Текст книги "Контракт для герцогини (СИ)"
Автор книги: Ада Нэрис
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)
Он выбрал момент с изощрённой точностью. Не на светском рауте, где множество глаз и ушей, а во время небольшого, почти семейного музыкального вечера в салоне одной пожилой, глуховатой графини, славившейся своим изысканным, но апатичным отношением к гостям. Собрание было камерным, беседы – тихими. Эвелина, выполняя свою часть работы, вела беседу с женой одного из судейских чиновников, как вдруг к ней, словно из воздуха, материализовался Себастьян.
– Дорогая невестка, вы просто сияете сегодня, – начал он, его голос был томным, полным фальшивого восхищения. – Не иначе как лондонский воздух и общество моего брата идут вам на пользу. Хотя, признаться, я помню вас совсем другой в Олдридже – такой озабоченной судьбами своих деревенских жителей. Вы не находите, что городская жизнь… меняет приоритеты? Стирает остроту былых впечатлений?
Это был первый, пробный камешек. Намёк на то, что она забывает о своих «корнях» и благотворительных увлечениях, погрузившись в светскую жизнь. Эвелина парировала с лёгкой улыбкой, но насторожилась.
Себастьян, видя, что первая атака отбита, перешёл к более тонкой игре. Он не отошёл, а, напротив, пристроился рядом, словно заботливый родственник, и начал вести светскую беседу, плавно подводя её к теме семейных реликвий и портретов.
– …а в галерее Олдриджа, помнится, висит чудесный портрет нашей бабушки, – сказал он задумчиво. – Рядом с портретом юного Доминика. Таким… одухотворённым. До всего этого, – он сделал небрежный жест рукой, будто охватывая весь их нынешний мир интриг и холодности. – Иногда я ловлю себя на мысли, глядя на него сейчас, что тот мальчик, мечтавший переводить греческих философов, навсегда исчез. Его похоронили в одночасье. Вместе с Изабеллой. Он, знаете ли, винил себя тогда не только за то, что не защитил её. Но и за то, что не смог защитить их общую мечту о другой жизни. Не о войне, а о чём-то простом и светлом.
Он произнёс это с такой искренней, проникновенной грустью, что на секунду Эвелина поверила в его участие. Он касался самого больного, самого запретного – того юного, несломленного Доминика, чей образ она сама смутно угадывала за шрамами. И делал это мастерски, вплетая в разговор мимоходом, как бы невзначай.
– Ох, он, кажется, и вам не показывает семейную галерею в Олдридже? – спросил Себастьян с лёгким, сочувствующим удивлением. – Жаль. Там хранится история. В том числе и её… последний прижизненный портрет. Он никогда не говорил вам, почему после её смерти заказал другой, более парадный? Потому что на том, оригинальном, она улыбается. А он не может видеть её улыбку. Для него это – упрёк.
Это был удар ниже пояса. Себастьян использовал то, что знал лучше всех: боль брата, его незаживающие раны. Он не лгал. Он просто подавал правду с таким соусом, чтобы она жгла и ранила того, кто её услышит. Он хотел посеять в Эвелине сомнение: почему Доминик скрывает от неё эти детали прошлого? Что ещё он скрывает? Не является ли их нынешняя близость такой же иллюзией, за которой он прячет свои настоящие, мрачные тайны?
Но Себастьян не ограничился прошлым. Его следующее нападение было нацелено на её настоящее. Через пару дней в свете, словно из ниоткуда, поползли слухи. Не грубые, не обвиняющие её в распутстве, а куда более ядовитые. Шёпотом передавали, что леди Блэквуд, при всей своей внешней благопристойности, проявляет «странную, почти неженскую» осведомлённость в финансовых делах герцога. Что она часто задерживается в его кабинете допоздна. Что некоторые контракты, выгодные дому Блэквуд, совпадают по времени с её сближением с жёнами определённых чиновников. Намёк был кристально ясен: она не просто жена. Она – инструмент. Агент в юбке, использующий свои женские чары и светский доступ для обогащения мужа. Это било по её репутации, по её гордости, по тому самому ощущению равного партнёрства, которое они с Домиником так выстрадали.
Слухи дошли до Эвелины быстро. Она услышала их обрывки во время визита к модистке, увидела намёк в слишком сладкой улыбке одной знакомой дамы. И почувствовала себя грязной. Не потому что верила в эту ложь, а потому что понимала: это работа Себастьяна. Он пытался опорочить то, что было для неё самым дорогим – её вклад в их общее дело, превратив его в сплетню, в предмет пошлых пересудов.
Вечером, вернувшись домой, она была молчалива. Доминик, сразу уловив её настроение, отложил бумаги.
– Что случилось?
Она рассказала. О разговоре с Себастьяном, о его ядовитых намёках на прошлое, о поползших слухах. Говорила сдержанно, но он видел, как горят её щёки от обиды, как сжаты её кулаки.
– Он хочет нас рассорить, – закончила она. – Он играет на самом больном. На твоей памяти об Изабелле. И на моём… моём месте рядом с тобой. Он хочет, чтобы я усомнилась в тебе, а ты – во мне.
Доминик слушал, не перебивая. Его лицо было непроницаемым, но в глазах, когда она заговорила о слухах, вспыхнул знакомый холодный огонь. Когда она закончила, он встал и подошёл к камину, долго смотрел на пламя.
– Себастьян, – произнёс он наконец, и в этом одном слове звучало столько усталого презрения и горького знания, что Эвелине стало почти жаль его – этого вечного смутьяна, которого съедала зависть. – Он всегда был мастером отравленных иголок. Он не может напасть в лоб, поэтому бьёт из-за угла, в самое уязвимое место.
Он повернулся к ней.
– Портрет, о котором он говорил… он висит в закрытом крыле. Не потому что я скрываю его от тебя. Я скрываю его от себя. Себастьян прав в одном – я не могу на него смотреть. Но он лжёт, утверждая, будто я храню от тебя какие-то тайны о том времени. Ты знаешь всё, что нужно знать. Всё, что имеет значение для нашей войны и для… нас. Остальное – это моя боль. И я имею право не выставлять её напоказ, даже перед тобой.
Он подошёл к ней, взял её за руки. Его взгляд был твёрдым и прямым.
– А что до этих слухов… – его губы искривились в безрадостной усмешке, – это примитивно. Он хочет задеть твою гордость. Унизить тебя в твоих собственных глазах. Потому что видит, как ты сильна. И боится этой силы. Нашей силы вместе.
Он притянул её к себе, обнял, и в его объятиях не было страсти, а была та самая стальная, непоколебимая поддержка.
– Не позволяй ему этого. Не позволяй его яду проникнуть в тебя. Мы знаем правду. А свет… свет всегда найдёт, о чём пошептаться. Когда мы закончим наше дело, эти сплетни рассыплются в прах вместе с репутацией тех, кто их распускал.
Эвелина прижалась к нему, чувствуя, как обида и горечь отступают, сменяясь твёрдой решимостью. Атака Себастьяна провалилась. Она не посеяла сомнений, а, наоборот, закалила их связь. Они увидели коварство врага, действующего изнутри семьи, и теперь были готовы к этому. Тень брата снова отбросилась на их путь, но на этот раз они стояли плечом к плечу, и тень эта была им не страшна. Она лишь оттеняла свет их союза, делая его ещё более очевидным и прочным.
Глава 21
Их ждало событие сезона – торжественный вечер в Королевской опере в честь открытия новой постановки. Это был не просто светский раут; это был спектакль власти, где каждый присутствующий был одновременно зрителем и актёром на сцене, освещённой тысячами свечей и оценивающими взглядами. Для Доминика и Эвелины это была очередная миссия. Они знали, что здесь будут все: и марионетки вроде Кэлторпа, и те, кто дергал за ниточки. Была вероятность, что в ложе появится и сам кукловод.
Она была одета в тёмно-синее бархатное платье, скромное по крою, но такого глубинного, ночного оттенка, что оно казалось вырезанным из самого неба. Единственным украшением были серьги с сапфирами – его подарок, холодные и ясные, как его взгляд в моменты высшей концентрации. Доминик, в безупречном чёрном фраке, с орденской лентой через плечо, был воплощением аристократической неприступности. Его рука под её локтем была не просто формальностью – это был твёрдый, ориентирующий контакт, их привычный канал связи в бушующем море лиц.
Они занимали свою ложу, когда в зале началось едва уловимое движение, шепоток, прокатившийся по партеру, как лёгкий ветерок перед грозой. В центральную ложу, прямо напротив сцены, вошла группа людей. И среди них был он.
Граф Малькольм Рейс. Не Кэлторп с его расплывшейся жадностью. Не сухой, как мумия, лорд Харгрейв. Это был мужчина лет пятидесяти, но сохранивший военную выправку и опасную, хищную грацию. Его волосы, с проседью у висков, были идеально уложены, лицо – скульптурным и холодным, с пронзительными, бледно-серыми глазами, которые, казалось, видели насквозь. Он был облачён не в пышные одежды, а в строгий, идеально сидящий мундир полковника гвардии (почётная синекура), и на его груди сверкали звёзды орденов, которые говорили не о тщеславии, а о реальной, десятилетиями ковавшейся власти. Он был тем, кого за глаза называли «серым кардиналом» или «железным графом». Человеком, чьё слово в Тайном совете весило больше, чем тирады дюжины парламентариев.
Доминик, сидевший рядом с Эвелиной, не шелохнулся. Но она почувствовала, как его рука, лежавшая на бархате подлокотника, на долю секунды сжалась в кулак, прежде чем снова обрести расслабленность. Он не повернул головы, но всё его внимание, вся энергия, которую она в нём знала, мгновенно сфокусировалась на той ложе.
– Рейс, – произнёс он тихо, так тихо, что только она могла услышать. Это было не представление. Это было опознание цели.
Первый акт прошёл в напряжённом наблюдении. Эвелина под видом восхищения сценой изучала графа. Он редко смотрел на сцену. Его взгляд, холодный и методичный, скользил по залу, останавливаясь на важных персонах, отмечая союзы и размолвки. И несколько раз этот взгляд, острый как шило, задерживался на их ложе. На Доминике. И на ней. В его взгляде не было любопытства. Был анализ. Оценка угрозы.
В антракте, когда все хлынули в фойе, неизбежное произошло. Толпа, словно подчиняясь невидимому течению, раздвинулась, и они оказались лицом к лицу. Вернее, Доминик и Эвелина оказались на пути графа Рейса, который шел в сопровождении маленькой свиты, состоящей из подобострастных Кэлторпа и ещё нескольких знакомых по досье лиц.
– Герцог Блэквуд, – произнёс граф. Его голос был удивительно мягким, бархатистым, но в этой мягкости чувствовалась стальная пружина. – Как давно мы не пересекались. Вы, кажется, избегаете заседаний Совета.
– Граф Рейс, – кивнул Доминик с безупречной, ледяной вежливостью. – Мои интересы лежат в сфере управления собственностью. Политический театр оставляю более амбициозным персонам.
Лёгкая, почти невидимая улыбка тронула губы Рейса.
– Скромность? От вас, герцог, я такого не ожидал. Ваши… финансовые операции говорят о весьма деятельной натуре. – Он сделал микроскопическую паузу, давая ядовитому намёку повиснуть в воздухе. Затем его бледно-серые глаза медленно, с невероятным, унизительным любопытством перешли на Эвелину. – И, конечно же, нельзя не заметить, как преобразилось ваше окружение. Леди Блэквуд, – он склонил голову, и этот поклон был настолько безупречным и настолько лишённым искреннего уважения, что по спине Эвелины пробежали мурашки. – Восхитительны. Я слышал, вы вносите столько… свежести в наше устоявшееся общество.
– Вы слишком добры, граф, – ответила Эвелина, заставив свои губы растянуться в светскую, беззубую улыбку. Она опустила ресницы, изображая смущение, но её ум работал с бешеной скоростью. Его взгляд был не мужским восхищением. Он был взглядом таксидермиста, оценивающего редкий экземпляр перед тем, как застрелить и поместить под стекло.
– О, доброта – роскошь, которую я редко могу себе позволить, – парировал Рейс, и в его голосе зазвучала лёгкая, игривая опасность. – В нашем мире ценится скорее… проницательность. Умение видеть суть вещей под красивой оболочкой. – Его взгляд скользнул с её лица на руку Доминика, всё ещё лежавшую у неё под локтем, и обратно. – Ваш брак, например, многие сочли стремительным. Но я вижу в нём черты тонкого расчёта. Или глубокого чувства? Как сложно бывает отличить одно от другого.
Это была прямая атака. Намёк на их фиктивный контракт, завуалированный под светский комплимент. Доминик не дрогнул.
– Чувства, как и расчёт, граф, – дело личное, – произнёс он ровным, режущим стекло тоном. – И я не привык выставлять их на всеобщее обозрение. В отличие от некоторых политических афер.
Воздух между двумя мужчинами стал ледяным и густым. Кэлторп, стоявший за спиной Рейса, побледнел. Граф же лишь приподнял бровь, словно заинтересовавшись редкой бабочкой, которая осмелилась укупить булавку.
– Остро, герцог. Очень остро. Я ценю ясность позиции. Она позволяет понять, с кем имеешь дело. – Он снова обратился к Эвелине, и его изучение стало ещё более пристальным. – Надеюсь, лондонский климат не слишком суров для вас, леди Блэквуд? Говорят, он может быть… нездоровым для неподготовленных. Особенно для тех, кто слишком глубоко погружается в чужие дела.
Угроза витала в воздухе, прозрачная и смертоносная. Он не просто знал об их расследовании. Он предупреждал. И указывал на неё как на слабое звено.
– Я нахожу климат… стимулирующим, милорд, – ответила Эвелина, поднимая на него ясный, спокойный взгляд. Она позволила себе не опустить глаза. – Он помогает отличить крепкие растения от сорняков.
На лице графа, наконец, промелькнуло что-то похожее на искреннюю эмоцию – мимолётное удивление, смешанное с холодным любопытством. Он явно не ожидал такой твёрдости.
– Превосходно сказано, – прошипел он с одобрением, в котором не было ни капли тепла. – Тогда желаю вам… крепких корней. Чтобы не вырвало первым же штормом. Наслаждайтесь спектаклем.
Он кивнул, столь же безупречно холодно, и двинулся дальше, его свита поплыла за ним, как хвост кометы. Встреча длилась меньше трёх минут, но она изменила всё. Враг вышел из тени. Он был не тщедушным интриганом, а хищником высшей лиги. И его бледно-серые глаза, полные расчётливого интереса, ещё долго будут стоять перед Эвелиной, даже когда опустится занавес и погаснут огни оперы. Они теперь знали его в лицо. И он – их. Игра в прятки была окончена. Начиналась открытая война, где ставкой была уже не только месть, но и их будущее.
Тишина, наступившая после встречи в опере, была обманчивой. Она не была затишьем. Это была тишина змеи, затаившейся в траве перед броском, тишина паука, ткущего свою паутину. И граф Малькольм Рейс оказался мастером обеих этих ролей.
Первые признаки проявились не сразу, но с пугающей методичностью. На третий день после вечера в опере к Доминику явился его давний адвокат, мистер Торн, с озабоченным видом. Дело, которое должно было пройти через суд по опеке как простая формальность – передача небольшого наследства подконтрольному им благотворительному фонду, – внезапно было «задержано для дополнительных проверок». Судья, обычно благосклонный, сослался на «новые указания сверху». Никаких официальных обвинений, просто бумажная волокита, но волокита, исходящая из судебной палаты, где влияние графа Рейса было непререкаемым.
Затем пришло письмо от одного из управляющих северными рудниками. Лицензия на расширение одной из шахт, которая была практически в кармане, внезапно была оспорена «конкурентом» – мелкой, но на удивление наглой компанией, о которой никто раньше не слышал. В документах всплыли ничтожные, надуманные нарушения по технике безопасности, и рассмотрение было отложено на неопределённый срок. Убытки были пока невелики, но сигнал был ясен: ваш бизнес больше не находится под неприкосновенной защитой. Я могу дотянуться до чего угодно.
Лоуренс, чья сеть информаторов была почти столь же обширна, как и у его хозяина, принёс ещё более тревожные новости. Нескольких их мелких, но ключевых союзников – того самого судью, чья жена болтала с Эвелиной, поставщика канцелярских товаров для министерства, который поставлял им копии документов, – начали «прощупывать». К судье явились с ревизией его личных финансов, поставщику внезапно отказали в продлении контракта под надуманным предлогом. Это были не сокрушительные удары. Это были щипки. Намёки: Я знаю, кто ваши люди. И я могу сделать им больно. Просто чтобы вы знали, что это в моей власти.
Но самой неприятной оказалась новая слежка. Она отличалась от неуклюжих попыток Кэлторпа. Людей графа было не опознать. Это не были грубые субъекты в плохо сидящих костюмах. Это был уличный торговец, который слишком долго задерживался у ворот особняка. Это была новая горничная, нанятая в соседний дом и проявляющая странный интерес к тому, кто входит и выходит у Блэквудов. Это был клерк в конторе их банкира, слишком часто поглядывавший в окно, когда их карета подъезжала. Доминик, с его обострённым чутьём на опасность, замечал их первым. Он молча указывал на них Эвелине едва заметным движением глаза: Вон тот. И вон та женщина с зелёной шалью. Видишь?
Они чувствовали себя как в аквариуме, за стеклом которого медленно плавают тени хищных рыб. Давление было неявным, но постоянным. Оно лишало покоя, заставляло вздрагивать от каждого неожиданного звонка, фильтровать каждое слово даже в, казалось бы, безопасных стенах дома.
А параллельно с этим начала раскручиваться и другая, более тонкая машина. Граф Рейс обратил своё пристальное внимание на Эвелину. Если к Доминику он применял тактику мелких деловых уколов, то здесь работа велась в тиши архивов и в шепоте светских гостиных.
Сначала Эвелина получила письмо от дальней, почти забытой родственницы из провинции, которую она не видела лет десять. Письмо было слащавым и полным «беспокойства»: родственница слышала «тревожные слухи» о её жизни в Лондоне, о её «слишком активном» участии в делах герцога, и предлагала «спасительный визит» в деревню, чтобы «отдохнуть от дурного влияния». Это было слишком нарочито, чтобы быть искренним. Кто-то навел эту даму на мысль, что Эвелина в беде, и подсказал, как «помочь».
Затем, во время визита в библиотеку, к ней подошёл пожилой, респектабельного вида господин, представившийся историком, изучающим генеалогию знатных семей. Он задал несколько странно конкретных вопросов о её деде по материнской линии, который, как якобы выяснилось, имел какие-то давние, сомнительные деловые связи в Ост-Индии. Вопросы были заданы с извиняющейся улыбкой, но цель была прозрачна: попытаться найти пятно на её фамильной чести, какую-нибудь старую, забытую историю, которую можно было бы раздуть.
Даже её благотворительность не осталась без внимания. Священник, через которого она вела дела, как-то осторожно спросил, не испытывает ли она давления «со стороны». Он смущённо рассказал, что к нему приходил какой-то господин из «благотворительного общества», интересовавшийся, откуда у леди Блэквуд такие щедрые средства и не связаны ли они «с определёнными коммерческими интересами её супруга». Попытка была ясна: представить её помощь бедным не как доброе дело, а как способ отмывания денег или создания себе дешёвой популярности.
Каждый такой эпизод в отдельности был пустяком. Но вместе они складывались в картину методичного, всестороннего давления. Граф Рейс не просто наблюдал. Он зондировал. Искал слабые места. В их делах. В их союзниках. И особенно – в её прошлом, в её репутации, в её психологии. Он пытался понять, что за женщина стоит рядом с Домиником. Где её уязвимость? Гордость? Страх? Чувство вины перед родными? Что можно использовать как рычаг?
Вечерами, в своём кабинете, Доминик и Эвелина складывали эти пазлы вместе. На карте их врагов теперь чётко горело имя «Рейс», и от него тянулись щупальца ко всем этим мелким, досадным происшествиям.
– Он демонстрирует силу, – говорил Доминик мрачно, в очередной раз откладывая донесение о новой проволочке с документами. – Показывает, что может влиять на суды, на бизнес, на людей вокруг нас. Он не наносит смертельного удара. Он давит. Мелко, но постоянно. Чтобы мы знали, что он здесь. Что он контролирует ситуацию.
– И он изучает меня, – тихо добавляла Эвелина, чувствуя себя объектом враждебного, холодного эксперимента. – Как насекомое под лупой.
Доминик подходил к ней, брал её за руки. Его прикосновение было твёрдым, якорным.
– Он хочет найти слабость. Чтобы потом нанести удар в самое уязвимое место. Но он ошибается. – В его глазах горел знакомый стальной огонь. – Он видит в тебе мою слабость. А ты – моя сила. И мы докажем ему это. Мы заставим его жалеть, что он вообще обратил на тебя внимание.
Но пока что щупальца внимания сжимались вокруг них всё туже. Воздух был наполнен скрытым напряжением, ощущением, что каждый шаг, каждое слово отслеживаются и анализируются. Они были под прицелом самого опасного человека в королевстве. И граф Рейс только начинал свою игру.
Случай представился на ужине у маркизы Лэнгфорд, известной своим салоном, где собирались не столько для развлечений, сколько для негромких, значимых бесед в узком, избранном кругу. Вечеринка была небольшой, атмосфера – камерной и нарочито интеллектуальной. Эвелина, следуя своей роли, вела беседу с хозяйкой о новой книге по ботанике, чувствуя на себе тяжёлый, неотступный взгляд. Она знала, что он здесь. Граф Рейс прибыл позже всех, без свиты, и занял место за столом напротив, через двоих гостей. Он почти не участвовал в общем разговоре, лишь изредка вставляя лаконичные, всегда попадающие в точку реплики, которые заставляли умолкнуть спорщиков. Его внимание, однако, было приковано к ней.
После ужина, когда общество переместилось в гостиную для кофе и ликёров, маркиза Лэнгфорд, увлечённая спором о сортах чая с одним из гостей, на минуту отошла. Эвелина осталась одна у высокого окна, выходящего в ночной сад. Она как раз размышляла, как бы неприметно подслушать разговор двух чиновников у камина, когда рядом возникла тень.
– Надеюсь, вы не находите вечер чересчур утомительным, леди Блэквуд? – раздался тот самый бархатистый, полный скрытой стали голос. – Интеллектуальные собрания требуют особой выносливости. Особенно когда играешь не одну, а сразу несколько ролей.
Эвелина медленно повернулась. Граф Рейс стоял в двух шагах, держа в руке недопитый бокал бренди. Его бледно-серые глаза в свете канделябров казались почти прозрачными, лишёнными души, но не ума.
– Граф Рейс, – кивнула она с вежливой холодностью. – Напротив. Искренний интерес к предмету беседы никогда не утомляет.
– О, искренность… – он произнёс это слово с лёгкой, почти мечтательной интонацией, делая маленький глоток. – Редкая и драгоценная валюта в наших кругах. Её так часто подделывают. Иногда с таким мастерством, что даже опытный глаз может ошибиться. – Он сделал паузу, давая словам осесть. – Ваш брак, например. Многие восхищаются его… стремительностью. И последующим, столь явным укреплением положения герцога. В делах. И даже, как мне показалось, в личном плане. Вы проделали феноменальную работу.
Он смотрел на неё без улыбки, с тем же изучающим интересом, с каким разглядывал бы сложный механизм.
– Я не понимаю, к чему вы, граф, – ответила Эвелина, заставляя голос звучать ровно, хотя сердце у неё заколотилось. Он заговорил об их браке. Прямо.
– К пониманию, моя дорогая, – мягко парировал он, делая шаг ближе, но не нарушая дистанции, достаточной для приличий. – К пониманию мотивов. Ведь когда столь прагматичный человек, как герцог Блэквуд, совершает столь романтичный, на первый взгляд, поступок… ум невольно ищет расчёт. Или глубоко скрытую причину. Как, например, желание обрести не просто жену, а… союзника в определённой, давней войне. Войне, которая, увы, уже унесла одну невинную жизнь.
Он произнёс последнюю фразу почти шёпотом, но каждое слово ударило по ней, как молот. Он не просто намекал на договорной брак. Он вёл её прямо к Изабелле.
– Моя свекровь умерла давно, граф, – сказала Эвелина, делая вид, что не понимает намёка. – Это печально, но едва ли связано с нашим союзом.
Граф Рейс покачал головой с видом печального учителя, которому приходится объяснять очевидное упрямому ученику.
– Я говорю не о матери, а о сестре. Леди Изабелле. Прелестное, хрупкое создание. Её трагическая кончина оставила глубокий… шрам в душе вашего супруга. Шрам, который, как мне кажется, и определяет все его последующие действия. Даже брак. – Он пристально посмотрел на неё. – Он рассказывал вам обстоятельства? Все обстоятельства?
В его голосе прозвучала лёгкая, ядовитая нотка сомнения.
– Я знаю о его потере, – осторожно ответила Эвелина. – Это личное горе.
– Горе, которое он превратил в одержимость, – поправил её граф. Его голос потерял бархатистость, став острым и холодным, как хирургический скальпель. – Одержимость местью. И в этой игре вы, моя дорогая, занимаете очень интересную позицию. Вы искренне верите, что являетесь его партнёром? Его доверенным лицом? Или… – он сделал театральную паузу, – или вам отведена роль гораздо более утилитарная? Красивая, умная, полезная пешка, которую двигают по доске, чтобы достичь конечной цели – расплаты за сестру? Пешка, которой, возможно, даже не раскрыли все правила игры и все риски.
Он смотрел на её лицо, выискивая малейшую трещину в её уверенности.
– Вы думаете, он делится с вами всем? Всей правдой о том, что случилось той ночью? Обо всех… тёмных деталях, которые всплыли в ходе его собственного расследования? О связях, которые уходят так высоко, что даже его титул может оказаться недостаточной защитой? – Его голос стал убедительно-сочувствующим. – Или он просто использует ваш доступ, ваш ум, вашу репутацию, чтобы подобраться ближе к своей цели, не думая о том, что будет с вами, когда эта цель будет достигнута? Когда месть свершится, и его демоны будут, наконец, усыплены… что останется для вас? Пешка, выполнившая свою задачу, часто оказывается сброшенной с доски.
Каждое его слово было отравленной иглой, искусно вонзаемой в самые уязвимые места: её страх быть использованной, её сомнения в том, что Доминик открылся ей полностью, её осознание опасности, которая исходила от таких людей, как сам Рейс. Он рисовал картину, в которой она была не соратницей, а слепым орудием в руках одержимого мстителя, которое после победы будет брошено на произвол судьбы.
Эвелина стояла, чувствуя, как холод разливается по жилам, но не от страха, а от ярости. Ярости на эту манипуляцию, на эту попытку расколоть то, что они строили с таким трудом. Она взяла себя в руки. Она вспомнила глаза Доминика, когда он говорил о ней как о своей силе. Вспомнила его признания в темноте, его молчаливую опору.
Она подняла подбородок и встретилась взглядом с графом. Её глаза, которые секунду назад он, вероятно, надеялся увидеть полными сомнений, теперь горели холодным, чистым пламенем.
– Вы ошибаетесь, граф, – сказала она тихо, но так чётко, что каждое слово прозвучало как удар колокола. – Я знаю, с кем связала свою жизнь. Знаю о его боли, о его мести и о его чести. И я знаю разницу между пешкой и королевой. Пешку двигают другие. Королева выбирает свой путь сама и идёт по нему плечом к плечу со своим королём. Спасибо за беспокойство, но моё место на доске мне вполне понятно. И я не собираюсь его покидать. Теперь извините, меня ждёт супруг.
Она не стала ждать его ответа. Развернулась и пошла через гостиную к Доминику, который уже следил за ними напряжённым взглядом из-за спин кресла. Она шла, чувствуя на своей спине ледяной, оценивающий взгляд графа Рейса. Он не добился своего. Он не посеял сомнение. Но он показал свои карты. Он видел в ней ключ. И это делало её главной мишенью в его следующем ходе. Сомнения он посеять не сумел. Но расчёт его был теперь ясен как день: чтобы сломить герцога, нужно уничтожить её. Или заставить его думать, что она уничтожена.
Кабинет графа Малькольма Рейса в его лондонской резиденции не походил на рабочий кабинет. Это была скорее келья стратега или лаборатория алхимика власти. Стены, обшитые тёмным дубом, были уставлены не книгами в роскошных переплётах, а аккуратными рядами папок, каждая со своей биркой и кодом. Большой стол был завален не беспорядком бумаг, а чёткими стопками донесений, карт, финансовых отчётов. Воздух пахл старым пергаментом, сухими чернилами и холодным, безэмоциональным расчётом. Здесь не было места чувствам. Здесь рождались решения.
Сам граф стоял у высокого окна, затянутого тяжёлым бархатом, и смотрел в ночной город. Его лицо в отражении стекла было спокойным, почти отстранённым, но бледно-серые глаза, лишённые сейчас какого-либо выраженного цвета, были сосредоточены на внутренней картине, которую он выстраивал. Перед ним, чуть позади, в почтительной, но не раболепной позе, стояли двое. Один – сухопарый, с лицом бухгалтера и взглядом палача, его личный управляющий теневыми финансами, мистер Прайс. Другой – коренастый, молчаливый мужчина с обыкновенным, легко забывающимся лицом; человек, известный в определённых кругах только как «Смотритель», отвечавший за сбор информации и, при необходимости, за её радикальное «применение».
– Ваши впечатления, Прайс? – спросил граф, не оборачиваясь. Его голос был ровным, лишённым интонации.
Управляющий слегка кашлянул.
– Наши точечные воздействия сработали как диагностика, милорд. Герцог реагирует. Не паникой, что было бы глупо, а усилением защитных мер. Он переводит активы, укрепляет контракты с теми, кто ещё сохраняет лояльность. Он строит крепость. Классическая оборонительная тактика. Очень грамотная. Но… затратная. И требующая времени, которого у него, возможно, нет.
– А его… супруга? – граф произнёс это слово с едва уловимой заминкой, будто пробуя его на вкус.
– Леди Блэквуд, – вступил в разговор Смотритель. Его голос был глуховатым, безликим. – Объект сложный. Светские источники говорят о её растущем влиянии в узких кругах. Она не просто слушает. Она анализирует. Делает выводы. Её благотворительные инициативы, которые мы пытались представить как прикрытие, оказались на удивление чистыми и эффективными. Она пользуется уважением среди прислуги и мелких торговцев. Компромата в прошлом найти не удалось – провинциальное дворянство, скучное и респектабельное. Попытка дискредитации через слухи о её роли в делах герцога… встретила неожиданное сопротивление. Она сама парировала их с таким достоинством, что они начали работать на неё, создавая образ умной и преданной партнёрши.
Граф медленно кивнул, как будто получая подтверждение своим догадкам.
– И наша… личная беседа? – он наконец обернулся, и его взгляд упал на Смотрителя.
Тот почти невидимо пожал плечами.
– Неудачна. Она не поддалась на провокацию. Более того, ответила с вызовом. Не испуганная девица. Не честолюбивая интриганка. Она… верит. В него. В их общее дело. Это делает её опасной. И, что важнее, делает её ключом.
