Текст книги "Контракт для герцогини (СИ)"
Автор книги: Ада Нэрис
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)
Слово «ключ» повисло в тихом воздухе кабинета. Граф оторвался от окна и медленно прошелся к столу. Он положил кончики длинных, тонких пальцев на полированную столешницу.
– Именно так, – произнёс он, и в его голосе впервые за вечер прозвучала нота ледяного удовлетворения, почти восхищения. – Мы потратили месяцы, пытаясь найти брешь в его финансовой броне, слабое звено в его сети влияния. И мы нашли. Но это не цифры в отчёте и не подкупленный клерк. Это – она.
Он поднял глаза, и теперь в них горел холодный, аналитический огонь.
– «Лорд Без Сердца». Великолепный титул. Идеальная защита. Человек, который, казалось, не оставил в своей душе ничего, кроме жажды мести. Он был неуязвим, потому что ему было нечего терять, кроме отвлечённой идеи справедливости за сестру. Но теперь… – Граф позволил себе тонкую, безгубую улыбку. – Теперь у него есть она. И это меняет всё. Он больше не просто мститель. Он мужчина, который боится потерять. Страх – это слабость. Самая древняя и самая мощная.
Он обвёл взглядом своих подчинённых.
– Наши прежние тактики были верны, но недостаточны. Мы демонстрировали силу, дразнили, зондировали. Теперь мы знаем точку приложения давления. Атаковать его напрямую – значит вступать в затяжную, грязную войну, исход которой неясен. Он богат, умен, и у него, как выясняется, железные нервы. Но у каждого человека есть ахиллесова пята. Его пята – его чувства к этой женщине. Чувства, которые он, дурак, позволил себе развить.
Он сделал паузу, собирая мысли в безупречную, смертоносную стратегию.
– Мы меняем цель. С этого момента все наши усилия сосредотачиваются на леди Блэквуд. Не для того, чтобы убить её – это было бы слишком просто и разозлило бы его до безумия, сделало бы непредсказуемым. Нет. Наша задача – оторвать её от него. Сломать ту связь, что делает его сильным. Мы сделаем это тремя путями.
Он поднял палец.
– Первое: дискредитация. Но не грубая. Изящная. Нужно создать ситуацию, где её репутация будет запятнана не слухами, а якобы неопровержимыми фактами. Подбросить улики, сфабриковать свидетелей, которые поставят под сомнение её моральный облик или, что ещё лучше, её лояльность мужу. Чтобы даже он, в глубине души, начал сомневаться. Чтобы этот их «идеальный союз» дал трещину изнутри.
Второй палец.
– Второе: изоляция. Нужно отрезать её от источников силы. Обесценить её вклад. Пусть её благотворительность столкнётся с непреодолимыми препятствиями по нашей вине. Пусть её светские связи оборвутся из-за скандалов, которые мы же и инсценируем. Пусть она почувствует себя одинокой, бесполезной, бременем для него. Чтобы она сама начала отдаляться, думая, что защищает его.
Третий палец встал с особой, холодной решимостью.
– И третье, крайняя мера: физическое устранение из игры. Не убийство. Похищение. Исчезновение. Чтобы он не знал, жива она или мертва. Чтобы он месяцами метался в бесплодных поисках, истощая ресурсы, теряя рассудок от неизвестности и чувства вины. Чтобы мы могли диктовать ему условия в обмен на намёк на её безопасность. Чтобы сломать его не как врага, а как человека.
Граф опустил руку. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем массивных напольных часов.
– Она – его сердце, которое он глупец выставил наружу, – заключил граф, и его голос стал тише, но от этого не менее страшным. – Мы не станем бить в броню. Мы пронзим это сердце. И когда он, «Лорд Без Сердца», впервые за много лет закричит от настоящей, живой боли… тогда он станет сговорчивым. Тогда он отдаст всё, что у него есть, включая своё молчание и своё поражение. Включая память о сестре. Всё, лишь бы вернуть то, что он, как ему кажется, любит.
Он кивнул своим людям.
– Разработайте планы по всем трём направлениям. Я хочу видеть варианты через неделю. Действуйте тихо. Точечно. И помните: наша цель теперь не герцог. Наша цель – его слабость. Его уязвимость. Его жена. С этого момента война становится личной для него. И в этом – его поражение.
Мистер Прайс и Смотритель молча поклонились и вышли, растворившись в тёмных коридорах особняка. Граф Рейс снова остался один. Он подошёл к окну, глядя на огни Лондона, и в его бледных глазах отразилось холодное, безжалостное удовлетворение. Он нащупал пульс врага. И этот пульс бился в груди молодой женщины с ясным взглядом и твёрдой волей. Теперь оставалось только нажать.
Глава 22
Бархатная пустота, в которой привык существовать лорд Себастьян Блэквуд, начала неумолимо сжиматься, превращаясь из комфортной подушки в удушающую удавку. Всё началось с лёгкого, почти изящного дефицита. Потом дефицит этот перерос в дыру. А теперь дыра зияла, как провал в полу роскошного будуара, грозящий поглотить всё: его будуар, его будущее, его саму иллюзию беззаботного существования.
Причины были банальны, как мир: карты. Не просто карты, а та особая, головокружительная атмосфера мужских клубов, где ставки измерялись не деньгами, а самоуважением, где проигрыш пачки банкнот был менее позорен, чем отказ от повышения ставки. Были скачки. Быстрые лошади с непредсказуемым нравом и ещё более непредсказуемыми коэффициентами. Были улыбки, дорогие духи и алчные глазки актрисок из «Ковент-Гардена», каждая из которых была уверена, что именно она станет его спасительницей и, конечно, законной женой богатого лорда. А ещё были вещи. Прекрасные, блестящие вещи: часы, табакерки, трости с набалдашниками из слоновой кости, которые просто просились в его коллекцию.
Он жил на щедрое, но отнюдь не безграничное содержание, которое Доминик, со свойственной ему ледяной пунктуальностью, перечислял ему каждый квартал. Содержание, рассчитанное на жизнь богатого холостяка, но не игрока и коллекционера страстей. Себастьян всегда считал, что его обаяния, его связей, его фамилии достаточно, чтобы кредиторы терпели. И они терпели. Долго. Пока сумма не перевалила за ту грань, где даже самое почтительное отношение к титулу «младший брат герцога Блэквуда» перевешивалось холодной арифметикой.
Первым звоночком стал не грубый вышибала, а визит мистера Флетчера. Мистер Флетчер был человеком в безупречном сюртуке, с манерами не хуже, чем у самого Себастьяна, и с глазами, похожими на две стальные пуговицы. Он представлял «Консолидированную трастовую компанию». Он не требовал, он «вежливо напоминал» о просроченных обязательствах. Сумма, которую он назвал, заставила Себастьяна похолодеть внутри, но внешне он лишь презрительно усмехнулся.
– Не беспокойтесь, дорогой мой. Следующий перевод от брата…
– К сожалению, – мягко перебил Флетчер, – сроки уже истекли. Мои принципалы проявляли исключительное терпение. Теперь они просят… определённости.
Себастьян отмахнулся. Нашел деньги. Продал пару картин из своей квартиры (не фамильных, своих), заложил изумрудную булавку. Заткнул одну дыру. Но на его горизонте уже маячили другие кредиторы: владелец игорного клуба «Фаро», ростовщик, ссудивший ему крупную сумму под неофициальный залог будущих доходов с имения (которым он, увы, не распоряжался), ювелир…
А затем терпение лопнуло. Мистер Флетчер явился снова, но на этот раз не один. С ним был другой господин – молчаливый, с лицом, не оставляющим в памяти никакого следа. Флетчер был по-прежнему вежлив, но его вежливость стала тонкой, как лезвие бритвы.
– Лорд Себастьян, ситуация стала критической. Мои принципалы не могут далее нести убытки. Они просили передать вам ультиматум. Полное погашение долга в течение семи дней. Или… – он сделал паузу, давая Себастьяну почувствовать вес этого «или», – или они будут вынуждены обратиться за взысканием через суд. Публично. Ко всему вашему имуществу будет наложен арест. И, что, полагаю, для вас существеннее, об этом станет известно вашему брату. И всему свету.
У Себастьяна перехватило дыхание. Суд? Арест? Публичный скандал? Доминик… холодная ярость Доминика была страшнее любого суда. А потеря лица в свете, где он был всеобщим любимцем и остряком, означала социальную смерть. Он почувствовал, как липкий, противный страх заползает ему под кожу.
– Вы не можете… У меня нет таких денег! Вы же знаете! – его голос прозвучал сдавленно, почти панически.
Именно тогда молчаливый господин, до сих пор бывший лишь тенью, сделал шаг вперёд. Он не улыбнулся. Его лицо оставалось каменным.
– Есть альтернатива, – произнёс он голосом без интонации, будто диктуя погоду. – Мои наниматели понимают, что благородные господа иногда оказываются в… стеснённых обстоятельствах. Деньги – не единственная валюта. Иногда ценность представляет информация.
Себастьян замер, уставившись на него.
– Информация? Какую информацию я могу…
– Вы – брат герцога Блэквуда, – сухо прервал его незнакомец. – Вы вращаетесь в его доме. Видите его новую супругу. Слышите разговоры. Вам известны его привычки, его распорядок, его… слабости. Моим нанимателям такая информация интересна. Для их собственных деловых расчётов, разумеется.
В мозгу у Себастьяна всё смешалось: страх позора, ярость от унижения, отчаянная надежда на спасение. Они просили его шпионить за своим же братом? Это было… низко. Опасно. Но скандал, разорение, гнев Доминика были ещё страшнее.
– Я… я не шпион, – пробормотал он, но в его голосе уже не было прежней уверенности.
Мистер Флетчер снова вступил в разговор, его тон стал почти задушевным.
– Кто говорит о шпионаже, милорд? Речь идёт о… взаимовыгодном сотрудничестве. Вы делитесь тем, что и так знаете – светскими сплетнями, наблюдениями. Ничего, что могло бы нанести ущерб герцогу. Просто… детали. А мы, в свою очередь, забываем о долге. Более того, мы могли бы рассмотреть возможность предоставления вам новой, небольшой кредитной линии. Чтобы вы могли… восстановить свои позиции.
Это была золотая удавка. Искушение было чудовищным. Избавиться от кошмара долгов. Получить новые деньги. И всё это в обмен на какие-то «наблюдения». Он ведь и правда ничего страшного не знал. Он мог говорить об Эвелине, о её поездках, о том, как брат смотрит на неё… это же мелочи. Ничего существенного.
Он чувствовал, как его принципы, и без того не слишком крепкие, трещат и крошатся под тяжестью страха и соблазна.
– О каких… деталях идёт речь? – спросил он, и его собственный голос показался ему чужим, полным предательской надежды.
Молчаливый господин вынул из внутреннего кармана сложенный листок.
– Небольшой список вопросов. Для начала. Расписание леди Блэквуд. Маршруты её поездок. Имена её доверенных служанок. Места, которые посещает герцог вдали от посторонних глаз. Всё просто. Ничего такого, чего вы бы не могли узнать, просто будучи внимательным братом.
Себастьян взял листок. Его пальцы дрожали. Он смотрел на аккуратные строчки, и каждая из них была ступенькой в пропасть, из которой, как ему казалось, был только один выход. Он ненавидел себя в эту минуту. Но ненавидел ещё сильнее мысль о нищете и позоре.
– Хорошо, – выдохнул он, не глядя в глаза посланцам. – Я… я подумаю. Дам вам что-нибудь.
Они ушли, оставив его наедине с тишиной его изысканного будуара, которая теперь звенела не музыкой легкомыслия, а ледяным эхом его собственного падения. Дыра в кармане оказалась лишь верхушкой айсберга. Настоящая бездна открывалась у него в душе. И он уже сделал первый шаг к её краю.
Давление оказалось не грубым, а изматывающе-навязчивым. Оно не приходило с угрозами, а тихо витало в воздухе, как запах тления. Через два дня после разговора Себастьяну доставили изящный, но без подписи, билет в ложу на премьеру новой французской комедии – ту самую, на которую невозможно было попасть. Приглашение было явно от «них». Он понимал, что это не подарок, а напоминание: мы следим, мы ждём, мы можем дать приятное… но можем и отнять всё.
Он пошёл. И в антракте, когда он вышел в фойе, рядом с ним, словно из воздуха, материализовался мистер Флетчер. Он был любезен, говорил о спектакле, но его стальные глаза безошибочно выдавали деловую цель визита.
– Наши принципалы надеются, что вы уже обдумали наше предложение, лорд Себастьян. Они были бы очень… признательны за малейший знак доброй воли.
Себастьян пробормотал что-то невразумительное, чувствуя, как галстук душит его. Флетчер кивнул, как будто удовлетворившись, и прошептал на прощание: «Завтра, в три, в «Серебряном лебеде». Там вас будет ждать друг. Просто побеседуете».
«Серебряный лебедь» был не клубом и не таверной, а уютным, дорогим заведением с отдельными кабинетами для приватных бесед. В назначенный час Себастьяна проводили в затемнённую комнату, где за столом, уставленным бутылками дорогого кларета и закусками, его ждал не молчаливый незнакомец, а сам мистер Флетчер и ещё один человек – грузный, с добродушным лицом и хитрыми глазками, представившийся как «мистер Браун, деловой партнёр».
– Лорд Себастьян! Какая честь! – воскликнул Браун, наливая ему бокал до краёв. – Мы здесь не для скучных дел, а чтобы познакомиться! Слышали о вашем безупречном вкусе в винах…
Это была ловушка, но ловушка, устланная бархатом. Они не спрашивали ни о чём напрямую. Они просто поили его. Хвалили его остроумие, его светский лоск, поддакивали его язвительным замечаниям о политиках. Бокал следовал за бокалом. Горьковато-сладкий херес, затем креплёный портвейн, затем коньяк, который лился, как вода. Под действием алкоголя страх и осторожность Себастьяна начали таять, уступая место раздутому самомнению и желанию блеснуть. Он чувствовал себя среди «своих» – таких же циников, ценителей жизни, понимающих, что всё в этом мире имеет цену.
– Ваш брат, герцог, – томно произнёс Браун, делая очередной тост, – человек серьёзный. А его новая супруга… прелесть! Такая деятельная! Слышал, она даже бедных в приютах навещает. Не опасно ли это в наше неспокойное время?
– О, Эвелина! – фыркнул Себастьян, уже изрядно навеселе. Его язык развязался. – Добрая душа, да. Каждую среду и пятницу, как часы, ездит в свой приютчик на Олд-стрит. Бедняжки, должно быть, скучают без её наставлений. – Он хохотнул, довольный своей шуткой.
– В среду и пятницу? – переспросил Флетчер, наливая ему ещё. – Постоянно? Интересно, как она туда добирается? В нашей части города грабежи не редкость.
– Пф! – махнул рукой Себастьян. – Доминик её, конечно, сторожит. Та же карета, что и у него, старая герцогская берлина, тёмно-бордовая, с гербом на дверце. И пара всадников всегда с ней. Хотя, – он понизил голос, словно делясь пикантной тайной, – всадники-то есть, но не те, что раньше. После той истории с осью он сменил почти весь эскорт. Новые лица. Не знаю уж, лучше ли они.
Флетчер и Браун переглянулись. Информация о графике, карете и перемене охраны была именно тем, что нужно для организации «несчастного случая» или похищения. Но они не проявляли особого интереса, лишь кивали, подливая ему.
– А сам герцог? – плавно перевёл тему Браун. – После такого удара по нервам, наверное, любит уединиться? Отдохнуть от городской суеты?
– Доминик? – Себастьян хмыкнул, осушая бокал. Вино и коньяк сделали своё дело – все барьеры рухнули. – Он всегда был отшельником. Особенно после Изабеллы. Помню, раньше он сбегал в тот свой старый охотничий домик в Нортвуде. Туда, в лесную глушь. Говорил, там лучше думается. Не знаю, ездит ли сейчас… С этой своей Эвелиной, наверное, забыл дорогу. – Он усмехнулся, но в усмешке звучала горькая нота зависти. – А место там, между прочим, глухое. Только старый сторож, полуслепой. Если что случится – кричи не кричи.
Он произнёс это в пьяном бреду, просто чтобы поддержать разговор, чтобы показать, что он в курсе семейных тайн. Он и вполовину не осознавал вес своих слов. Для него «охотничий домик» был просто старым, заброшенным поместьем, символом мрачного уединения брата. Он понятия не имел, что за годы, прошедшие со смерти Изабеллы, Доминик превратил это глухое, никому не известное место в одну из своих главных тайных баз. Там хранились самые чувствительные документы, там останавливались его самые доверенные курьеры, там был оборудован потайной архив, куда не ступала нога постороннего с тех самых пор, как был повешен последний охотничий трофей.
Флетчер едва заметно кивнул Брауну. Рыба клюнула на самую ценную наживку. Они получили не просто расписание прогулок – они получили ключ к самому скрытому убежищу герцога, место, которое тот считал безопасным.
– На Нортвуд? – с поддельным удивлением переспросил Браун. – Далековато. И, говорите, глухо. Наверное, герцог ценит уединение. Ну что ж, лорд Себастьян, вы невероятно интересный собеседник! Ещё по одной, за ваше здоровье и за… плодотворное сотрудничество!
Они выпили. Себастьян, уже едва сидящий в кресле, бормотал что-то бессвязное. Его миссия была выполнена. Он «просто побеседовал». Он передал «незначительные детали». Он не знал, что только что подписал смертный приговор доверию брата и, возможно, поставил под прямой удар жизнь Эвелины и безопасность всего дела Доминика. Он продал не сплетни. Он продал координаты тыловой крепости, даже не подозревая о её существовании.
Когда его, совершенно пьяного, вывели к ожидавшему его наёмному экипажу (его собственный кучер был давно отпущен), мистер Флетчер сунул ему в карман сюртука толстый конверт. Не с долговыми расписками – с новыми, хрустящими банкнотами. Аванс. Плата за «плодотворную беседу».
На следующий день, мучаясь жестоким похмельем и смутным, но гнетущим чувством стыда, Себастьян нащупал в кармане конверт. Он не помнил, как он там оказался. Он открыл его, увидел деньги, и его тошнота усилилась. Он хотел выбросить их, сжечь… но не смог. Дыра в кармане по-прежнему зияла. А эти деньги… они были так кстати. Он заглушил остатки совести ещё одним стаканом виски, убеждая себя, что ничего страшного не произошло. Он же просто поболтал с приятными людьми. О чём тут беспокоиться?
Но в глубине души, в том уголке, который ещё не был полностью затоплен цинизмом и страхом, холодный червь сомнения уже начал свою работу. Он совершил роковой шаг. И обратной дороги не было.
Глава 23
Сообщение пришло в час, когда город только начинал погружаться в предрассветную дрёму. Не через обычные каналы – не с нарочным от Лоуренса, не в зашифрованном письме, доставленном известным курьером. Оно пришло через запасной, крайне редко используемый и известный лишь горстке самых проверенных людей канал: маленькую, незаметную кондитерскую в районе Сохо, владелец которой был должен Доминику старую, не денежную, а жизненную услугу.
Посыльный, перепуганный подросток, доставил в особняк Блэквуд простой, грубо запечатанный конверт без маркировки. Лоуренс, уже проснувшийся, как всегда, первым, принял его, вскрыл и, пробежав глазами несколько строк, побледнел. Он немедленно поднялся в спальню хозяина.
Доминик, чутко спавший в последнее время, проснулся от тихого стука ещё до того, как Лоуренс переступил порог. Он сидел на кровати, когда секретарь вошёл, и по выражению его лица мгновенно понял – случилось что-то из ряда вон выходящее.
– Что такое? – спросил он тихо, чтобы не разбудить Эвелину, спавшую рядом.
Лоуренс протянул ему листок. Бумага была дешёвой, почерк – нервным, угловатым.
«Срочно. В Нортвуд доставлен У. Гловер, бывший главный бухгалтер Кэлторпа. В панике, утверждает, что у него полный комплект книг и расписок, доказывающих прямые переводы на Рейса через подставные компании за последние пять лет. Боится за жизнь. Говорит, будет ждать только вас. Лично. До рассвета. После – уедет или его найдут. Ключевое слово: “Аве Мария”».
Доминик прочитал сообщение дважды. Каждая строка кричала об опасности. Всё было слишком удобно. Слишком вовремя. Слишком… нарисовано. Перебежчик, появляющийся именно в его тайном убежище, о котором знали единицы. Панический посыл, требующий его личного присутствия. Срочность, не оставляющая времени на проверку.
– Источник? – отрывисто спросил он, уже вставая и натягивая халат.
– Кондитерская “У Мэри”. Принёс мальчишка-разносчик. Говорит, передал какой-то мужчина в плаще, дал шиллинг, чтобы доставить сюда немедленно. Никакого описания.
– “У Мэри”… – Доминик провёл рукой по лицу. Этот канал он использовал лишь однажды, много лет назад, чтобы передать предупреждение человеку, скрывавшемуся от своих же соратников. Он считал его чистым. Но кто-то мог выследить его. Или сам владелец мог быть перекуплен.
Сомнения роились в его голове, холодные и тяжёлые. Это была классическая приманка. Но… что, если это правда? Имя Гловера фигурировало в его досье как человека, близкого к Кэлторпу, но не замешанного в самых тёмных делах. Если у него действительно были книги… это могло быть тем самым неоспоримым, документальным доказательством, которое он искал все эти годы. Связью, которую нельзя было оспорить в суде. Ключом к уничтожению Рейса.
Он подошёл к окну, глядя на тёмные очертания спящего города. Риск был чудовищным. Это могла быть ловушка. Но если это была правда, и он упустит этот шанс из-за трусости… Гловера могли найти и убить. Доказательства могли быть уничтожены. Война затянулась бы на годы, если не навсегда. А с каждым днём Эвелина оставалась под прицелом.
Его разум, отточенный годами стратегической игры, взвешивал все «за» и «против». Приманка была очевидной. Но иногда противник настолько уверен в своей хитрости, что использует правду как лучшую приманку. Что, если Рейс, понимая, что Гловер сбежал, сам инсценировал эту «утечку», чтобы заманить его в ловушку, но при этом Гловер и доказательства – реальны? Что, если он играет на его желании получить эти бумаги любой ценой?
Он повернулся к Лоуренсу.
– Немедленно отправь двоих самых незаметных людей в кондитерскую. Пусть выяснят, кто оставил письмо. Незаметно. И проверь через другие каналы – было ли что-то слышно о бегстве Гловера? Любая информация, даже слух.
– Это займёт время, ваша светлость, – тихо сказал Лоуренс. – А в письме сказано «до рассвета».
– Я знаю, – сквозь зубы произнёс Доминик. Он чувствовал, как в груди разгорается знакомое, холодное пламя азарта, смешанное с леденящим страхом. Это была ставка ва-банк. Он ненавидел такие ставки. Он предпочитал контроль. Но контроль здесь был иллюзией.
Он мог не ехать. Остаться в безопасности, продолжить свою методичную, медленную войну. Но тогда тень Рейса навсегда нависла бы над ними. Эвелина никогда не была бы в безопасности. А он – он никогда не смог бы жить с мыслью, что из-за его осторожности ускользнул шанс положить конец кошмару.
Он сжал кулаки, ощущая, как старые шрамы на плече ноют от напряжения.
– Готовь карету. Не герцогскую. Ту, простую, наёмную, что стоит в конюшне на такие случаи. И эскорт. Не явный. Пусть двое едут с нами внутри, ещё трое – на расстоянии, прикрывая с флангов. Все вооружены. И скажи Стивенсу, чтобы он собрал свою группу и выдвигался к Нортвуду другой дорогой. Пусть ждут в полумиле от домика в полной готовности. Никаких сигналов, если не будет моей команды или явного нападения.
– Вы… вы едете, ваша светлость? – в голосе Лоуренса прозвучала неподдельная тревога.
– У меня нет выбора, – сухо ответил Доминик. – Если это правда – мы выигрываем всё. Если это ловушка… – он сделал паузу, и его глаза стали ледяными, – то мы, по крайней мере, вынудим их показать свои карты. И будем готовы. В любом случае, ждать и ничего не делать – худший из вариантов.
Он уже повернулся, чтобы разбудить Эвелину и коротко объяснить ситуацию, когда его взгляд упал на её спящее лицо, безмятежное в мягком свете ночника. Сердце сжалось. Он везёт её в самое сердце бури. Но оставить её здесь одну, зная, что Рейс уже мог пустить в ход свои щупальца… это было ещё страшнее. Он должен был держать её рядом. Под своим защитным крылом, даже если это крыло сейчас вели прямиком в западню. Он не мог рисковать упустить такой шанс. И не мог рисковать ею. Даже если оба эти риска вели их в одно и то же, тёмное место под названием Нортвуд.
Он разбудил её мягко, но решительно. Лёгкое прикосновение к плечу, тихое произнесение её имени. Эвелина открыла глаза мгновенно – в последние недели и месяцы даже во сне часть её сознания оставалась настороже. Она увидела его лицо, освещённое тусклым светом свечи в руке Лоуренса, который уже удалился, чтобы отдать приказы. На его лице не было ни паники, ни страха, но была та самая стальная, собранная напряжённость, которую она узнала ещё в первые дни их знакомства, но теперь читала в ней гораздо больше: расчёт, холодную ярость и глубинную тревогу.
– Что случилось? – спросила она, уже садясь на кровати, её голос был хриплым от сна, но ум прояснялся с каждой секундой.
Он коротко, без прикрас, изложил суть: срочное сообщение, перебежчик в Нортвуде, возможные доказательства против Рейса, явный риск ловушки, его решение ехать.
– Я еду с тобой, – сказала она, не как вопрос, а как констатацию факта, ещё до того, как он закончил.
Доминик, уже натягивавший тёмный, простой камзол поверх рубашки, замер.
– Нет. Это слишком опасно. Ты останешься здесь. Лоуренс и охрана будут с тобой.
Он произнёс это привычным тоном приказа, тем самым, который действовал безотказно в начале их знакомства. Но сейчас этот тон наткнулся на стальную стену её воли.
– Нет, – повторила она уже твёрже, вставая с кровати и накидывая на плечи шёлковый пеньюар. – Это именно та ситуация, где мое присутствие может быть решающим. В сообщении говорится о перебежчике, который в панике. Если это женщина – а бухгалтер Кэлторпа мог сбежать с женой или любовницей, – моё присутствие может её успокоить. Мужчина в твоём… стиле, – она слегка улыбнулась, но в улыбке не было веселья, – может её напугать до немоты. А если это ловушка, то вдвоём мы заметим больше. Два взгляда, два ума. Ты сам говорил, что я вижу то, что ты пропускаешь.
– Это не игра в наблюдения, Эвелина! – его голос прозвучал резче, чем он планировал. В нём прорвалось наружу то самое глубинное, животное беспокойство за неё, которое он так тщательно подавлял. – Это может быть засада. Перестрелка. Похищение. Я не могу подвергать тебя такому риску.
– А я не могу сидеть здесь и ждать! – в её голосе впервые зазвучали нотки страсти, но не истерики, а той самой железной решимости, что так роднила её с ним. – Ждать, не зная, что с тобой. Представлять самое худшее. Ты думаешь, это безопаснее? Это пытка. И кроме того, – она сделала шаг к нему, глядя ему прямо в глаза, – подумай логически. Если это ловушка, и они хотят нанести удар, где они попытаются это сделать? Здесь, в особняке, который мы укрепили, или в глухом лесу, куда ты везешь лишь часть охраны? Разделяя нас, мы становимся слабее. Вместе – мы сильнее. Мы команда. Или ты всё ещё считаешь меня слабым звеном, которое нужно прятать?
Последний вопрос повис в воздухе, острый как бритва. Он ударил точно в цель. Он больше не мог считать её слабым звеном. Она доказала обратное слишком много раз. Она была его партнёром. Его соратником. Его… всем. И именно поэтому мысль о том, чтобы везти её в возможный ад, сводила его с ума.
Он отвернулся, сжимая пальцы на спинке стула так, что костяшки побелели.
– Ты не понимаешь… – начал он, но голос его сорвался. – Если с тобой что-то случится… я…
Он не смог договорить. Эта фраза, это признание уязвимости, было страшнее любой опасности. Эвелина подошла к нему, положила руку на его сжатый кулак.
– Я понимаю, – сказала она тихо. – Потому что чувствую то же самое. Именно поэтому я должна быть рядом. Чтобы смотреть тебе в спину. В буквальном смысле. Чтобы знать, что ты жив. И чтобы ты знал, что я жива. Мы либо выберемся из этого вместе, либо не выберемся вообще. Но разлучать нас сейчас – самая большая ошибка.
Он поднял на неё глаза. В них бушевала война: старый инстинкт командира, привыкшего единолично принимать решения и нести всю тяжесть риска, и новое, всепоглощающее чувство, которое говорило, что она права. Что их сила – в единстве. Что приказать ей остаться – значит не защитить её, а предать то доверие и то партнёрство, что они выстрадали.
Лоуренс, появившись в дверях, прервал это напряжённое молчание.
– Карета и люди готовы, ваша светлость. И… у нас есть ответ из кондитерской. Никто не видел, кто оставил письмо. Хозяин утверждает, что обнаружил его на прилавке утром.
Это было последним гвоздем. Анонимность лишь подтверждала подозрения о ловушке. Но и не отменяла возможности правды.
Доминик вздохнул. Это был не вздох поражения, а тяжёлый, осознанный выдох человека, принимающего судьбоносное решение.
– Хорошо, – произнёс он, и его голос снова стал ровным, командным, но теперь в нём не было прежней отстранённости. Была принятая реальность. – Готовься. Одевайся во что-то тёмное, тёплое и не стесняющее движений. Быстро.
Он не сказал «ты права». Не сказал «я согласен». Он просто отдал приказ, в котором уже заключалось её включение в операцию. Эвелина кивнула, не тратя времени на слова, и быстро направилась к своему будуару.
Через пятнадцать минут они спускались по задней лестнице, ведущей в частный двор и конюшни. На Эвелине было простое тёмно-серое шерстяное платье, поверх – тёмный плащ с капюшоном. Волосы она убрала в тугой пучок. Она выглядела не герцогиней, а… кем-то вроде экономки или компаньонки. Доминик, в своей простой одежде, был почти неузнаваем. У выхода их ждала неказистая, закрытая карета с потускневшей краской. Рядом – двое крепких мужчин в одежде возчиков, но с твёрдыми, внимательными лицами.
Перед тем как войти в карету, Доминик на секунду задержал её за локоть.
– Слушайся меня беспрекословно, – сказал он тихо, но с такой силой, что это не было просьбой. – Если я сказу «ложись» – ты ложишься. Если скажу «беги» – ты бежишь, не оглядываясь. Никаких вопросов, никаких споров. Договорились?
В его глазах горело не приказание хозяина, а мольба любящего человека.
– Договорились, – так же тихо ответила она. – Но то же самое и с тобой. Если я замечу что-то… ты должен будешь прислушаться.
Он кивнул, коротко. Это был их новый контракт. Контракт равных на поле боя.
Они вошли в карету. Дверца захлопнулась, и деревянный ящик на колёсах тронулся в предрассветную тьму, увозя их из относительной безопасности каменных стен в зыбкую, непредсказуемую опасность леса. Доминик сидел напротив неё, его профиль вырисовывался на фоне тёмного окна. Он смотрел вперёд, но его рука лежала на сиденьи между ними, ладонью вверх. Бессознательный жест. Приглашение. Или потребность в подтверждении.
Эвелина положила свою руку в его. Его пальцы сомкнулись вокруг её пальцев, крепко, почти болезненно. Они не говорили. Не нужно было слов. Они сделали свой выбор. Роковой. Вместе. И теперь им предстояло пожинать его плоды – будь то победа или гибель. Карета катилась по спящим улицам, увозя их навстречу рассвету, который мог стать для них как последним, так и первым по-настоящему светлым днём.
