча. – Отчитывайся о расходах не передо мной, а перед Лоуренсом. Он поможет провести платежи так, чтобы они не привлекали внимания. Не выходи в тот квартал сама. Этим ты только навредишь и себе, и им. Пусть всё делает приходской священник, он честен. Я проверил.
И он развернулся, чтобы уйти. Ни слова одобрения. Ни намёка на то, что он считает её дело стоящим. Просто холодная, прагматичная организация процесса, устранение рисков. Но в этом жесте – в выделении её фонда из своих средств, в проверке священника, в заботе о её безопасности даже в деле благотворительности – была такая мощная, беззвучная поддержка, что у неё перехватило дыхание. Он не говорил, что это хорошо. Он просто сделал так, чтобы она могла это делать. Без страха и упрёков.
И наконец, был Грейсон. Управляющий, чья холодная эффективность всегда отдавала жестокостью, явился с докладом о повышении оброка с нескольких арендаторов в дальних поместьях. Он говорил гладко, цитируя цифры неурожая, растущие расходы, необходимость «подтянуть дисциплину». Доминик слушал его, сидя за своим столом в кабинете, а Эвелина, делая вид, что читает у камина, ловила каждое слово.
– Повысить оброк с ферм Талбота и Хиггинса? – переспросил Доминик тем ледяным тоном, от которого у любого кровь стыла в жилах. – На каких основаниях, кроме твоего желания выполнить плановые показатели любыми средствами?
– Их урожайность упала на треть, ваша светлость, – парировал Грейсон, но в его голосе уже прозвучала первая трещинка неуверенности.
– Урожайность упала из-за болезни овец, которую ты, как управляющий, не смог предотвратить, – отрезал Доминик, и каждое слово было как удар хлыста. – И из-за половодья, которое смыло часть их лугов. Ты предлагаешь наказать их за твои просчёты и за прихоть природы? Заставить голодать зимой, чтобы в твоих отчётах были красивые цифры?
